- -
- 100%
- +
- Ну, знаете, Людмила Степановна, - я сняла ботинки, поставила их на деревянную подставку чуть громче, чем нужно. – Когда родного человека перевозят, как вещь, без спроса, - звонок по расписанию как-то странно.
Она медленно повела на меня глазами. В ее взгляде не было злости. Была холодная, почти клиническая оценка.
- «Как вещь»? – она повторила мягко. – Он кушетку с подогревом для нее купил. Врача из района на дом пригласил. А ты, племянница, чем помогала? Кроме скандалов на всю округу?
Удар был точным и болезненным. Я чувствовала, как по шее разливается краска. Но сдаваться не собиралась.
- Я была рядом! – парировала я. – Я каждый день приходила! А вы… вы вообще здесь при чем? Кроме того, что на его шее сидите да в его доме хозяйничаете?
Я произнесла это, и тут же внутри все похолодело от собственной наглости и… правоты. Да, это был его дом. Его деньги. А она просто часть обстановки. Удобная, тихая, законная.
Людмила не вспыхнула. Она… улыбнулась. Тонко, одними уголками губ. Это была не добрая улыбка.
- Хозяйничаю, - кивнула, как будто соглашаясь. – Белье стираю, еду готовлю, детей ращу. Скучная работа. Не чета твоей, - она сделала паузу, давая этим словам повиснуть в воздухе, и ее взгляд скользнул по моей фигуре, от носков на ногах до слишком легкой, не по-деревенски нарядной кофты. – Тебе на второй этаж. Синяя комната. Только тише. Дети уроки делают.
Она развернулась и ушла обратно вглубь дома, на кухню, будто наша перепалка была незначительным эпизодом, не достойным больше ее времени. Но ее спина, прямая и негнущаяся, говорила об обратном. Она все поняла. Может, не до конца, не в деталях, но суть – проскочившая между строк ненависть другой женщины – уловила безошибочно.
От этой мысли стало и страшно, и пьяняще. Значит, я не призрак. Значит, мое присутствие здесь осязаемо и ядовито.
Я поднялась по лестнице. Она и правда была крутовата. На площадке второго этажа столкнулась нос к носу с двумя подростками. Парень и девчонка, очень похожие друг на друга и на него – тот же тяжелый, оценивающий взгляд, те же скулы. Они смотрели на меня, как на диковинного зверя.
- Ты та самая, которая батю по морде ударила? – спросил парень без обиняков.
В его голосе было больше любопытства, чем осуждения.
- Саша! – шикнула на него сестра, но сама не сводила с меня глаз.
- А что? Все говорят, - пожал плечами Саша.
Я смотрела на них и понимала, что не могу на них злиться. Они были просто детьми в этой странной, замороженной семье. Частью пейзажа. И в них не было той скрытой угрозы, что исходила от их матери.
- Говорят много чего, - сказала я, пытаясь сделать голос нейтральным. – Иногда даже правду.
- А к нам зачем пришла? – спросила девчонка, Лиза. – Нас пугать?
В ее вопросе была детская прямота, которая обезоружила.
- Я к вашей бабушке, - ответила я честно. – Проведать.
Они переглянулись, словно проверяя, можно ли мне верить. Потом Саша махнул головой в сторону дальнего конца коридора.
- Там. Только она, кажись, дремлет.
Я кивнула и прошла мимо них. Чувствовала их взгляды на своей спине. Дети. Совсем дети. Им бы играть, а не жить в этом каменном мешке под присмотром усталой матери и невидимого отца. Мне вдруг стало их жаль. Это чувство было таким же неожиданным и неправильным, как и все остальное здесь.
Дверь в синюю комнату была приоткрыта. Я постучала костяшками пальцев и заглянула внутрь.
- Бабушка?
Она сидела в кресле у окна, закутанная в плед, и смотрела на сад. Обернулась, и ее лицо, морщинистое и бледное, озарила теплая, настоящая улыбка.
