Гордей

Четыре тридцать утра. Небо над Лесной Гривой еще черное, только на востоке полоска свинцового, мутного света. Воздух холодный, пахнет травой, дымом и землей.

Моя земля.

Я стою на пороге дома. Потягиваюсь. Кости хрустят, как сухие сучья. Тело, тяжелое, как мешок с цементом, понемногу просыпается. Сперва всегда так – ломота, нежелание. Потом – привычное движение. Пока жена и дети спят в просторной тишине, я уже на ногах. Царь в своем королевстве. Скучное, честное слово, королевство.

Обхожу. Это ритуал. Не для показухи – для себя. Чтобы почувствовать: все на месте. Никто не шарился ночью, ничего не сломалось. Сараи, длинные, темные, храпят спокойным дыханием спящих бычков. Трактора, вымытые вчера к вечеру, стоят приземистые и мощные. Настоящие железные кони. Зерносклад, пахнущий пылью и будущим хлебом. Все это – Свиридовское.

Мое. Моя ферма. Моя земля.

Та, что видят все. Та, из-за которой меня уважают и боятся. Потная, пахнущая навозом и соляркой крепость.

А есть другая крепость. Та, что в цифрах. Она не пахнет. Она холодная и тихая. Она живет в офшорных счетах, в договорах на поставку несуществующего сена по цене золота, в контрабанде мяса, которое теряет свою грязную историю в моих чистых цехах.

Она – моя настоящая сила.

Глубже, чем корни этих дубов на окраине поля. Прочнее, чем фундамент дома. Об этом не знает никто. Ни Людка, ни дети, ни мать. Особенно мать.

Подхожу к новому комбайну, пригнанному вчера. Железный монстр, краска еще блестит под росой. Кладу ладонь на холодный капот. Мощь. Осязаемая. Как и моя. Все думают, я всего добился каторжным трудом и кулаками. Пусть думают. Так проще.

С востока начинает литься свет, размывая черный край леса. Пора будить народ, начинать денек. Поворачиваюсь к дому и замираю.

По полевой дороге, той самой, что ведет от ее дома к ферме, идет она.

Ксения.

Идет не как обычно – не суетливо, не оглядываясь. Идет, как на парад. Прямо, четко, подбородок приподнят. Ветер с реки подхватывает ее распущенные волосы, темные пряди танцуют вокруг лица. На ней какая-то легкая кофта, не по-утреннему, и юбка, которая облегает бедра и колышется на ходу.

Красиво идет. Черт.

Мысль проскакивает резкая, незваная, как удар тока.

Красивая.

Не «племянница», не «дочь брата».

Женщина.

Молодая, с упрямым изгибом губ, с яростью в каждом шаге.

Ярость и молодость. Смертельная смесь.

Гоню мысли прочь. Грех. Стыд. Перед памятью брата, перед матерью, перед самим собой. Она – родная кровь.

Почти.

Но кровь эта, кажется, кипит в ее жилах, как самогон в плохо сделанном аппарате.

Она подходит ближе. Вижу ее лицо. Оно не просто сердитое. Оно искажено – губы сжаты в белую ниточку, брови сведены, глаза… Глаза горят таким чистым, неподдельным гневом, что на секунду мне самому становится не по себе. Талантливая актриса. Или… Нет. Только игра. Только.

Она останавливается в двух шагах. Пахнет от нее не деревней – чем-то городским, духами или мылом, свежим и вызывающим.

- Дядя! – ее голос режет утреннюю тишину, как стекло. – Ты совсем охренел?!

Я не успеваю рот открыть. Не успеваю сыграть свою первую реплику в этом ежедневном спектакле.

Щелкает хлесткий, оглушительно громкий звук. Белая вспышка боли на скуле. Мир на миг теряет цвет и форму.

Пощечина.

Не шлепок, не затрещина. Настоящая, с размаху, с вложенной всей силой ее хрупкого тела пощечина. Щека горит. В ушах звон.

Наступает абсолютная, гробовая тишина. Я чувствую, не видя, как замерли мужики у сарая, которые только подошли к рабочему месту. Как из окна конторы вывалились любопытные немногочисленные рожи. Весь мой мир, только что такой прочный и незыблемый, сжался до двух точек: жгущей, унизительной боли в лице и ее глаз. Серых, как дым перед грозой. В них нет страха. Нет даже злорадства.

