Строптивая для братьев-драконов

Она стоит на краю обрыва.

Нежно-розовое платье треплет ветер — такой сильный, что ткань хлопает, как парус. Пышные юбки, с оборками, кружевами, бисером прижимаются к ней, облегая стройные ноги. Светлые волосы, почти белые, разметались по плечам, закрывая лицо. Она дрожит. Я вижу, я ощущаю буквально, как дрожат её плечи — от рыданий, нет, хуже — истерики, как пальцы вцепились в лицо — так сильно, что побелели костяшки ее тонких пальцев.

— Леди Элисса, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал как можно мягче. — Пожалуйста, подойдите ко мне.

Она не реагирует. Только сжимается ещё сильнее — будто хочет стать маленькой, незаметной, исчезнуть.

— Миледи, пожалуйста, — прошу я. — Клянусь, я вас не обижу. И брат тоже. Всего шаг, миледи. Пожалуйста.

Я протягиваю руку к ней. Но это вызывает только новый приступ истерики:

— Не подходите, — голос срывается на всхлип. — Не трогайте меня. Не смейте!

— Я не трону. Обещаю. Просто… — делаю осторожный шаг вперёд. Гравий хрустит под сапогом. — Мы поговорим. И всё. Только один шаг. Клянусь, я отойду, хотите? Посмотрите, леди Элисса! Пожалуйста, взгляните! Я отхожу. Видите? Только шаг, и все! И мы поговорим.

— Не подходите! — кричит она. В голосе — истерика, такая острая, что у меня мурашки бегут по спине. — Не трогайте меня! Не трогайте!

Она мотает головой, и волосы на миг, подхваченные ветром, открывают ее лицо — бледное, мокрое от слёз, с огромными глазами, полными ужаса.

— Я знаю, что вы сделаете со мной, — прошептала она. — Я знаю! Сначала — игрушка, сделаете из меня куклу для удовлетворения своей похоти. Потом — беременность. Потом — ещё одна. А когда я перестану быть нужна — вы меня вышвырнете. Или… или… сожжете, чтобы не позорила вашу семью. Не хочу, ненавижу! — выкрикивает как выплевывает она. — Вы не дети богов, вы проклятие! Лучше в монастырь, лучше в приживалки! Куда угодно лучше, только не замуж за дракона!

Она вдруг начинает смеяться. Ее белые волосы, длинные, недавно красиво завитые и уложенные — за работу парикмахера отдали пару золотых монет точно, семья ее постаралась произвести впечатление — развеваются на ветру, и даже сейчас, растрепанные, перепачканные землей, красивы.

— Леди Элисса, никто вас не вышвырнет, — я делаю ещё шаг. Сердце колотится где-то в горле. И я рад, что позади меня замер Дэйнар — я чувствую его напряжение, как электричество в воздухе. Он готов обернуться в любой момент. — Я даю слово, миледи. Это всего лишь поездка в город. Вы получите образование, достойное девушки вашего положения. И никто не принудит вас выходить замуж, если вы сами этого не захотите, леди Элисса, даю вам слово!

— Слово дракона? — она смеется, запрокидывая голову, — надтреснуто, страшно, почти безумно.

— Слово джентльмена.

— Ваши слова ничего не стоят! Вы все одинаковые! Мою сестру… мою сестру выбросили, как тряпку! Она вернулась — седая, старая, а ей было всего лишь двадцать! Двадцать! А вы говорите — «не трону»!

Я замираю. Да, я знаю эту историю. И..

— Клянусь, — говорю я уверенно и спокойно. — Я не сделаю вам плохо. И обещаю защищать вас, миледи. Клянусь своей магией.

Она смотрит на меня. И ее взгляд полон такого отчаяния, что у меня сжимается сердце. Я чувствую, как оно сжимается — буквально, физически. Боль в груди. И кислый привкус страха на языке.

— Пожалуйста, — я протягиваю руку. — Мы уедем отсюда. Я отвезу вас домой.