- Ксюшенька! Зашла, родная! А я думала, рассердилась на нас всех и не придешь.
- Как можно на тебя сердиться, - вырвалось у меня.
Я подошла, присела на корточки рядом с креслом, как делала это всегда. Здесь, рядом с ней, весь мой напускной пыл куда-то испарялся.
- Как устроилась? Не тяжко?
- Да что меня устраивать-то, - махнула она рукой, но глаза ее светились покоем. – Гордей все обдумал. И кушетку эту… Греет, говорят. И доктор приезжал, послушал. С сердцем, говорит, не шутки. Спасибо ему.
Она говорила о нем с такой тихой, безоговорочной любовью, что у меня в горле встал ком.
- А корову… - начала я, чувствуя, что обязана вытащить наружу этот старый предлог для скандала.
- Ох, да забудь ты про эту корову, детка, - перебила она меня ласково, но твердо. -Деньги за нее он мне отдавал, да я сама не брала. Сама знаешь, он упрямый. Забрал ее, Белку-то, потому что мне уже не потянуть было. А сейчас… сейчас и вовсе. Зимовать одной-то страшно стало. Вдруг што… а я одна. Вот он и перевез. Чтобы под присмотром.
Она говорила так просто, так по-человечески, что вся моя выстроенная картина мира – где он тиран, а я защитница – дала трещину. Он не украл корову. Он забрал обузу. Он перевез старую мать, потому что боялся, что она умрет в одиночестве. И сделал это грубо, по-свиридовски. Без лишних сантиментов, но сделал.
И я сидела здесь, обнимая ее за тощие плечи, и понимала, что боюсь. Боюсь не его гнева, не провала миссии. Я боялась потерять ее. Эту тихую гавань, этот островок абсолютной, безоценочной доброты в море собственной лжи. Когда-нибудь мне придется исчезнуть. Резко и навсегда. И она будет плакать. И винить себя. Или его. И это будет моя вина. Самая страшная из всех.
Мы поговорили еще немного, о пустяках. Она показала мне, как все разложено на тумбочке, как удобно. Я слушала ее тихий голос и впитывала этот покой, как противоядие.
Уходя, я поцеловала ее в морщинистую щеку, пахнущую лавандой и старостью.
- Приду еще, - пообещала я, и это была, наверное, единственная чистая правда за весь день.
Я вышла из комнаты. В коридоре было пусто. Дети, видимо, ушли к себе. Спускаясь по лестнице, прислушивалась. Ни звука с кухни. Людмила, должно быть, там, заперлась со своими мыслями.
Это давало мне время. Я шла медленно, нарочито медленно, вглядываясь в дом. В добротную, немного мрачноватую мебель. В ковер на полу в гостиной, выцветший от времени. В фотографии на стенах – он, молодой, с Людмилой на свадьбе, дети маленькие, какая-то старая семейная фотография с его отцом и братом… Моим отцом. Ком застрял в горле. Все здесь было пропитано его присутствием. Его волей. Его деньгами. И было в этом что-то удручающе прочное. Настоящее.
Но это только укрепляло мою решимость. Если я хочу добраться до него, то теперь я знаю дорогу. Теперь я здесь «законна». Хотя бы на полчаса в день.
Я дошла до прихожей. Надела ботинки. Сердце колотилось уже не от страха, а от предвкушения. Я сделала первый шаг. Я прошла в его крепость. И меня не выгнали.
С этим победным, темным чувством открыла тяжелую входную дверь и вышла на крыльцо…
… и тут же наткнулась на стену.
Не на кирпичную. На живую. Из дубленой кожи, теплой овечьей шерсти и холодного осеннего гнева.
Он стоял, прислонившись к косяку, сложив на груди свои чудовищные руки. Должен был быть на ферме, на разборках с теми городскими. Но он был здесь. Ждал.
Его лицо было в тени, но я видела, как блеснули его глаза. Не серые. Черные, как смоль на донышке колодца.
