Бунтари. Сумерки Бакумацу

Затем пошли слухи: Сёину грозит казнь. В Сакураде шёпотом, за закрытыми фусума, обменивались домыслами:

– Это Дэнматё. Под пытками он мог сознаться в чём угодно.

– Сёин не из тех, кто сдаётся.

– Он слишком прямолинеен, чтобы молчать, где следовало бы.

– Он уже стоял на краю. Может, и на этот раз уцелеет.

Разговоры и догадки обволакивали резиденцию Тёсю едким, липким туманом. Но вскоре пришло письмо из тюремного управления. Лаконичное и беспощадное:

«Заключённый Ёсида Торадзиро, задержанный по подозрению в государственной измене, признан виновным и подлежит смертной казни через отсечение головы. Приговор будет приведён в исполнение до конца месяца. Дата исполнения будет объявлена дополнительно».

Каждый из Тёсю, кто услышал это, сам ощутил себя приговорённым. Обитатели Сакурады избегали встречаться взглядами. Разговоры свелись к минимуму. Даже звон разбитого кувшина в одной из комнат прогремел с угрожающим гулом.

Весть застала Такасуги на пороге отъезда. Вещи были собраны. Он сидел в своей опустевшей комнате, понурив плечи, точно подрубленный молодой клён.

Казнь…

Сёин – человек, чья речь зажигала молодые сердца, чьи слова весили больше, чем приказы, – будет казнён.

Такасуги встал, взял мешочек с деньгами. Без оружия, без накидки, не сказав никому ни слова, он вышел на улицу, неловко ступая по грязи, и двинулся к Дэнматё. Он не знал, позволят ли ему увидеться с учителем. Но не идти не мог.

Тюрьма Дэнматё, обнесённая насыпной стеной и окружённая рвом, походила на зловещую крепость. Она занимала два квартала в Нихонбаси. От главных ворот тянулся зловонный запашок – гнили головы казнённых заговорщиков, выставленные на обозрение. Каждая обозначена табличкой. Такасуги помнил, совсем недавно он видел здесь головы отца и сына Угаи Китидзаэмона и Кокити, заведовавших Киотской резиденцией Мито; Тинотэ Ёноскэ, чиновника Мито, Идзуми Кинаи, вассала придворной семьи Сандзё, Райя Микисабуро, конфуцианского учёного из Киото, и Хасимото Санайя – западника из княжества Этидзэн. Неужели учителя тоже постигнет сей позор?

Такасуги запросил свидание – ему отказали. С осуждёнными на казнь встречаться не полагалось. Тогда Такасуги потребовал встречи с начальником тюрьмы.

– Похоже, постановление о казни задержалось в пути, – заявил он и выложил золотые монеты.

Начальник тюрьмы пожевал губу, сгрёб монеты и вышел. Через некоторое время в канцелярию явился тюремный надзиратель, ведя за собой Сёина. Следом за ними – писарь. Такасуги замер. Прежде они виделись у тюремного коридора. Сёина было не разглядеть за частой вертикальной решёткой. Учитель стал бледнее тени. Тощий, серый, Сёин еле держался на ногах. Тело покачивалось, как стебель на ветру. Только глаза по-прежнему светились неведомым глубинным светом. Верно говорят: в Дэнматё умирают по частям…

Сёина усадили на циновку. Тюремный писарь устроился за ширмой. Надзиратель застыл позади заключённого, зорко наблюдая за свиданием.

– Знаешь, я считал птиц, – сказал Сёин с детской интонацией. – Их было три. Одна собралась за моря, но её поймали. Этот проступок ей не простили.

Он взглянул на Такасуги с лёгкой, чуть растерянной улыбкой:

– Ты пришёл. Это хорошо. Знаешь, по ночам воет крыса. Говорит, что хризантемы за стеной больше не цветут. А я ей не верю. Крысы на то и воют, чтобы внушать страх.

Надзиратель хмыкнул. Писарь что-то записал. Такасуги не шевелился, он не понимал, что происходит.

– Мне уже не холодно, – продолжил учитель. – Я пишу стихи, чтобы согреться. Вот, прочти.

Он протянул тряпицу. Такасуги взял и развернул. Кровью было выведено:

– Глупости, конечно, – сразу добавил учитель. – Но, если долго не говорить серьёзно, тебя перестают слушать всерьёз. Так ведь?