Она смотрит на мою ладонь долгую секунду. Две. Три.

Потом медленно качает головой.

— Нет. Вы врёте. Все вы врёте. Вы всегда врете!

Она делает шаг назад.

— Нет! — я пытаюсь податься вперед в безумной надежде успеть… но она пятится. Её нога скользит по мокрой траве. Мелкие камни под ногами… Один из них предательски срывается вниз. Он катится с таким грохотом, что мне хочется заткнуть уши.

Элисса вскрикивает. Резко. Пронзительно. Беспомощно хватается за бесполезный воздух.

Я бросаюсь вперед, чувствуя как за моей спиной взмывает в небо голубой дракон.

— Дэйнар! — кричу я, но он уже устремляется вниз, за ней.

А я падаю на колени на краю обрыва — так резко, что камни впиваются в колени, в ладони, раздирая кожу. Я чувствую, как острая кромка врезается в плоть, как по пальцам течёт тёплое, липкое. Но боли нет. Только страх — липкий, холодный, заполняющий лёгкие, мешающий дышать.

Смотрю вниз.

Дэйнар пикирует вниз. Его синяя чешуя сверкнула в лучах заходящего солнца — и гаснет, когда он ныряет в тень утёса. Когтистые лапы подхватывают маленькое розовое пятнышко. И Дэйнар взмывает вверх, на выступ.

Я слышу глухой удар — и сдавленный рык брата. Камни, осыпающиеся с утеса, их немного, но увернуться брат не успевает, прикрывая девушку.

Розовое платье порвано, розовую юбку треплет ветер, светлые волосы длинной волной развеваются на ветру. И умиротворенное, почти счастливое лицо...

Дэй с усилием взмахивает крыльями и опускает леди Элиссу на траву. Оборачивается в нашу человеческую сущность. Девушка очнется сейчас, зачем пугать ее еще больше…

Лицо брата в крови — рассечённая бровь, глубокая царапина на скуле, разбитая губа. Из раны на плече сочится кровь, портя белоснежную щегольскую рубашку тёмными пятнами. Он даже не замечает.

— Она… — прохрипел он. — Она ещё…

Я подползаю к ней. Ладони скользят по мокрой траве, оставляя кровавые следы. Но никакой боли я не чувствую. Только тяжесть в каждой клеточке моего тела.

Касаюсь её шеи. Кожа — холодная, слишком холодная. Пульса нет. Не верю и проверяю еще раз.

— Она умерла ещё в полёте, — говорит брат где-то рядом. Голос глухой, чужой. — Сердце не выдержало.

Дэйнар отворачивается. Вытирает кровь.

А я смотрю на её лицо. Молодое. Красивое. Она лежит с закрытыми глазами — как будто спит. Улыбка. Нежная кожа. Волна белых, завитых утром у парикмахера волос… как саван…

Мы не успели.

Я не успел.

Я сижу на траве, сжимая её холодную руку, и чувствую, что земля уходит из-под ног. Реальность трескается по швам.

Это я. Это я не уговорил. Это я сделал шаг — и она испугалась. Это я…

— Рогнар, — голос брата доносится откуда-то издалека. — Брат. Нам нужно...

Часть 1. Девушка из Шепчущего Брода

Глава 1. Рогнар

— Рогнар!

Я просыпаюсь в поту и слезах от того, что кто-то зовет меня по имени.

Меня трясет, как от лихорадки. Сажусь на кровати, вцепившись в простыни так, что ткань трещит в сжатых ладонях. Сердце колотится так сильно, что я чувствую его удары в висках, в кончиках пальцев, в каждом позвонке.

Лёгкие отказываются дышать. Я делаю вдох — и воздух не проходит внутрь. Ещё раз. Ещё. В горле пересохло, язык прилип к нёбу.

Я смотрю на свои руки. Они дрожат. В ладонях — призрачная боль. Царапины зажили быстро, но саднят до сих пор. Я помню, как камни впивались в кожу на краю обрыва. Я всё ещё чувствую это.