В них – вызов.

Дикий, неистовый азарт. И что-то еще…

Что-то теплое и тайное, что проскальзывает в глубине зрачков на долю секунды, пока никто не видит, кроме меня. Взгляд не врага. Взгляд соучастника. Сообщника по преступлению, которое зовется нашей жизнью.

Внутри все сжимается в тугой, раскаленный ком. Не от злости. От этого взгляда.

Я медленно, очень медленно провожу ладонью по щеке. Кожа горит. Взгляд мой, чувствую, стал ледяным. Таким, от которого у самых дерзких мужиков кровь стынет.

Тишина вокруг давит. Все ждут, когда Хозяин взорвется. Когда он возьмет эту дерзкую девчонку и швырнет ее через весь двор.

Я делаю шаг вперед. Она не отступает. Дышу ей в лицо. Вижу, как вздрагивают ее ноздри.

Моей руке, огромной, покрытой шрамами и мозолями, будто самим собой нужно сделать только одно – схватить ее. И я хватаю. Но не за горло, не за плечо. За запястье. Тонкое, хрупкое, под тонкой кожей чувствуются резкие, маленькие косточки. Сжимаю. Не чтобы сломать. Чтобы почувствовать. Ее пульс бьется часто-часто – птичкой, прямо под моими пальцами. Она вскрикивает, но не от боли. От неожиданности.

Я наклоняюсь к самому ее уху. Мой голос выходит хриплым, низким, только для нее:

- Еще раз поднимешь на меня руку, племяшка… - весь мой гнев, все напряжение, вся эта чертова, безумная игра вливаются в шепот. – Вырву с корнем.

Отпускаю ее руку. Она отшатывается, хватаясь за запястье, на котором уже проступают красные следы от моих пальцев. В ее глазах не страх. Ни капли. Только тот же вызов. И странное, почти торжествующее ожидание.

Я отворачиваюсь от нее, спиной чувствуя ее горящий взгляд. Смотрю на своих остолбеневших работников.

- Чего встали? – рычу я, и звук, кажется, сбивает с них последнее оцепенение. – Работы нет? Разбежались!

Они кидаются врассыпную, как тараканы от света.

Иду к дому, спину держу прямо. Походка – тяжелая и уверенная.

Хозяин. Не тронь.

В глазах у всех мы – враги. Смертельные.

А в голове, четко, как будто кто-то вбил гвоздем в череп, стучит мысль, простая и невыносимая:

Понедельник. Чертова мука. Еще три дня.

******************************************************

https://litnet.com/shrt/xG1M

Аннотация к книге "Бедовая невеста Кавказа"

- Дочь! – объявляет ее мама. – Тебя тут замуж хотят взять.
Реакция Кати предсказуема. Выпитое вино дало ей в голову, поэтому она ведет себя неподобающим образом, обращаясь к своим родителям:
- Куда?! Замуж?! Я никогда не свяжу свою жизнь с человеком, который считает себя умнее всех! И вообще, я карьеристка! Мне моя свобода и независимость дороже!
- Не смей перечить воле родителей, - говорю ей строго.
- А то что ты сделаешь мне? – обращается Катя уже ко мне, переваливаясь через стол, чтобы приблизить ко мне свое лицо.
Встаю, чтобы посмотреть на нее сверху:
- Выпорю и все равно женюсь!

Глава 2. Ксения

Пятый шаг от него – вся рука горела, от кончиков пальцев до плеча. Не от удара. От того, как в последний миг все мускулы свело, от дикого, запретного всплеска энергии, когда ладонь встретила щеку. Десятый шаг – в ушах все еще стоял хрустальный звон тишины, которая наступила после щелчка по коже. Пятнадцатый – я завернула за угол и споткнулась о старую покрышку.

Рукой уперлась в холодные доски сарая. Дышала, как загнанная лошадь. В груди колотилось что-то тяжелое и горячее. Не страх. Не ярость. Что-то другое, острое и непонятное. Я сжала ладонь в кулак – пальцы дрожали.

«Собраться, - мысленно прошипела я себе. – Сейчас, сию секунду. Ты – Ксения. Он только что оскорбил память твоего отца, украл у твоей бабушки последнее. Ты в ярости».