Такасуги сжал тряпицу в кулаке. Хотел заговорить, но Сёин опередил, сказав тем же безмятежным тоном:

– Не горюй. Это заразно. Лучше займись семенами, что я посеял под соснами. Им нужно прорасти. Не спеши. Тогда урожай будет добрый. Самыми плодоносными будут те, что пробиваются сквозь глину.

Такасуги стиснул кулаки под рукавами. Он понял: это не бессвязный поток образов. Это иносказание. Три птицы – Ёсида, Кацура и Курухара, собравшиеся тайно отплыть за границу в первом году Ансэй44. Из них лишь Сёин тогда попал на судно и был схвачен. Хризантемы – императорский дом. Крыса – тайро Ии. А семена – они, ученики Школы под соснами.

Сёин продолжал уже строже:

– Возвращайся в Хаги. Покорно. Без гнева в сердце. Не скорби. В трауре – бессилье. А ты должен быть как стрела – быстр и остёр.

Надзиратель подал знак. Время свидания истекло.

Сёин наклонился к Такасуги и быстро, почти шёпотом произнёс:

– Знаешь, почему они меня убьют? Не за бунт в полях. И не за письма. За то, что я читаю сердца и смотрю за горизонт. Там, наверху, не прощают того, кто видит дальше.

– Довольно! – оборвал надзиратель. Он грубо поднял Сёина за плечо.

У боковой двери Сёин обернулся. Его лицо на миг вновь стало цельным, сосредоточенным и пугающе ясным:

– Если кто спросит… скажи, я простил их. Какая теперь разница. Прощай!

Такасуги дрожал. Он не дал слезам опалить щёки и позорно сорваться на крысиные подстилки. Ни звука. Ни намёка на слабину.

Дверь за Сёином затворилась. Такасуги не остался ни на миг. Он вылетел из Дэнматё, как выпущенная стрела, и остановился только за городской чертой, на пустоши. Вдалеке мелькали огни Ёсивары.

Такасуги заорал что есть мочи – рвано, без слов, как зверь.

Он узрел учителя перед шагом в вечность, но кто это был? Безумец или пророк? Такасуги терялся с ответом.

***

К середине десятого месяца театральный квартал Сарувака-тё вновь оживился. Началась суета перед новым сезоном: сочинители искали труппы, а труппы – сочинителей. В союзе они старались пристроить свои постановки в какой-нибудь из трёх официальных театров. Кто не преуспевал, довольствовался временными сценами при храмах или выступал прямо на улицах Асакусы и Канды.

Кодзиро, обозлённый на Сузу, отчаянно пытался найти себе новых компаньонов. Без Мизумото труппа развалилась, а прибиться к другой оказалось труднее, чем он рассчитывал. Обычно заводил знакомства и договаривался Мизумото, а Кодзиро только сочинял. Располагать к себе людей оказалось трудным искусством. Кодзиро выбрал единственный понятный ему метод: щедро платить за еду и выпивку, чтобы его хотя бы согласились выслушать.

В течение трёх вечеров половина денег, полученных от Такасуги, была истрачена, а толку не было. Новые сюжеты не увлекали. Старые пьесы вызывали молчаливые ухмылки.

Кодзиро бродил по Асакусе, перебирая идеи: что выстрелит в новом сезоне? Чего хочет публика?

Вдруг – шум, крики. Кодзиро присмотрелся: впереди, у питейной дрались.

«О! Неплохая завязка!» – смекнул он и подбежал посмотреть.

На раскисшем песке двое лупили третьего. Тот отбивался и хохотал, выкрикивая:

– Ещё! Ещё давай! Размазня!

Губа у забияки была разбита, глаза опухли, из носа сочилась кровь, а он продолжал задираться.

Наконец истязателям надоело. Они схватили его за грудки, швырнули в канаву, отряхнулись и ушли обратно в питейную.

– Трусы! Слабаки! – донеслось из канавы. – Вам самурая не одолеть! Никогда!

«Самурая?» – удивился Кодзиро. Толпа зевак начала расходиться. Он подошёл поближе и осторожно заглянул в канаву.

– Господин Ёсида… ой! Такасуги! – поправился он быстро. – Вы в порядке?

Тот разлепил подбитые глаза:

– А! Это ты… сочинитель. Помоги выбраться, раз уж попался.

Кодзиро был рад услужить. Он вытянул Такасуги из канавы и помог привести в порядок запачканную одежду.

– Как насчёт выпить? – буркнул Такасуги, озираясь по сторонам в поисках следующей питейной.

– Э-э… с вашего позволения, господин… может, лучше я вас провожу? Уже поздно, да и вы, похоже, утомились. Сакэ никуда не денется, а вот ноги могут подвести, – пролепетал Кодзиро.