Он не сказал ни слова. Просто оттолкнулся от косяка и сделал шаг вперед, загораживая мне путь с крыльца во двор. Его тень накрыла меня с головой.
Я замерла, чувствуя, как вся моя недавняя уверенность разбивается вдребезги о каменную реальность его присутствия. Контракт, правила, расписание – все это было бумажкой перед лицом вот этого молчаливого, животного недоверия.
Он поднял руку. Не для удара. Он просто указал большим пальцем через плечо, в сторону темного прохода между домом и глухим забором. Туда, где не было окон. Где никто не мог увидеть.
Его губы, наконец, шевельнулись, выдавив одно-единственное, тихое слово, которое прозвучало громче любого крика:
- Пошли.
*****************************************************
https://litnet.com/shrt/Ognb
Аннотация к книге "Неформальная невеста Кавказа "
- Мама, - пытается вернуть ее в реальность Аслан. – Донесу до тебя все сложности. У нее фиолетовые волосы. Подумай, как ее здесь примут и…
- Нормально примут! – смотрит гневно мать, будто уже воюет с сыном за то, что тот не принял мою суженную, хотя брат имел в виду другое. – А кто примет ненормально, тому я объясню, как…
Отец останавливает мать, взяв ее за руку.
- Даю месяц на то, чтобы эта девушка сидела за нашим столом в качестве твоей невесты, - заключает отец, смотря на меня серьезно. – Женой вряд ли. Но невестой… Иначе, - добавляет, - женишься на Гульнаре.
- Я не женюсь на Гульнаре, - чуть ли не с ненавистью смотрю на отца.
- Месяц, сынок. Месяц…
- Да как же я за месяц, пап?! – кричу в отчаянии.
- Семья поможет, - кивает он на моих братьев и сестер…
Глава 5. Гордей
Ее шаги замерли на деревянных досках крыльца. Я не видел ее лица, но чувствовал – в ее позе, в короткой задержке дыхания, промелькнула не растерянность, а что-то вроде яростного торжества.
Получилось. Прошла. Увидела.
Потом она сделала шаг вперед, и наткнулась на меня.
Я стоял, прислонившись к косяку, как часть стены, как продолжение собственного дома. Сложил на груди руки, давая понять – дальше никуда. Она отпрянула, и в ее широко распахнувшихся глазах отразился сначала испуг, а затем вызов. Быстрый, как удар хлыста.
- Пошли, - указал в какую сторону идти, оставаясь на месте, а лишь подняв руку.
Ксения приоткрыла рот, чтобы возразить, но я лишь легким прищуром заставил ее замолчать. Чтобы не применять физической силы, чтобы проконтролировать себя, развернулся и пошел в указанную сторону первым.
Стоя в тени старого сарая для инвентаря, куда не доносились ни звуки из цеха, ни голоса рабочих, ждал. Чувствовал ее приближение кожей спины, еще до того, как услышал шаги по щебню.
Она подошла сзади и остановилась, не дыша, в двух шагах. Я обернулся.
- Навестила бабушку? - спросил, не двигаясь с места.
Голос прозвучал ровно, без эмоций. Как констатация факта.
- Да, - выдохнула она, оправляясь, подбородок вздернулся. – И что? Ты же сам сказал – в установленные часы. Я установила. Сегодня. Сейчас.
- Без звонка. Без предупреждения, - делаю шаг вперед, и моя тень полностью накрыла ее. – И, как я слышал, еще и наговорила лишнего Людмиле.
- Она сама начала! – вспыхнула она, когда дерзость вернулась, подогретая адреналином от только что пережитой «победы». – Смотрела на меня, как на… на грязь с улицы!
- Потому что ты и есть грязь с улицы, которая пришла в мой дом без спроса, - отрезал я, делая еще шаг вперед.
Ксения инстинктивно отступила. Я продолжал двигаться, заставляя ее отходить дальше, в узкий, глухой проход между домом и высоким глухим забором. – Ты думала, открыв тебе дверь к матери, я открою тебе весь дом? Думала, сможешь шнырять по коридорам и совать нос куда попало?
