Бунтари. Сумерки Бакумацу
- -
- 100%
- +
Лодочник напевал себе под нос, мерно скрипя веслом. Сузу съёжилась, уткнувшись в колени и накрыв голову рукавами – лишь бы не видели её лица. Оно кривилось не от боли в ноге. Боль была глубже, в сердце.
В ушах звенело: «предусмотрительно покончил с собой».
Бедный Яэмон… он был слишком отзывчив на её прихоти.
Тем временем в резиденции Мориоки имя Яэмона ещё звучало, как отголосок утреннего визита. Казалось, все забыли о приглашённом мастере меча – Кацуре Когоро. Он терпеливо ожидал в приёмной, с виду спокойный, но подтачиваемый любопытством.
Наконец в комнату вошёл Асаиси Кухатиро.
– Прошу прощения за происшествие, – поклонился он.
– Не стоит, – вежливо отозвался Кацура. – Этот нахал врезался в меня не по вашей вине. Надеюсь, однако, он не доставил вам серьёзных хлопот?
– В прошлом он доставил их с избытком, – хмыкнул Асаиси. – Впрочем, откладывать вашу встречу с учениками нет причин.
Кацура с признательностью поклонился. Асаиси проводил его в додзё. Уже в зале Кацура будто между делом заметил:
– Кажется, ваш утренний гость недавно беспокоил моего доброго знакомого. Следует ли мне предостеречь его?
Асаиси на мгновение задержал взгляд и тихо, с ухмылкой сказал:
– Пожалуй. Этот самозванец… точнее, самозванка, подозревалась в связях с варварами. Достойный человек погиб, взяв её вину на себя. Прошу быть внимательным.
– Вот как… – Кацура был ошеломлён. – Ваше предупреждение очень ценно.
Он ещё раз поклонился мэцукэ и вышел к ученикам додзё.
После дружеских спаррингов с лучшими бойцами Мориоки Кацура перешёл к общей тренировке. Он наблюдал за движениями, поправлял стойки, указывал на ошибки, но перед внутренним взором снова и снова всплывало лицо Муцу. Испуганное, но не растерянное. Упрямое.
Он вспоминал каждую из трёх встреч: Муцу – вымогатель, Муцу – проситель, Муцу – беглец. Этот Муцу доставил немало хлопот Мориоке… Теперь всё становится яснее. Путешествие за границу? Побег. И не ради знаний, а ради самого себя, точнее – самой себя.
Кацура фыркнул: цель, заслуживающая лишь презрения. Почти. Одно обстоятельство мешало отдаться этому чувству до конца:
«Знает ли Кацу Ринтаро, что Муцу – девица?»
Кацура вглядывался в навязчивый образ, как бы ища подтверждения: да, было что-то… не отсутствие мужества – скорее нервная, на грани истерики безрассудность. Возможно, так и выглядят женщины, доведённые до полного отчаяния. Только в Муцу это воплотилось иначе – как вызов. Даже не всем мужчинам под силу бросить такой. Сёин, вот, смог… но проиграл.
«Достойный человек погиб, взяв её вину на себя», – эхом отозвалось в голове.
Кем был этот «достойный» на самом деле? Простодушным глупцом или хитрецом, имевшим свою выгоду от обмана? Может, тем самым мэцукэ из Мориоки, что подписал рекомендательное письмо?
Кацура усмехнулся с внутренней гордостью: Мурата должен быть признателен за то, что его вовремя предостерегли от поручительства. И всё же… веяло упущенной возможностью.
«Какой скандал бы разразился, если бы сущность Муцу открылась во время путешествия с вассалом сёгуна…» – эта мысль прилипла к Кацуре, как пиявка, вытягивая всё внимание и отвлекая от происходящего в додзё.
Он не чувствовал привычного желания задержаться подольше и завершил урок раньше обычного.
По возвращении в Сакураду смотритель сообщил Кацуре: мэцукэ Тёсю, Нагаи Ута, ожидал его для беседы.
Кацура занёс снаряжение в комнату. Он быстро обтёрся мокрым полотенцем, сменил дзюбан и отправился в приёмную.
Нагаи ожидал за низким столиком со стопкой рекомендательных писем. Сухой, с аккуратно уложенным пучком на макушке, он пронизывал собеседника взглядом, будто проверяя на безупречность.
Он жестом пригласил Кацуру сесть и указал концом веера на стопку.