Я расправила плечи. Сделала лицо. Оно должно было быть таким: бледным, с плотно сжатыми губами, со следами праведного гнева вокруг глаз. Я натянула эту маску, как вторую кожу, и вышла из-за угла.

Мне нужно было идти через всю деревню. Чтобы видели. Чтобы сочувствовали. Чтобы завтра поползли сплетни: «Видали, как Свиридов племянницу-сироту унизил? А она ему – раз! Молодчага!»

Пыльная улица под ногами, низкие заборы, палисадники с увядшей геранью. Я шла быстро, не глядя по сторонам, но кожей чувствовала взгляды. Из-за занавесок, из распахнутых калиток. Шепот, похожий на шелест сухих листьев: «Она… Да она ему влепила… Мать честная…». Моя роль требовала, чтобы я шла прямо, гордо, но с тенью непоправимой обиды в каждом движении. Я вошла в образ.

Дом Анны Петровны пахнет, как всегда, печеным хлебом, сушеным чабрецом и покоем. Старый, добрый покой, которого нет в моей настоящей жизни. Я постучала и вошла, не дожидаясь.

- Бабушка?

- Ксюшенька? Господи, что с тобой? – Анна Петровна отложила вязание.

Ее глаза, выцветшие от возраста, но все еще удивительно зоркие, сразу прочитали на моем лице все, что нужно.

Я не стала ничего говорить. Просто подошла и опустилась на корточки рядом с ее креслом, положила голову ей на колени. Это был лучший жест. Он говорил больше любых слов: вот я, сирота, обиженная, пришла за защитой к самой доброй душе в этом мире.

Ее рука, теплая и шершавая, как коряга, легла мне на голову.

- Опять он? – тихо спросила она.

В ее голосе не было удивления. Была только усталость. Глубокая, вековая усталость женщины, которая всю жизнь провела между молотом и наковальней.

Я кивнула, уткнувшись лицом в ее темный, поношенный сарафан.

- Из-за коровы, - выдавила я, и голос мой сам собой задрожал. – Бабушка, он же… он говорит, ты сама отдала, по своей воле. А я знаю, знаю, что он тебя заставил! Словом, взглядом этим своим… Он все может заставить!

Я говорила горячо, искренне. Потому что это была правда. Гордей Свиридов действительно мог заставить. И он это делал. Просто в этой конкретной истории с коровой не было ни капли правды. Но детали не имели значения. Важна была суть: он – тиран, я – жертва, восставшая против несправедливости.

- Ударил он тебя? – спросила бабушка еще тише, и ее пальцы в моих волосах замерли.

- Нет, - я сделала паузу, давая ей приготовиться. – Это я его ударила.

Тишина в горнице стала густой, как кисель. Потом я услышала, как она тихо выдохнула.

- Сама? – в ее голосе прорвалось что-то вроде горькой, сдавленной гордости. – Ну, КсенЬя… Зря. Он этого не забудет.

«И не должен, - пронеслось у меня в голове с безумной четкостью. – Пусть помнит. Пусть щека горит до вечера. Пусть думает обо мне».

Я тут же отогнала эту мысль, испуганная ее направленностью. Что со мной?

- Простите, бабушка, - прошептала я уже совсем другим, усталым голосом. – Не сдержалась. Но он… он святой коровы вашей не пожалел. Как же после этого молчать?

Она снова принялась гладить меня по голове, бесконечными, успокаивающими движениями.

- Молчать не надо, детка. Но и кулаками правды не добьешься. Он… он как скала. Лбом прошибешь, а он и не заметит, - она помолчала. – А рука-то у тебя… не болит?

Этот вопрос, такой простой и материнский, обжег меня сильнее, чем ее возможное осуждение. Потому что моя рука не болела. Болела ладонь. И я не могла ей этого сказать.

- Нет, - солгала я, и на этот раз вина пришла по-настоящему, тяжелым, горячим комом в горло.

Я обнимала эту старую женщину, которая верила мне, жалела меня, а сама была лишь пешкой в чужой игре. Моей игре.

- Все в порядке.

Я посидела у нее еще с полчаса. Пила чай с малиновым вареньем, слушала ее тихие рассказы о молодости, о деде, которого я никогда не знала. И все это время внутри сидело смутное, необъяснимое чувство. Неловкость? Нет. Тоска? Возможно. Тоска по чему-то настоящему в этой паутине лжи.