За окном стоит коварная ночь. Луна светит в высокие окна, отбрасывая бледные полосы на каменный пол. Где-то далеко царственно ухает филин и ему отвечают брехливым лаем деревенские псы.

Я провожу ладонью по лицу. Мокрое. Пот смешался со слезами — снова. Я не смогу. Никогда простить.

— Рогнар, — зовет знакомый голос. Мой голос.

Поднимаю голову.

В дверях Дэйнар. В одной рубашке, босиком, с растрёпанными чёрными волосами — они торчат во все стороны, как после драки. Всегда такой. Вертится во сне за нас двоих. И поутру всегда выглядит так, будто его переехала карета. И при этом улыбается. Всегда.

Сейчас левая рука его перевязана, на повязке проступили бурые пятна. Щеку пересекает длинная царапина, ещё свежая. На скуле — синяк, уже начавший желтеть.

Я боюсь, что меня сейчас вывернет. Не сон. Это случилось. Я не смогу. Никогда.

— Ты чего не спишь? — спрашиваю я хрипло. Голос не слушается.

— А ты? — он заходит в комнату, чуть прихрамывая, и тяжело опускается в кресло у кровати. Старая кожа скрипит и издает другие нелицеприятные звуки, пока брат пытается устроиться удобнее. — Опять этот сон?

Я молчу. И так все понятно. И я всё ещё чувствую её холодную ладонь в своей руке.

— Рог, — брат наклоняется вперёд, опираясь локтями на колени. Бинт на руке натягивается, и я вижу, как он морщится — но молчу. — Это не наша вина. И совершенно точно не твоя.

— А чья?

— Отца. Короля. Этой чёртовой системы. Но не наша.

Я смотрю на него. Голубые глаза — такие же, как у матери, — смотрят серьёзно, без обычной насмешливости. Под глазами — тёмные круги. Значит, тоже не спал.

— Мы её не спасли, — выделяю слово “мы”. — И сваливать…

— Мы не успели, — возражает брат. — Это разные вещи.

Понимаю его желание снять с меня вину. Но девушка…

Я отворачиваюсь к окну. Луна висит низко, почти над самым горизонтом. Холодная. Белая. Мертвая. Как её лицо.

Дэйнар снова ерзает в кресле, устраиваясь поудобнее, и говорит:

— У меня есть идея.

— Я знаю эту твою идею, — буркаю я, не оборачиваясь. Ничего не могу с собой поделать, это выше моих сил. Молюсь только, чтобы голос не сорвался. — Все твои идеи всегда заканчиваются тем, что мы в дерьме по уши.

— Слушай, я хотя бы думаю, как нам выкрутиться! — раздосадованно бросает он.

— Чем?

Брат подавляет смешок. И улыбается. Та самая улыбка, которую я ненавидел и обожал одновременно — уголки губ дёргаются вверх, в глазах загорается безумный огонёк. Улыбка человека, который собирается сделать очередную авантюрную глупость.

— Короче, братик, — сказал он. — В это воскресенье здесь, в этом самом захолустье, пройдет ярмарка. Деревня, кстати, называется Шепчущий Брод. Смешно, да?

— Ближе к делу, — сурово требую я.

— Сюда съедутся крестьяне со всей округи. Неужто мы не найдем девчонку, похожую на леди Элиссу? Да оно нам надо, копию искать? Так, в общих чертах! Найдем же!

Я замер.

— Не понимаю. К чему ты клонишь?

— К тому. Никто не заметит разницы. Лисса сирота. Опекуну не до нее точно, вспомни, с какой радостью он сбагрил ее в школу невест: и королю угодил, и ото рта лишнего избавился, и приданного давать не надо. Что, думаешь, он интересоваться ею будет? А если и будет, то с целью убедиться, что девчонка не вернется.

— Ты предлагаешь… — я повернулся к нему, чувствуя, как внутри поднимается тяжёлая, мутная волна.