– Я проверил рекомендации за последний месяц, – начал Нагаи. – Слишком много учеников Ёсиды Торадзиро.
– Это не ошибка, – спокойно ответил Кацура. – Они сильны, преданы княжеству. Их блестяще подготовили.
– Увы, я склонен сомневаться. – Нагаи кисло усмехнулся. – В нынешних обстоятельствах они – скорее угроза княжеству, чем помощь. Их суждения чересчур пылки. А наша задача – не разжигать, а остужать.
Кацура посмотрел на него прямо, сдерживая себя, чтобы на лице не проявилась ненависть:
– Кое-кто уже разжёг, отдав Сёина на откуп сёгунату. Пренебрегая его учениками, вы лишь усилите недовольство среди молодёжи. Это опаснее, чем признать их.
Нагаи прищурился. На мгновение между ними повисла тишина.
– Осторожно, Кацура-доно, – мягко произнёс он, чуть подавшись вперёд. – Вы говорите так, будто жизнь вашего друга важнее жизни сюзерена. Вы ведь понимаете, какой ценой оплачивается такой выбор?
Не дождавшись ответа, он продолжил уже другим тоном – ровным, требующим беспрекословного подчинения:
– Отныне полномочия по выдаче рекомендаций переходят ко мне. Вы можете продолжать составлять характеристики на учеников Юбикана. Кого рекомендовать – решать мне.
Кацура кивнул, стискивая зубы. Его распирало от гнева, но он поклонился и удалился без лишних слов.
Вернувшись в свою комнату, он грузно опустился на циновку и глухо ударил кулаком в пол. Всё ясно: Нагаи начал смещать его. Осторожно, без шума и скандала – как убирают тех, кто ещё не оступился, но уже мешает.
Он потёр кулак. Причина, конечно, в его старой дружбе с Сёином. Но что с того? Разве он не осторожен? Разве он всеми силами не пытался сохранить равновесие в княжестве? Если бы сюзерен принял учеников Сёина на службу – это был бы благородный жест. Воздаяние за уплаченную цену.
Его отвлекли. Слуга приоткрыл фусума и сообщил:
– Господин… у ворот молодой человек по имени Датэ Кодзиро. Он ищет Такасуги-сана.
Кацура не обернулся:
– Что ему нужно?
– Говорит, господин Такасуги поручил ему сочинить пьесу… в память о господине Сёине.
Кацура резко дёрнулся, словно ему на свежий ожог плеснули воды.
– Память? – рявкнул он. – Сёин ещё жив! Прогони этого нахала! Немедленно!
Слуга поклонился и тихо затворил фусума. Больше Кацуру в тот вечер никто не беспокоил.
***
Кодзиро брёл по улочкам Эдо с опущенной головой. Воздух был сухим и холодным, под ногами скрипел подмёрзший песок. В ушах всё ещё звенело: «Пошёл вон, нахал!» Он не понял, что сделал не так. Или над ним просто зло подшутили – дали надежду, зная, что ничем не рискуют.
За это время он бы написал несколько пьес и, может быть, даже пристроил их. А он вложился в одну – о Сёине. Если так поступают ученики, то что говорить об учителе? Скандальный сюжет, конечно, мог бы привлечь зрителей. Хоть таким способом воздать за унижение.
Солнце уже клонилось к западу, когда Кодзиро добрался до дома. Улицы опустели – поздняя осень, когда люди держатся ближе к жаровням, и даже собаки лают вполголоса, чтоб не простыть.
Он открыл дверь, стараясь не шуметь – Сузу наверняка работала. Но створка всё равно заскулила. Ступив на земляной пол, Кодзиро вытянул шею и заглянул в комнаты.
Лампа горела тускло. За столом было пусто. Книги сложены, рукописи закрыты. Ни туши, ни кисти. Тишина.
Кодзиро скинул гэта51 и на цыпочках прошёл внутрь.
Сузу лежала на футоне лицом к стене, не раздевшись. Она не пошевелилась и не отозвалась на приветствие.
Кодзиро сразу понял: случилось что-то серьёзное. Куда хуже, чем его собственная неудача в Сакураде.
– Ты ела сегодня? – спросил он, не зная, с чего начать.
Сузу слабо дёрнулась. Не в знак «нет» – скорее, просто чтобы её оставили в покое. Но Кодзиро не собирался отступать. Он не стал задавать вопросов, а занялся делом: разжёг угли в жаровне, поставил воду, сходил в лапшичную и вернулся с двумя мисками лапши, щедро сдобренными соусом. Заварил чай с женьшенем и всё подал на подносе, поставив его возле футона.