Вечером, когда в доме воцарилась тишина, а «мама» Надежда Степановна уже похрапывала за тонкой перегородкой, я достала телефон. Не тот, розовый, с наклейками, что лежал на тумбочке.

Другой. Серый, безликий, с потертым корпусом. Я купила его месяц назад на рынке в райцентре, за наличные, не глядя на ценник. В нем была только одна сим-карта и один сохраненный номер, подписанный просто буквой «Г».

Рука дрожала, когда я нажимала кнопку включения. Экран загорелся тусклым синим светом, осветив в темноте край подушки. Я ждала, сверля взглядом иконку сети. Пять минут. Десять. И вот – короткая, беззвучная вибрация.

Одно сообщение. Без подписи.

«Устроила шоу на весь поселок. Перебор с коровой. Но скандал качественный. Завтра утром на людях – ноль контакта. Совсем. Ни слова, ни взгляда. Поняла?»

Я смотрела на строчки, и по спине пробежал холодок. Не от страха. От чего-то другого. От этой властной, не терпящей возражений интонации, которую я угадывала даже в сухом тексте. Он всегда так – приказывал, а не просил.

Я ответила, стараясь, чтобы мой текст звучал так же сухо и деловито.

«Поняла. Будет ноль. Но это вызовет вопросы. Особенно у бабушки. Она сегодня вся в переживаниях, думает, мы на ножах».

Ответ пришел почти сразу, будто он ждал, держа телефон в руке.

«Пусть думает. Она – наш лучший зритель. Чем больше переживает за тебя, тем правдоподобнее. И, Ксения…». Тут была пауза, будто он колебался, дописывать ли дальше. «…щелкать надо аккуратней. Я не резиновый».

Щелкать. Он назвал пощечину «щелкнуть». И добавил про резинового. Словно речь шла о царапине на машине, а не о том, как я при всем честном народе ударила его по лицу. И это «наше».

Наш лучший зритель.

Меня вдруг обуяла странная смесь ярости и дикого, нелепого облегчения. Ярости – потому что он говорил со мной, как с подчиненным. Облегчения – потому что он вообще отвечал. Потому что тон его был… почти обычным. Деловым. Не таким, каким должен быть у человека, которого только что оскорбили смертельно.

Я не стала ничего больше писать. Просто выключила телефон, разобрала его дрожащими пальцами и вынула маленькую фиолетовую сим-карту. Завтра, по дороге на ферму, я выброшу ее в придорожный кювет и куплю новую, такую же анонимную. Ритуал.

Подошла к окну, раздвинула занавеску. Ночь была непроглядной. Только вдалеке, за черными силуэтами сараев, теплился одинокий квадрат желтого света. Окно его кабинета. Он не спал.

Что он там делал в этот час? Подводил итоги дня? Считал убытки от сорванной из-за нашего спектакля приемки? Или… или просто сидел в тишине, изредка касаясь пальцами щеки, на которой, должно быть, еще оставалось легкое, стыдное жжение?

Я отпустила занавеску, и комната снова погрузилась в темноту. Приказ был ясен. Ноль контакта. Ни слова, ни взгляда.

Завтрашний день обещал быть невыносимым. И самым странным было то, что мысль об этом причиняла не просто страх, а какую-то острую, почти физическую боль.

***************************************************

https://litnet.com/shrt/cacv

Аннотация к книге "Фиктивная невеста Кавказа"

Одному из братьев Аслана срочно понадобилась невеста! Вот прям ооочень срочно! Что же делать?
Правильно!
Брать первую попавшуюся незнакомку! А дальше уж как пойдет...
А пойдет все не совсем гладко...
Наша героиня, хоть и согласилась на условия незнакомца, но диктовать свои тоже будет. А как без этого?! Если рядом, пусть и с фиктивным женихом, крутится эффектная красотка, претендующая на место его законной жены?!

Глава 3. Гордей

Дом после девяти вечера затихал, превращаясь в склеп с теплыми стенами. Люда мыла посуду на кухне. Сын с дочерью – погодки подросткового возраста – угнездились перед телевизором в гостиной, уставившись в яркий мерцающий экран. Я сидел в своем кабинете за массивным дубовым столом. Но не бумаги передо мной лежали, а тетрадка с обычными фермерскими расчетами. Цифры прыгали перед глазами, не желая складываться в стройные ряды.