— Подменить, — закончил он. — Взять первую попавшуюся крестьянку, привезти в академию вместо Лиссы. А там… ну, как-нибудь выкрутимся. Денег дадим. Да крестьянской девчонке за счастье будет пять монет получить за плевую работу! Дадим десять — в ноги нам еще кланяться будет. Крестьянки, они практичные, — с жаром говорит брат, аж вскочил от эмоционального спича.

Я его энтузиазма разделить не могу. Под моим суровым взглядом Дэй возвращается в кресло.

— Ты сошёл с ума, — констатирую я.

— Возможно, — он вновь встает. Кожаное кресло опять скрипнит, отпуская Дэя из своих кожаных лап. — Но если мы приедем в Академию без девушки, отец нас убьёт. Совет — тоже. А я, знаешь ли, ещё не нагулялся.

Он разворачивается и решительно направляется к выходу, чуть подволакивая правую ногу. Молодец, и на жалость надавил, и чувство вины мое подкормил, и дал понять, что гениальный план обсуждать не намерен. В дверях обернулся.

— Одевайся, брат. У нас есть сутки, чтобы найти новую невесту.

Дверь за ним закрывается. Я остаюсь один на один с луной и чувством вины. Сижу на кровати, сжимая простыни, и смотрю на свои руки. Ладони всё ещё помнят боль и острый холод камней. А пальцы — холод её кожи.

За окном снова ухает филин.

Где-то в коридоре скрипят половицы — Дэйнар. Пошел собираться. Намерен воплощать гениальную разработку в реальность.

Я закрываю глаза. На секунду.

Розовое платье. Белые волосы развеваются. Руки прижаты к лицу.

«Не трогайте меня! Не подходите!»

— Идиот, — говорю я тихо.

И встаю.

Глава 2. Яра

Ярмарка в Шепчущем Броде — это тебе, конечно, не городской базар с чопорными купцами и завышенными ценами. Тут всё по-честному: шумно, людно, воняет навозом и жареным луком, а бабы торгуются так, что мужики за пазуху прячутся.

Я обожаю ярмарки.

Пришла я сюда с самого утра, пока солнце только-только выглянуло из-за холмов. Корзина с травами тянула плечо, но внутри всё пело от предвкушения. Мята, зверобой, ромашка, душица — всё это я сушила неделями, развешивала пучками под крышей, ворчала на дождь и радовалась солнцу. И вот теперь — торг.

Мята у меня особая — с мелиссой мешана, от живота так лучше всякого лекарства. Да и зверобой я собираю на рассвете, пока роса не сошла, тогда он силу даёт такую, что хворь как рукой снимает. А ромашку — на Ивана Купалу, и самую нежную во всей округе. Душицу — в полнолуние, для самых сладких снов.

Платье я надела своё лучшее — ситцевое, с мелкими розовыми цветочками по палевому полю, с пышной юбкой и рукавами-фонариками. Мать говорила, что в нём я похожа на пирожок с вишнёвым вареньем. Эх, от парней таких комплиментов дождаться — что дождя зимой.

Волосы я заплела в тугую косу — такую толстую, что она сама по себе весила как добрый мешок картошки. И воткнула в неё полевые цветы: васильки, колокольчики, пару жёлтых лютиков для настроения и один большой красный мак — чтобы все точно оборачивались. Пусть видят — девушка при параде.

Щёки у меня сами собой разрумянились с утра — то ли от ветра, то ли от предвкушения выручки. А может от того и от другого. А что? Вот выручу сегодня аж сто медяков, так нам до осени и хватит!

Я устроилась между прилавком с мёдом и палаткой кузнеца. Хорошее место: запахи приятные, публика ходит разная, да и кузнецов помощник, молодой Томас, то и дело поглядывает в мою сторону, делая вид, что подковы раскладывает.

— Травки, травки! — запела я, когда толпа начала густеть. — Сушёная мята — от живота! Зверобой — от любой хвори! Ромашка нежная — чтоб спали спокойно, а душица — чтоб сны сладкие снились!