Сузу медленно поднялась и села, скрестив ноги. Лицо у неё было распухшее от слёз. Взгляд потухший, рассеянный.
– Спасибо, – пробормотала она, беря чашку и делая глоток.
Кодзиро подождал, пока она чуть оживёт, и осторожно спросил:
– Ты была там? В резиденции Мориоки?
Сузу долго не отвечала. Казалось, она борется с собой, чтобы не заплакать снова.
– Яэмон покончил с собой, – выдавила она. И слёзы потекли вновь.
Кодзиро молча таращился на неё, не зная, как себя вести. Он почти ничего не знал об этом человеке – только то, что для Сузу он был важен. Даже когда их старших сестёр известили об аресте отца, те не скорбели так сильно.
– Шесть лет мы делили кров. А потом он… он дал мне письмо, меч и попросил уйти на рассвете. Я поняла, что кто-то раскрыл мою тайну, но не думала, что… – Она закрыла лицо руками.
– Шесть лет?.. – Кодзиро был ошеломлён. Значит, вот с кем Сузу была всё это время. Как же так вышло? Он сконфуженно спросил:
– Яэмон знал, что ты девочка?
– Догадался. Не знаю когда. Может, с самого начала. Он не подавал вида. Он почти ослеп от глазной болезни. Ему нужна была помощь, чтобы продолжать службу и получать паёк. – Она шумно втянула воздух.
Кодзиро нашёл бумажные платки у стола и протянул ей один.
– Шесть лет… Вы продержались удивительно долго, – сказал он, качая головой.
– Это не случилось в одночасье. – Она высморкалась и продолжила: – Болезнь одолевала его постепенно. Он приходил в Исэ, чтобы помолиться о выздоровлении, но там с ним случился очередной приступ. Понадобился провожатый, чтобы вернуться в Эдо.
Она вздохнула и наконец взялась за миску с лапшой. Втянула немного, с приглушённым звуком.
– И ты его проводила?
– Да. Увы, у него никого не было, кто мог бы прийти за ним. Родственники жили далеко на севере. В Эдо больной чиновник никому не нужен. А я оказалась рядом. Внимательная и услужливая… Ему нужен был человек, способный молчать о болезни. Он даже лечился тайно, вдали от Эдо.
– Как же он нёс службу?
– Я делала всё за него. Не сразу, но постепенно научилась. Между нами установилось что-то вроде молчаливого договора. Я проявляла усердие и служила ему, он давал кров, имя и знания. Хотел усыновить, но не успел. Нас отправили на Эдзо с инспекцией. Там и произошла роковая ошибка… – Она замолчала и принялась заедать лапшой вновь накатившие слёзы.
«Вот как, значит», – Кодзиро взял свою миску. Выходит, Сузу сбежала в Исэ… но почему? Ладно, сейчас не время.
Он больше не задавал вопросов. И не стал докучать собственными невзгодами. Стена непонимания между ними наконец начала трескаться. Пусть и при таких горьких обстоятельствах.
В комнате установилась тишина. Не гнетущая – обволакивающая, как старое покрывало из отчего дома. Та самая, от которой он успел отвыкнуть.
Глава 7. Казнь
Близился конец десятого месяца. Эдо жил своей обычной жизнью: горожане спешили по делам, торговцы выкрикивали, что почём, а в театральном квартале объявили спектакли нового сезона. В храмах звонили очередную стражу.
Смерть ближе и ближе подбиралась к Сёину.
Его ученики и соратники передавали в тюрьму всё, что могли: деньги, бумагу, кисти, тушь. Чтобы он мог писать – прощаться, объясняться, напутствовать. Чтобы голос его не исчез бесследно.
Старший вассал Тёсю – Суфу Масаноскэ – распорядился выделить средства из казны – не на спасение, но чтобы тело не предали позору. По закону голову преступника выставляли на всеобщее обозрение. Но за достаточную сумму всегда находились те, кто был готов передать тело и позволить захоронение на храмовой земле.
Вечером двадцать шестого числа стало известно: казнь состоится утром. Суфу вызвал двух учеников Сёина – Одэру Синнодзё и Ииду Сёхаку – и велел договориться со старшим надзирателем о выдаче тела.