Все из-за этого долбанного ощущения на щеке. Призрачного, но навязчивого, будто на кожу капнули ментоловой мазью. Не больно. Память. Память о взгляде. О том, как ее глаза вспыхнули не просто яростью перед ударом, а чем-то вроде… азарта. Как будто она знала, что последует, и сгорала от нетерпения.

Я резко провел ладонью по лицу, стирая ощущение. Глупости. Она просто хорошая актриса. И горячая, как перец. Слишком горячая для этой роли. Надо бы ее остудить.

Дверь в кабинет тихо скрипнула. Вошла Люда. Поставила на край стола стакан с чаем. Без блюдца. Чай остывший, темный, как болотная вода.

- Мать устроилась, - сказала она без предисловий.

Голос ровный, без эмоций. Не спрашивала, удобно ли, не просила помощи. Констатировала.

- На втором этаже, в синей комнате. Говорит, лестница крутая.

- Скажи, помогу перебраться вниз, в гостевую, - отозвался я, не отрываясь от цифр.

- Сказала. Не хочет. Говорит, сверху виднее.

Виднее. Мама всегда любила смотреть на свои угодья из окна. Даже теперь, когда глаза уже плохо видели. Она просто хотела быть выше. Над всем этим. Надо было отдать ей главную спальню, но Люда бы этого не пережила. Холодный мир в доме держался на тонком равновесии молчаливых договоренностей.

- Хорошо, - кивнул я. – Пусть остается там.

Люда постояла еще мгновение, ожидая, не скажу ли я что-то еще. Спрошу, как ее день, как дела у ребят в школе. Я не спросил. Она развернулась и вышла, закрыв дверь так же тихо, как и вошла. Между нами не было ссор. Не было даже раздражения. Была пустота, вымороженная годами невысказанного. Она знала, что я, если не телом, так душой всегда где-то там, на ферме, в своих делах. Я не спрашивал, что творится в ее душе. Было проще.

Переезд матери был моим решением. Ее старый дом ветшал, а жить одной на восьмидесятом году – это не романтика, а ежедневный риск. И еще… еще это был тактический ход. Ксения, живущая с нами по соседству, слишком часто ходила в гости к названной бабушке. Слишком тесна становилась их связь. Перевезя мать к себе, я разрывал эту опасную близость. Теперь Ксении не было законного повода болтаться у того порога. Она была отсечена.

Мысль оказалась пророческой. Уже на следующее утро, едва я закончил разговор с механиком по поводу сломанного трактора, я увидел ее. Она шла через двор не по дорожке, а напрямик, по утоптанной земле, с тем же вызывающим видом, что и вчера. Только сегодня в ее глазах горел не азарт, а ледяная решимость.

- Дядя, - бросила она, не снижая голоса, хотя рядом никого не было. – Значит, так, да? Забрал бабушку, забрал ее дом? Теперь он твой?

- Мама теперь живет со мной. Ей так лучше, - ответил я, следя, чтобы мой тон был ровным, хозяйским.

- Лучше, - она фыркнула, подойдя совсем близко – мы стояли в тени навеса у инструментальной. – Конечно, лучше. Все под боком. Под контролем.

Она посмотрела мне прямо в глаза, и в ее взгляде читался немой вызов: «Я тебя раскусила».

Я сделал шаг вперед, заставив ее отступить на полшага под навес, в полную тень, куда не долетали ни взгляды, ни звуки с фермы.

- Именно так, - тихо, но четко проговорил я. – Теперь все под контролем. Всё. И все.

Я сделал ударение на последнем слове, дав ему повиснуть в воздухе. Ее глаза чуть расширились. Она поняла. Речь шла не только о бабушке.

- Это значит, я теперь имею право входить в твой дом, когда захочу, - заявила она, подняв подбородок. – Раз бабушка там. Я должна ее навещать.

- Будешь навещать. В установленные часы. Предварительно позвонив Людмиле, - парировал я. – Мой дом – не проходной двор, племянница.

Она сжала губы. От злости или от чего-то еще.

- Установленные часы, - повторила она с ядовитой сладостью. – Удобно. Как в тюрьме по свиданиям.

- Удобно и безопасно, - поправил я ее. – Для всех. Особенно для тех, кто любит устраивать спектакли с пощечинами на публике. Такие люди должны знать свое место и свое время.