Подходил народ. Кто понюхать, кто поторговаться, кто просто на девушку поглазеть. Я улыбалась во все свои тридцать два зуба, отвешивала пучки, сыпала пригоршнями, прикидывала в уме барыш. И улыбалась еще шире. Торговлишка-то шла.

Торговалась я умело. Сначала цену называла в два раза выше, чем хотела получить. Бабы ахали, мужики кряхтели, отходили, да возвращались, а я им и цену поприятней, и поторговаться, значит, чтоб они прям себя рачительными хозяевами чуяли да девушку, меня то есть, жалели. И так к середине утра я уже чувствовала в кармане приятную тяжесть медяков.

— Ярка, слышь! — окликнул меня знакомый голос.

Я подняла голову — травки пересчитывала — да глянула с улыбкой. Томас, помощник кузнеца, стоял у своего прилавка и наглаживал подкову, которую и без того уж наполировал в ладонях до блеска. Рыжий, веснушчатый, с ручищами, что твои колоды, и все в саже, и нагловатой улыбкой. А что ему б и не улыбаться — поди, девчачьих взглядов-то за сегодня нахватался с лихвой! Ишь, как зубы скалит!

— Чего тебе, Томас? — спросила я, продолжая перебирать травы.

— Да вот думаю, — он облокотился на стол, — не купить ли у тебя душицы. Для настроения.

— Для настроения тебе не душица нужна, а хорошая взбучка, — парировала я. — Или работа настоящая. Смотрю, хозяин совсем не напрягает?

Он хохотнул. Соседки-торговки тоже захихикали, давно уж уши грели, а тут и затишье в торговле, да и солнце вона как высоко, скоро торг заканчивать, скучно.

Тётушка Марта, крестная моя, за соседним прилавком тоже уши развесила — любила она такие разговоры.

— А чего ты такая неприступная, Ярка? — не унимался Томас. — Парни сохнут, а ты — как каменная.

— Парни, которые на ярмарке подковы наглаживают, меня не интересуют, — я подмигнула да улыбнулась, чтобы не обидно было. Мамка все равно не отдаст, да и Томасовы родители травницу бедную вряд ли в своем доме захотят. — Ты бы лучше косу мне наладил. А я бы тебе скидку на душицу сделала. Да зверобойчика отсыплю, чтоб не заперло тебя.

Торговки заржали. Томас покраснел, крякнул.

— А если я косу налажу, ты со мной на танцы пойдёшь?

— А если я с тобой на танцы пойду, ты косу наладишь? — парировала я. — Ну уж нет, любезный. Сначала наладь, потом и посмотрим — травок тебе или танцы. Зубоскал!

Томас вздохнул театрально, почесал затылок и отошёл. Соседки одобрительно закивали. В деревне все знали: меня на пустые посулы не купишь. Я девушка хозяйственная, мне мужика надо, чтобы с пользой, а не так — языком трепать да на гулянках ноги топтать.

— Правильно, дочка, — сказала тётушка Марта. — Не давай ходу этому бездельнику. Он на прошлой неделе Мегги из пекарни посулы давал, а сам только и знай на пирожки косился.

— Знаю, — усмехнулась я. — Мне Мег всё уши прожужжала, какой он растакой, да кузнецом вот будет, да как она в шелку да бархату ходить будет.

— Разве что свиней кормить, — брякнула молочница, и торговки зачали тут обсуждать, что да как.

А я заприметила покупателей и снова запела про травки, пританцовывая в такт своим прибауткам. Юбка колыхалась, коса подпрыгивала на спине, цветы в волосах весело кивали прохожим. Красный мак особенно выделялся — как огонёк на моих белых волосах.

Торг шёл бойко. К полудню я продала почти всё, оставив только пару пучков мяты для дома. Карман приятно оттягивали монеты. Я прикидывала в уме: на эти деньги можно купить муки, соли и даже сестрице средней ленту в волосы — новую, шёлковую, не как прошлогодняя, пусть покрасуется. А ещё — отцу сапоги починить, матери на платок, сестричкам леденчиков, тоже ждут, мелкие. Хороший денёк выдался.