Утро выдалось сухим и ясным. Над городом висела лёгкая дымка. В Нихонбаси царило движение: носильщики тащили тюки, подёнщики искали работу, торговцы отпирали лавки, а их слуги поливали водой у входа, прибивая пыль. Всё казалось обыденным.
В час Змеи52 грянул тюремный колокол, возвещая о казни. Прохожие на миг замерли. Прислуга задержала взмах метлы. Покупатель в рыбной лавке застыл с горстью монет в руке. Жизнь продолжилась через мгновение, но не для того, по кому звонили.
До Сакурады гул донёсся слабым отголоском. Отзвонили раньше срока. Одэра и Иида, молившиеся в саду, сразу поняли: всё свершилось. Они поспешили в Дэнматё.
Их принял надзиратель Кинроку.
– Можно ли забрать тело для погребения? – Одэра положил на стол мешочек с золотыми монетами.
Кинроку взглянул на него с прищуром, как будто оценивая.
– Поглядим, что можно сделать, – бросил он негромко и убрал мешочек в рукав.
Иида и Одэра остались ждать в приёмной. Но до конца дня Кинроку так и не появился.
– Поди, обманул, – выругался Одэра.
Иида только грустно вздохнул:
– Останемся здесь, пока не добьёмся своего.
Надвигалась ночь. Посторонним надлежало покинуть Дэнматё. Пришёл сменщик и передал записку от Кинроку: «Тюремщики отказались. Вторая попытка завтра».
Но и на следующий день поход в Дэнматё оказался безуспешным. Наутро Одэра и Иида пришли к Суфу, доложить о неудаче.
– Делайте что хотите, но голову Сёина чтоб не выставляли! – рявкнул тот и сунул им ещё один мешочек с золотом.
У выхода из резиденции им повстречался Кацура.
– Ещё не забрали тело? – догадался он. – Скверно.
И отправился с ними в Дэнматё.
Кинроку не было. Присутствовал сменщик. Кацура велел Одэре и Ииде подождать снаружи, а сам, забрав деньги, прошёл в приёмную на частный разговор.
Прошло много времени. Иида и Одэра успели исходить весь двор по кругу по сто раз. Наконец вышел Кацура.
– Тело отвезли в храм Козукахара Экоин, – сказал он. В его руке блеснула монета в один рё. Он вложил её в ладонь Ииды. – Купите погребальный короб и камень. Привезите туда. Я схожу за Ито.
Они разошлись.
Было уже за полдень, когда они встретились у ворот храма Экоин. За Иидой и Одэрой следовал подёнщик с телегой: в ней лежал погребальный короб из кипариса и надгробный камень с гравировкой «Сёин – двадцать один раз отважный воин».
Вскоре к ним подошёл тюремный чиновник. Он внимательно осмотрел всех четверых, словно проверяя, не собираются ли они нарушить порядок, и сухо произнёс:
– Следуйте за мной.
Они пересекли храмовые владения и направились на северо-запад. У окраины, рядом с площадкой для пробы мечей на телах казнённых, стояла приземистая хижина с соломенной крышей. В воздухе уже чувствовался тяжёлый запах смерти. У стены был выставлен соломенный бочонок – в таких обычно носили рис. Чиновник без слов указал на него сложенным веером.
Иида велел подёнщику разгрузить телегу. Когда тот справился, он расплатился и отпустил его.
Четверо соратников переглянулись. Никто не решался сказать ни слова. Затем, будто по молчаливому согласию, они подошли к бочонку, подняли крышку…
И замерли. Лицо Сёина было бледным, почти живым. Волосы спутаны, местами склеены запёкшейся кровью. Тёмные разводы покрывали щёки и подбородок. Тело было обнажено и уложено небрежно. Руки и ноги связаны.
Кацура отпрянул, прикрыв рот ладонью – к горлу подступила тошнота. Ито застыл в оцепенении. Одэра беззвучно плакал. Иида, посерев, мял пальцами край рукава, желваки у него на скулах беспрестанно перекатывались. Он пришёл в себя первым.
– Есть здесь колодец? – спросил он у чиновника.
Тот кивнул и указал направление.
Вернувшись с ковшом и кадкой, Иида занялся головой учителя – обмыл лицо, аккуратно расправил волосы и связал в пучок. Затем Кацура и Одэра извлекли тело из бочонка и начали омывать его. Ито стоял в стороне, не решаясь вмешиваться.