Она замерла. Глаза ее потемнели. Я видел, как по ее шее пробежала краска – не смущение, а гнев. Хорошо. Пусть злится. Злость проще, чем то, что брезжило между нами вчера в ее взгляде.

- Поняла, - выдохнула она сквозь зубы. – Буду звонить. Дожидаться разрешения. Как всегда. И как все.

Она развернулась, чтобы уйти, но я не удержался. Рука сама потянулась и схватила ее за локоть, прежде чем она успела сделать шаг.

- И, Ксения, - заговорил я, понизив голос до шепота, который не долетал бы дальше нас двоих. – Насчет коровы. Ты переиграла. Чтобы ничего подобного я не слышал.

Она вырвала руку, будто от прикосновения раскаленного железа. На ее лице мелькнуло что-то неуловимое – не злость, а скорее растерянность. Она кивнула, коротко, резко, и почти побежала прочь, не оглядываясь.

Я смотрел ей вслед, пока ее фигура не растворилась за углом конторы. В кармане брезентовой рабочей куртки беззвучно завибрировал телефон. Я знал, что там. Сообщение с того же номера, с которого я писал ей прошлой ночью. Она наверняка уже прочитала. Мое последнее напоминание.

Я достал телефон, глядя на пустой экран. Мы оба вели эту двойную бухгалтерию – на людях и в этих коротких, сухих смс. В ней был свой порядок. Свои правила. И я только что эти правила жестко напомнил.

Но, черт возьми, почему, когда она ушла, под навесом стало тихо, пусто и холодно?

**********************************************

https://litnet.com/shrt/5z-N

Аннотация к книге "Бедный жених Кавказа"

Я решила родить от донора. Мне моя карьера дорога. Не хочу становиться домохозяйкой. Но родителям это не понравилось. Они в шоке. И даже в смертельной панике. Решаю вопрос просто – привожу липового жениха, чтобы от меня отстали. Выбираю самого необычного. Я же уверена, что он им не понравится!- Папочка, мамочка! Знакомьтесь! Это Виктор!Папа с мамой опять в шоке. Кажется.- Сынок! – радостно восклицает отец и со слезами на глазах обнимает нового родственника. – Родной ты наш!Что?! Может быть, мне еще и родить от него?!...

Глава 4. Ксения

Рука все еще ныла в локте там, где он ее схватил. Не больно, а как напоминание. Как клеймо.

«Все под контролем. Все. И все».

Его слова жгли сильнее, чем утренний морозец.

Он думал, что огородил свой дом правилами и расписанием. Думал, что отгородился. Глупец. Он сам дал мне ключ – беспокойство о бабушке. И я решила им воспользоваться. Сейчас.

Я шла к его дому, не по тропинке, а напрямик, через огород, где пожухлая ботва хрустела под сапогами. Двухэтажный, крепкий, из темного кирпича, он стоял, как и его хозяин, - неприступно и мрачно. Но теперь в одном из окон на втором этаже горел свет. Ее свет. Значит, правда, в синей комнате. Я помнила, как однажды она, бабушка, говорила, что это самая солнечная комната в доме, выходит на восток.

Я не стала звонить. Поднялась на крыльцо и решительно нажала на кнопку звонка. Где-то внутри прозвучала старая, дребезжащая трель.

Дверь открылась не сразу. И открыла ее она.

Людмила.

Жена.

Она стояла на пороге, вытирая руки о клетчатый фартук. Лицо у нее было обычное, немного усталое, но в глазах – не деревенская простота, а какая-то тихая, накопленная годами проницательность. Она смотрела на меня не как на наглую племянницу, а как на явление. Неприятное.

- Ксения, - сказала она ровно, без удивления. – Тебя не ждали.

- Я к бабушке, - заявила я, стараясь вложить в голос и дерзость, и ту самую «законную» обиженность. – Хочу проведать, как она устроилась. Вдруг ей что-то нужно.

- Звонить надо было, - заметила Людмила, но не сделала движения, чтобы преградить мне путь – она просто слегка отступила, впуская меня в прихожую. – Гордей говорил.

«Гордей говорил».

Эти два слова она произнесла с таким… не то чтобы пренебрежением, а с легкой, едва уловимой горечью, будто это было какое-то неизбежное бедствие, вроде дождя в сенокос. Меня это задело.