Я уже собиралась сворачиваться, когда заметила его.

Господин.

Он стоял поодаль, и вроде как ни при чем, у прилавка с кожаными ремнями, но смотрел не на товар. Смотрел-то он как раз на меня. Делал вид, что рассматривает ремни, а сам косился в мою сторону.

А глаза у него какие! Что твои васильки! Я таких глаз ни в жисть не видела — яркие, как небо в июле, и при этом с каким-то бесовским блеском. Чёрные волосы, дорогой камзол — не чета нашим деревенским мужикам в засаленных рубахах. И улыбка — такая, будто он знает про меня что-то, чего я сама ещё не знаю.

Красавчик. Знаем мы таких. Горы золота наобещает, красивых слов напоет лишь бы под юбку залезть. Слишком уж нагло пялился.

Я нахмурилась и отвернулась. Подумаешь, господин. Мало ли их шатается по ярмаркам от скуки. Может, травы ему мои понравились. Или просто делать нечего.

Я уж прилавок собирала, когда глаза подняла. И обомлела. Господин с голубыми глазами все у кожевника ошивался, а к нему подошел второй — ну как две капли, одно лицо! И волосы такие же чёрные, и камзол же дорогой камзол, такая же стать. Но глаза — зелёные. И взгляд такой… тяжелый… как горе какое пережил вроде.

Я таких и никогда не видела — чтобы так похожи, но так-то чтобы и разные.

Они о чём-то заговорили. И голубоглазый прям что-то горячо доказывал, руками размахивал. Второй — зеленоглазый — стоял с каменным лицом, слушал, потом резко возразил, кивнув в мою сторону.

В мою?

Я замерла.

Голубоглазый снова заговорил, заулыбался, хлопнул брата по плечу. Зеленоглазый поморщился, бросил на меня быстрый взгляд — такой острый, как ножом полоснул, — и снова отвернулся.

Да и ну их, посмотрят да и успокоятся. Господа, чего с них взять-то?

А когда снова оторвалась от своих сборов — чуть кошель с денежками не выронила.

Они смотрели на меня. Оба. И опять чего-то все спорили.

— Чего это господа драконы на тебя вылупились?

Тётушка Марта тоже их заметила. Да их не приметить и невозможно было.

— А я почём знаю? — ответила, поправляя косу. — Может, травы им мои понравились?

— С такими-то рожами? — фыркнула Марта. — Они, милая, не на травы смотрят. Ты на себя глянь — раскраснелась, как маков цвет, косища-то вон какая, платье в цветочек. Я б на их месте тоже пялилась.

— Тетка Марта! — возмутилась я, но внутри чего-то все ж ёкнуло.

Голубоглазый вдруг улыбнулся — и улыбка у него была такая, что у меня коленки предательски ослабли. Он сделал шаг в мою сторону, но зеленоглазый схватил его за локоть и что-то прошипел.

Они заспорили снова. Вот ж… господа одним словом! А я стояла, сжимая кошелёк, и чувствовала на себе два взгляда — голубой и зелёный, горячий и холодный.

— Травки, травки! — сказала я на всякий случай, но голос почему-то сел.

Никто не подошёл. Никто ничего не купил. Только теперь они оба смотрели.

Я свернула свой прилавок быстрее обычного. Пальцы слегка дрожали, когда я завязывала мешок. Сердце колотилось где-то в горле.

Я, конечно, понимаю, что красивая. Но чтобы так пялиться — это уж неприлично. Может, у городских господ так и принято. Или они просто с голодухи, раз на деревенскую девушку запали.

Я подхватила корзину свою и, не оглядываясь, пошла себе с кузнецовым помощником попрощаться — да про косу напомнить.

Но спиной всё равно чувствовала — смотрят.