Когда Кацура и Одэра попытались соединить голову с туловищем, чиновник остановил их:
– Это тело особо тяжкого преступника. Если однажды потребуется вскрытие и кто-нибудь увидит, что отсечённые части соединены, нас всех ждёт наказание. Прошу вас это понять.
Он говорил без злобы – просто как человек, выполняющий обременительные обязанности.
– Понимаем, – кивнул Иида.
Он зашёл в хижину и снял набедренную повязку, после чего накрыл ею наготу Сёина. Кацура отдал свой дзюбан – белый, как полагалось для покойника. Ито развязал пояс и, склонившись, обвил им шею учителя.
Вчетвером они опустили тело в кипарисовый короб. Поверх, на грудь, бережно уложили голову Сёина. Запечатав крышку короба, они отнесли его к месту, указанному чиновником. Там уже была выкопана могила – рядом, но не вплотную, с погребённым Хасимото Санайем.
Когда всё было готово, двое из неприкасаемых засыпали могилу землёй. Лишь после их ухода Иида установил памятный камень. В лучах заката надпись на нём вспыхнула багровым, как свежая рана.
Сумерки окрашивали крыши и стены домов в кровавые тона. Четверо соратников из Тёсю возвращались в Сакураду молча. Казалось, любое слово могло нарушить хрупкое равновесие, сдерживающее скорбь и ярость.
Кацура шагал последним. Время от времени он смотрел на свои руки. Он омыл их ещё у колодца; потом вытер о сухую траву возле храма, но ощущение не проходило. Будто они всё ещё были липкие и в крови. От них тянуло металлом и смертью. Он снова с усилием потёр ладони о штанину. Но как избавиться от того, что уже не смыть?
Семь дней прошли в траурной тишине.
В Юбикане не читали лекций, в додзё не сражались на боккэнах. Нагаи Ута был недоволен – где это видано, чтобы столь открыто скорбели по преступнику. Но Суфу Масаноскэ настоял: семь дней – для всех. Остальное – для тех, кто сочтёт нужным.
Спустя семь дней Кацура, Иида, Одэра и Ито вновь отправились к могиле. Но нашли её не сразу. Памятный камень пропал, а холмик сравняли с землёй. На расспросы смотритель кладбища ответил:
– Преступникам надгробий не положено.
Никто не набросился с упрёками и не выхватил меча. Но тишина, с которой ответ был принят, была страшнее открытого гнева.
Вернувшись в Сакураду, они собрались, чтобы почтить память Сёина.
Иида принёс два бочонка сакэ. Одэра позаботился о закусках. Кацура предложил свою комнату – чтобы не занимать приёмную и не мешать остальным.
Они расселись по кругу. Подняли чашечки, наполненные сакэ, и произнесли по нескольку слов – коротко, без пышности, со сдержанной скорбью. Когда речи пошли по второму кругу, Иида достал из-за пазухи рукопись.
– Это составил Сёин-сэнсэй накануне казни, – сказал он глухо, продемонстрировав её остальным. – Завещание духа.
– Читай вслух, – тихо попросил Одэра.
Остальные кивнули.
Иида прочистил горло и приступил:
«С прошлого года мои мысли не раз менялись, и это происходило бесчисленное количество раз. Особенно сильно я стремился быть похожим на Гуань Гао53 из царства Чжао и на Цюй Юаня54 из царства Чу – и это общеизвестно. Именно поэтому Ириэ Сугидзо55 подарил мне прощальное стихотворение:
“В царствах Янь и Чжао жили многие люди, но лишь один был как Гуань Гао. В царствах Цзин и Чу было много патриотов, но только Цюй Юань отдал жизнь за страну”.Однако с тех пор, как одиннадцатого дня пятого месяца я узнал, что меня отправляют в Эдо, я стал размышлять о значении слова “искренность”. Тогда же Ириэ подарил мне каллиграфию “смерть”. Я не стал углубляться в этот знак, а вместо этого вышил на куске хлопка слова: “Среди тех, кто слышал учение Мэн-цзы, не было ни одного, кто бы не содрогнулся 56 ”. Этот кусок ткани я взял с собой в Эдо и оставил в суде как выражение своей воли.