Такасуги громко икнул. Он пошатнулся, опёрся на плечо Кодзиро и кивнул:

– Валяй…

Какое-то время они шли молча. Такасуги шумно сопел разбитым носом. Кодзиро вспоминал прошлую встречу и прикидывал: а не согласиться ли на пьесу? У этого человека деньги водятся. За постановку заплатит щедро.

– Господин Такасуги, – собрался он с духом, – вы всё ещё хотите пьесу?

Тот криво усмехнулся:

– Спохватился ты поздно. Впрочем…

Он остановился и поглядел на стены Дэнматё, через улицу. На лице Такасуги промелькнула гримаса боли. Он отвернулся и продолжил путь, прихрамывая:

– Нужна пьеса. Про одного человека. Чтоб знали и помнили. Чтоб ставили весь сезон. Сможешь?

– Конечно! – Кодзиро оживился. – Только скажите, про кого?

– Про моего учителя. Ёсиду Сёина, – произнёс Такасуги с гордостью. – Он был не просто учителем – он сеял мысли, как семена. Школу открыл под соснами. Не брал всех подряд. Говорил: «Если стяжаешь знания ради себя, то ты – ростовщик, а не слуга страны». Таких он отвергал.

Кодзиро дёрнул плечами едва заметно. Участливая улыбка на миг сползла с его губ. «Ростовщик» звучало так же мерзко, как «казнокрад». Кодзиро поспешил прогнать эту мысль, как назойливого москита.

– Прежде чем стать учителем, Сёин-сэнсэй много путешествовал по стране, – продолжал Такасуги. – Даже пробрался на американский корабль. Хотел понять, как живут за морями. О чём мыслят. Но варвары его выдали властям. Его судили в Дэнматё, но не казнили. Вернули в княжество и заперли в Нояме45. А он духа не растерял: учил заключённых грамоте, цитировал Мэн-цзы46, даже огород развёл! Сюзерен был поражён – талантливый человек, даром что в тюрьме. Выпустил под домашний арест, позволил давать уроки.

– А как он стал… – начал Кодзиро, но Такасуги резко перебил.

– Не был он заговорщиком! Он просто не терпел лжи. Когда услышал, что сёгунат подписал договоры с варварами без одобрения Императора и на унизительных условиях, не смог промолчать. Сказал: «Тот, кто это допустил, должен ответить головой». Ну и…

Он замолк. Они уже дошли до Сакурады. У ворот встречали Ито и Сидо.

– Где ты был? Кацура-сан вне себя! – воскликнули они в один голос.

Такасуги снял с руки связку медных монет и передал Кодзиро.

– Это задаток. Сочинишь годную пьесу, получишь, как в прошлый раз.

Кодзиро поклонился, хотя при виде жалких ста мон чуть не скривил рожу. Он-то надеялся хотя бы на один сю. Но препираться не стал – сейчас надо брать что дают. И поспешил в дом сестры – скорее приняться за сочинение.

Ворота Сакурады затворились. Такасуги шёл за Сидо, насвистывая. Ито брёл сзади. Два конвоира, ёкай47 их побери! Они сопроводили Такасуги в приёмную и исчезли, словно их и не было. Вскоре вошёл Кацура. Лицо – маска холодного недовольства.

– Ты опять пьян, – сказал он, глядя на Такасуги сверху вниз. – Позоришь Тёсю. И учителя.

– Я был у него, – дерзко бросил Такасуги. – Знаете, что он сказал?

– Посещать осуждённых на казнь запрещено.

– Сэнсэй всех простил. – Такасуги произнёс это с вызовом, почти с наслаждением.

Кацура не ответил. Взгляд его был тяжёл и предупреждал Такасуги: «Ты близок к черте, за которой последуют неприятности!» – но того это только раззадорило.

– Кое-кто посадил Сёина в Нояму, чтобы хлопот не доставлял, а сам – на горячие источники, – брякнул Такасуги.

Кацура не шелохнулся. Но Такасуги уловил незримый вихрь ярости, мгновенно подавленный волей. Он чуял, в другое время и в другом месте ему бы вмазали без лишних слов.

– Ты закончил? – спросил Кацура с лёгким раздражением, намекая, что его бесценное время тратят зря.

Такасуги скрипнул зубами и не ответил. Стрела не достигла цели.

– Протрезвей. И утром – в дорогу. Тебя ждут в Хаги. – Кацура развернулся и вышел, шумно затворив фусума.