Мы оказались в полумраке. Свет из кухонного окна выхватывал только ее разгоряченное лицо да мои руки, сжатые в кулаки.
- Я совала нос в комнату к бабушке! И то, потому что ты ее сюда перевез, как вещь! – она шипела, не сдаваясь, но в ее глазах уже мелькала тревога.
От замкнутого пространства. От моей близости.
- Матери лучше здесь, - сквозь зубы процедил я. – Под присмотром. В тепле. И ты не имеешь права осуждать мои решения. Ни по этому поводу, ни по какому другому.
- Ты слишком много на себя берешь, дядя, - голос ее дрогнул, но не от страха, а от сдерживаемой ярости. – Бабкой вертишь, жену и детей, как мебель, по углам расставил… Решил, что и моей жизнью будешь вертеть? Как уже… как уже сделал однажды?
Последние слова она выдохнула тише, но они повисли в холодном воздухе между нами. Тяжелые и опасные, как неразорвавшаяся граната. Это была атака ниже пояса. Выход за границы сегодняшней ссоры. Намек на ту самую старую рану, на ту причину, по которой мы вообще были здесь, в этой деревне, играя эту дурацкую, изматывающую пьесу.
Меня будто ошпарило. Злость поднялась комом в горле, горячая и слепая. И вместе с ней – другое. Греховное, острое желание заткнуть ей рост не словами. Придавить к шершавому, холодному дереву забора. Стереть с ее лица это выражение дерзкого всезнайства.
Я сделал еще шаг. Мы стояли так близко, что я чувствовал исходящее от нее тепло, запах дешевого мыла и чего-то сладкого – может, от бабушкиного варенья. Она не отступила больше. Дышала часто, ноздри трепетали. Ее взгляд уперся в мою грудь, не в силах подняться выше.
- Твоя жизнь, - прошипел я, наклоняясь так, что мои губы почти касались ее уха, - висит на той же нитке, что и все остальное здесь. И если ты думаешь, что несколько минут в моем доме дают тебе какие-то права или понимание… ты глубоко ошибаешься.
- Гордей!
Голос прозвучал четко и резко из конца прохода.
Люда.
Она стояла там, на границе света и тени, с пустой корзиной для белья в руках. Сколько она слышала, не знаю. Но выражение ее лица было красноречивее любых слов: холодное, пронзительное осуждение, смешанное с усталой горечью.
- Люди видят, - сказала она ровно, без повышения тона. – Негоже дяде с племянницей так… в темноте, наедине. Сплетни поползут хуже, чем от пощечин.
Ее вмешательство, ее правильный, невыносимо спокойный тон вонзились в мой гнев, как лезвие в масло. Я резко выпрямился, отрываясь от Ксении, и развернулся к жене.
- Иди в дом, Людмила, - прорычал я, и голос звучал чужим, перегруженным ядом. – И закрой дверь. Что негоже, а что гоже – здесь решаю я. Не ты.
Она не двинулась с места. Стояла, прямая и негнущаяся, и ее молчание было громче крика.
- В дом, я сказал! – рявкнул я, теряя последние остатки терпения.
Люда медленно, с убийственным достоинством, перевела взгляд с меня на Ксению и обратно. Кивнула. Один раз. Коротко. Без тени покорности. Словно ставя точку в этом неприглядном зрелище. Потом развернулась и ушла, не в дом, а обратно во двор, оставив нас в еще более тягостном, наэлектризованном молчании.
Это ее неповиновение добило меня. Все внутри закипело, требуя выхода. Власти. Подчинения. Хоть какого-то подтверждения, что я все еще хозяин положения.
Я снова обернулся к Ксении, готовый обрушить на нее весь этот невысказанный яд.
Но ее место в тени было пусто.
Я метнул взгляд к выходу из прохода. Она уже была далеко, почти у калитки, шла быстро, почти бежала по направлению к своему дому, не оглядываясь. Ее прямая спина, ее вздымающиеся плечи – все это было одним большим, презрительным жестом.