С прошлого года между императорским двором и сёгунатом, похоже, не было взаимопонимания. Я надеялся, что если о моей искренности станет известно, то даже чиновники сёгуната поймут меня. Я решил действовать, думая, чем могу быть полезен. Но, как говорится, даже мошкара, если соберётся в тучу, может закрыть гору – и мои усилия были раздавлены мелкими чиновниками. В итоге я не смог ничего сделать.
Видимо, мне не хватило добродетели, чтобы донести свою искренность. И если так – кого мне винить или на кого злиться? Некого. И не за что.
***
Девятого числа седьмого месяца меня впервые вызвали на допрос. Допрос вели трое судей. Они задали мне всего два вопроса:
Во-первых: не вёл ли я тайных переговоров, когда Умэда Унпин 57 приезжал в Хаги?
Во-вторых: был ли я причастен к подброшенному письму, найденному на территории императорского дворца, поскольку его почерк похож на мой?
На этом допрос закончился.
Я ответил прямо:
Умэда – человек, умеющий плести козни. Он не тот, с кем я стал бы откровенно беседовать, и уж тем более – обсуждать тайные дела. Я предпочитаю быть прямым и открытым. Если бы у меня были важные слова – я бы не подбрасывал их в письмах тайком. Я не такой человек.
После этого допроса я изложил всё, что осознал за шесть лет уединения. Я рассказал о своих убеждениях, объяснил, почему мы хотели пригласить в Хаги императорского посланника Охару Сигэнори и почему планировали вооружённое восстание, в котором главную роль должно было сыграть княжество Тёсю. Я даже раскрыл намерение устранить старшего советника сёгуната Манабэ Акикацу.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Примечания
1
Эпоха Каэй (1848–1853) – первый девиз правления императора Комэя. В японской традиции девиз правления, как правило, связан с периодом правления очередного императора и использовался как система летоисчисления: первый год эры начинается с года вступления монарха на престол. Однако до реставрации Мэйдзи также существовала практика смены девизов в течение правления одного императора из-за неблагоприятных событий (природных или политических).
2
Старинная игра у гейш, во время которой девушки задирают подол кимоно выше и выше, пока играет музыка, а клиенты приговаривают «Ой, какая мелкая речка!».
3
Рай Санъё (1780–1832) – японский учёный-конфуцианец, мыслитель, историк и поэт. Также известен как Рай Дзё.
4
Отсылка к изречению Осио Хэйхатиро перед восстанием 1837 года: «Позорно взирать из-за травы на страдания народа». Осио причислял себя и соратников к «людям из трав и зарослей» т. е. простолюдинам, не принадлежащие к официальной элите. Понятие пришло из китайской философии (Мэн-цзы).
5
Осио Хэйхатиро (1793–1837) – японский мыслитель и чиновник конца эпохи Эдо, сторонник неоконфуцианства. Возглавил восстание в Осаке против коррупции сёгуната, призывая к социальной справедливости и искоренению зла.
6
Отсылка к Лао-цзы: «Небо и земля не проявляют доброту к сущностям. Для них это соломенные собачки для ритуалов».
7
«Божественный ветер», по-японски – «камикадзе», отогнал прочь монгольский флот, пытавшийся вторгнуться в пределы Японии в 1281 году.
8
Даймё – крупный феодальный правитель в Японии, наследственный владелец земель и вассалов, подчинявшийся сёгуну и управлявший своим княжеством.
9
Каро – старейшины княжества (клана) наивысшего ранга, были высокопоставленными самураями-чиновниками и советниками на службе у даймё феодальной Японии.
10
Ооку – место проживания женщин из гарема сёгунов замка Эдо.
11
Мэцукэ – инспектор, на которого была возложена особая задача по выявлению и расследованию случаев недобросовестного управления, коррупции или недовольства на подведомственной территории.
12
Датэ Горо (Датэ Мунэоки) – приёмный сын Датэ Тихиро (Мунэхиро), женатый на его старшей дочери.
13
Буцудан – буддистский семейный алтарь в традиционных японских домах.
14
Фусума – традиционные японские раздвижные перегородки-двери, представляющие собой деревянную раму, обклеенную с двух сторон плотной непрозрачной бумагой или тканью.
15
Татами – традиционные японские маты, используемые в качестве напольного покрытия в японских домах. Обычный размер татами – 90 на 180 сантиметров.
16
Рангаку (яп. «голландские науки») – свод европейских научных знаний, проникавших в Японию в период действия политики сакоку, преимущественно через голландскую торговую факторию на насыпном островке Дэдзима в гавани Нагасаки.