Такасуги стоял миг-другой, выпятив грудь. Потом опавшим листом опустился на циновку и заснул прямо в приёмной.

На рассвете он покинул Сакураду и направился в Тёсю – домой.

***

Двадцать второго числа в Сакураду доставили прощальные письма от Сёина – одно для отца, другое для брата. В тот же день Ито получил послание на имя Такасуги, оно пришло с почтовой станции Нихонбаси. Отправил его второй любимец Сёина – Кусака Гэнзуй.

Края были помяты, обёртка запачкана отпечатками пальцев. Ито повертел письмо в руках, колеблясь: имеет ли он право вскрыть чужое? Или всё же следует отослать обратно в Хаги?

Тратить деньги на пересылку не очень хотелось, да и любопытство взяло верх. Ито сковырнул печать и осторожно развернул бумагу. Почерк Кусаки был беспокойным – от угловатых жирных мазков до тонкой линии, словно стиснутой в волнении. Ито вчитывался, и чем глубже погружался в текст, тем сильнее хмурился:

«…Слухи о возможной казни учителя потрясли меня до глубин сердца. Однако, не теряя надежды, дерзаю просить – пусть будет подано ходатайство о том, что слова и поступки учителя в пятом году Ансэй не были плодом злого умысла, но следствием надлома духа и временного помрачения рассудка. Неудивительно такому случиться с человеком, тонко чувствующим ход эпохи и тяжесть унизительных договоров, навязанных нашей стране. Он не был заговорщиком, не имел отношения к заговору Мито и Этидзэн.

Если ради спасения жизни учителя придётся признать его утратившим ясность ума – пусть будет так. Дабы, получив помилование, он мог обрести покой и вернутся к прежнему состоянию. Прошу действовать без промедления…»

Ито сложил письмо и завернул в плотную бумагу-васи. Ощущения были противоречивыми. С одной стороны, он не мог не восхититься изобретательностью Кусаки. С другой – такой подход коробил. Слишком легкомысленно, даже уничижительно. Как будто имя учителя можно подставить под меч, чтобы спасти голову. Не зная, как поступить, Ито отнёс письмо Кацуре.

Кацура, как обычно, был занят: составлял характеристики для выходцев из Юбикана48, для определения на службу в княжестве. Он нехотя отложил кисть и просмотрел Кусакины каракули от начала и до конца. Лицо осталось непроницаемым.

Ито терпеливо ждал.

– Я полагал, Кусака Гэнзуй – человек серьёзный, – произнёс Кацура наконец.

– То есть… вы не одобряете? – робко спросил Ито.

– Как можно одобрить то, что лишает человека достоинства? – холодно сказал Кацура.

Ито отвёл глаза. Он всё ещё не решался уйти.

Кацура пристально посмотрел на него:

– Ты бы сам подписался под таким?

Ито мотнул головой:

– Нет! Признать Сёина-сэнсэя безумным – хуже смерти. Предательство, если судить строго.

Кацура скомкал письмо и бросил в жаровню. Бумага быстро почернела, источая едкий дым.

– Будем считать, что письмо не дошло, – пробубнил он себе под нос и чуть громче добавил: – Свободен.

Ито поклонился и вышел. Уже в коридоре он поймал себя на мысли, что ожидал большего. Понимания? Сомнения? Признания положения безвыходным, а ходатайства – бесполезным? Кацура поступил без сочувствия, как чиновник из управы. Господин Курухара был бы деликатней. Однако с одним Ито согласился – ходатайство только навредило бы. Им всем.

После его ухода Кацура долго не брал кисть. Угрюмо глядя на стопку рекомендательных писем, он перебирал в уме, с какими формальностями ещё не успел управиться. Ах, да… голландские чтения. Их придётся приостановить – траур потребует тишины.

В тот же вечер он отправился в «Институт изучения варварских наук», в квартал Кудан, где работал Мурата Дзороку.

У Мураты был посетитель. Кацура остался ждать во дворе. Он скрылся в тени сосны, не желая, чтобы знакомые подходили к нему со словами сочувствия по поводу печальной участи Сёина. Закурил кисэру49.

На энгаву вышел Мурата, провожая своего гостя. Кацура прищурился – лицо показалось знакомым. Он пригляделся – да это же тот самый нахал из «Сливовой долины»! Что он здесь делает?

Кацура дождался, пока посетитель скроется из виду, и подошёл к Мурате.

– Прости, что без предупреждения, – кивнул он.

– Пустяки. Чем могу услужить? – Мурата был, как всегда, радушен.