Визуалы. Яра на ярмарке

Глава 3. Дэйнар

— Я один пойду, — сказал я, поправляя воротник. — У меня это… лучше получается — с девчонками договариваться.

А Рогнар посмотрел на меня так, будто я предложил прыгнуть с обрыва. Прямо вслед за леди Лиссой.

— У тебя лучше получается? — переспросил он. — У тебя всё, что лучше получается, — это влипать в неприятности.

— Неправда, — небрежно бросаю я. — Я ещё очень хорошо танцую. И улыбаюсь.

— Мы не на бал собрались, Дэй. Ты все испортишь. Так что я пойду. А ты стой и не вмешивайся!

Я вздохнул. Брат — он конечно надёжный, но иногда такой зануда. Восемь минут разницы — а туда же, учит меня жизни.

Да и этот случай с девушкой… явно его выбил из колеи. Что бы про нас ни болтали, мы, драконы, вовсе не настолько бесчувственные твари.

— Слушай, — я развернулся к брату. — Ты видел, как эта травница на меня смотрела?

— Как на пустое место, — пробурчал Рог. — И она на тебя вообще не смотрела. Она смотрела сквозьтебя.

— Это она просто капризничает. Девушки любят, когда за ними бегают.

— Эта не побежит. Эта будет стоять на месте, а ты будешь бегать вокруг неё, как… — он задумался, подыскивая нужный образ.

— Как дракон вокруг своей сокровищницы? — подсказал я с улыбкой.

— Как дурак, — закончил брат. — Как дурак вокруг колодца.

Я закатил глаза. Рогнар сегодня в своём репертуаре — мрачен, как туча перед грозой, и так же неуступчив.

— Ладно, — сдался я. — А что ты предлагаешь?

— Подойти вместе. Ты будешь улыбаться, я — говорить. Деньги предложим. Вразумительные. И может, что еще… в рамках.

— А что, я не вразумительные предлагаю?

— Ты предлагаешь «немного покататься и вернуться с кучей денег». Звучит как бред сумасшедшего.

— Потому что это и есть бред сумасшедшего, — я развёл руками. — Мы собираемся уговорить крестьянку притвориться аристократкой. Это по-твоему вразумительно? Но ты еще какой вариант видишь? Отец…

Рогнар поморщился и промолчал. Но я видел, что он согласен. Еще бы. Он старший, его отец песочить будет долго и с удовольствием…

— Ладно, — сказал я. — Идём вместе. Но разговаривать первым буду я. А ты будешь стоять рядом и выглядеть… ну, как обычно.

— Как — обычно?

— Сурово. Чтобы она поняла, что нам не до шуток, и не наглела.

Рогнар посмотрел на меня долгим взглядом. Потом вздохнул.

— Идём. А то вон, торг уже заканчивается. Уйдёт девчонка, где мы еще такую найдем?

Мы догнали её за деревенской околицей.

Она шла по дороге быстрым шагом — так, что юбка развевалась, а коса подпрыгивала на спине. Корзина в руке раскачивалась, и оттуда выглядывали какие-то свёртки. Довольная. Выручку, видно, хорошую получила.

Я прибавил шагу. Рогнар — за мной.

— Девушка! — окликнул я. — Постойте!

Она не остановилась. Даже шаг не сбавила.

— Красавица! — повторил я громче. — Постой. Поговорить нужно.

— Я не глухая, нечего орать тут, милорд, — бросила она через плечо, мазнув по мне равнодушным взглядом. — Но нам с вами не по пути. И разговаривать не о чем.

— А откуда знаешь, красавица? Постой. Предложение к тебе есть. Выгодное.

Она резко остановилась. Я едва не налетел на неё.

— Ладно, — буркнула она и развернулась ко мне. Глаза — сердитые, щёки раскраснелись, косу на плече теребит. — Говорите. Только быстро. Меня мамка дома ждет.

Я улыбнулся самой своей обаятельной улыбкой — между прочим, от этой улыбки девушки обычно падали в обморок. Или хотя бы краснели. А терялись всегда и все. Кроме этой.