– Пришёл просить приостановить лекции.

– Разумеется. – Мурата понял без объяснений. – Возобновим, когда сочтёте уместным.

Кацура сдержанно поклонился – ему импонировали люди, способные обойтись без вежливого утешения. Взамен он решил оказать услугу:

– Твой гость… давно ты с ним знаком?

– Муцу? Около четырёх месяцев. Делает мне переводы. Удивительно способный юноша, – похвалил Мурата.

– Вот как… – Кацура помедлил.

– Придётся уступить его Кацу Ринтаро. На время плавания за границу.

– Кацу Ринтаро? За границу? – глухо переспросил Кацура.

– Да, – подтвердил Мурата. – Его назначили капитаном учебного судна.

Кацура не знал, что и сказать. О неудачах Кацу в мореходстве говорили многие выпускники Нагасакской военно-морской школы, в том числе его земляк – Мацусима Гозо. Математика Кацу не давалась, практику по навигации он провалил, посадив корабль на мель. А теперь – заграничное плавание? Как такое вообще возможно? Нагасакская школа выпустила множество талантливых учеников. Или всё дело в том, что Кацу – вассал сёгуна?

– Я тебя чем-то огорчил? – осторожно спросил Мурата.

Кацура принял отстранённый вид:

– Помнится, пять лет назад за такие путешествия можно было лишиться головы…

– Всё меняется.

«Ну да. Ценой жизни других», – Кацура хмыкнул:

– Ну а Муцу что, в мореходстве хорош?

– Он поедет переводчиком. Просил у меня поручительство.

– И ты дал?

– Пока нет. Парень талантливый, но четыре месяца – короткий срок…

– Благородный муж двум господам не служит. А кто служит, тот и родину разменяет за лучшие условия. А поручителю отвечать. Лучше прояви осторожность, – посоветовал Кацура.

– Ну это ты хватил… – усмехнулся Мурата.

– Наверняка найдётся другой поручитель, – упорствовал Кацура. – Кто-то же давал ему рекомендательное письмо?

– Да. Мэцукэ из Мориоки. Правда, оно – без имени. Странно, конечно.

Они помолчали.

– Ты, пожалуй, прав, – вздохнул Мурата. – Осторожность нынче важнее таланта. Хотя… жаль, конечно. Муцу заслуживал шанса.

Они раскланялись и разошлись.

На обратном пути Кацура шёл быстро. Мысли его были резки, как сквозняк зимой.

«Заслуживал шанса… Достойным – гибель, а этим – путешествие? Как бы не так».

***

Сузу спешила к Кацу Ринтаро – дать согласие на путешествие. Мурата пообещал рассмотреть просьбу о поручительстве, и она почти не сомневалась, что он согласится. Пара безукоризненных переводов, сданных досрочно, должна убедить его окончательно. Он даже передал ей письмо для доктора Хепберна – преподавателя английского в Канагаве, у которого сам когда-то брал уроки.

Она застала Кацу за картой – он, склонившись, вымерял расстояние от Урага до Сан-Франциско навигационным делителем50.

– Значит, решил, – произнёс он, не поднимая взгляда.

– Да, – отозвалась Сузу.

– Есть загвоздка. Рекомендательное письмо из Мориоки не подтвердили. Это означает отказ.

Он отложил инструмент и наконец посмотрел на неё, внимательно и с долей недоверия. Будто пытался прочесть по лицу, что же она скрывает.

– Как – не подтвердили? – Сузу охватила волна непонимания: в «Институте изучения варварских наук» письмо приняли без возражений…

– Из резиденции Мориоки сообщили, что человека под именем Накадзима Яэмон, в должности мэцукэ, в княжестве нет.

Сузу отступила на шаг: не может быть…

– Нужно другое рекомендательное письмо. А лучше – не одно. Иначе разрешение не дадут. Вопрос не личный, а государственный.

Сузу с усилием кивнула. Слова не требовались. Она поклонилась и ушла.

Она брела, не замечая дороги. Всё опрокинулось в один миг. Но дело было не столько в поездке или письме. Яэмон исчез… Если бы он просто умер, разве сказали бы, что такого человека не существует? Неужели его наказали?

Она остановилась у обочины и глубоко вздохнула. Надо идти в резиденцию Мориоки. Вот только… Муцу туда лучше не соваться.

«Кодзиро!» – мелькнула мысль, как вспышка молнии. За братцем как раз остался должок, и пора его востребовать.

Сузу огляделась и быстро зашагала домой.