Она просто ушла. Слиняла. Не дождавшись разрешения. Не дослушав.
Я остался один в узком темном проходе, с кулаками, сжатыми до боли, и с бешеным, унизительным желанием, которое так и не нашло выхода. Воздух пах влажной землей, деревом и едва уловимым, оставшимся от нее запахом девичьей кожи.
Снаружи дверь в дом захлопнулась. Люда, видимо, все-таки зашла внутрь. Я двинулся туда, не думая, ведомый слепой, животной яростью и потребностью доказать хоть что-то хоть кому-то. Ввалился в прихожую, хлопнув дверью так, что задребезжали стекла в буфете.
Люда сидела в гостиной, у печки, с этим чертовым вязанием в руках. Подняла на меня глаза. Без страха. Без ожидания. С той же холодной, всепонимающей оценкой, что и минуту назад.
Я подошел к ней, заслонив собой свет от лампы. Дышал тяжело, в груди все ходуном ходило. Схватил ее за руку выше локтя, грубо, стягивая с кресла.
- Брось эту ерунду.
Она не выронила спицы. Не дрогнула. Ее рука в моей хватке была тонкой, но не слабой.
- Что ты делаешь, Гордей? – спросила она тихо, как будто разговаривала с буйно помешанным.
- То, что должен был делать, - выдохнул я, тяня ее к себе.
От нее пахло стиральным порошком, хлебом и тишиной. Этот уютный, домашний запах разозлил меня еще сильнее.
- Я – муж. Ты – жена. Или ты тоже забыла, как это?
- Муж? – она перебила меня, и засмеялась сухо, беззвучно, одними губами. – Ты – хозяин. Хозяин этого дома, своей фермы, своих денег. Муж… муж должен быть рядом. А не приходить со двора, пропахший чужим гневом и чужими духами, и требовать с жены то, что ему не додали там.
Она вырвала руку одним резким, сильным движением. Я от неожиданности отпустил.
- Ты хочешь быть мужем? – продолжала она, выправив спину, и ее голос звенел, как лед. – Начни с разговора. Не с приказа. Потом, может быть, дойдет и до другого. А пока… я – не стог сена, чтобы на меня падать, когда удобно. И не та вещь, которую можно взять силой, потому что завелись от бессилия.
Она отступила на шаг, поправила сбившуюся прядь волос. В ее глазах не было ни вызова, ни мольбы. Была окончательная, бесповоротная усталость.
- Когда решишь, кем хочешь быть в этом доме – приходи. Поговорим.
Люда развернулась, и так же медленно и достойно, как ушла со двора, поднялась по лестнице на второй этаж. Ко второй одинокой старухе в этом доме. Оставив меня внизу. С пустотой внутри, с гневом, которому некуда было деться, и с непривычным, горьким осадком правды, которую я только что услышал.
Снаружи окончательно стемнело. Где-то там, за полем, в своем домике, она, наверное, уже пила чай со своей слепой матерью. А я стоял посреди своей гостиной. Хозяин всего, что видел глаз, и не мог ответить на простой вопрос, заданный мне за вечер уже дважды разными женщинами: кто я здесь на самом деле.
******************************************************
https://litnet.com/shrt/uvfB
Аннотация к книге "Худеющая невеста Кавказа "
- Слушай ты, - перехожу на «свой» привычный язык, - да если я захочу, похудею быстро и безболезненно. А вот ты, - тыкаю в него пальцем, упершись в стену из мускул, - так и останешься самодовольным наглецом.
Все опять замирают.
Сердце начинает колотиться, когда кавказец наклоняется, чтобы с улыбкой произнести:
- Похудеешь? Женюсь сразу же, - говорит тихо, но угрожающе.
Толпа ахает.
- Ха, - задираю нос и чуть ли не упираюсь кончиком в его подбородок, - да легко и просто!
Кавказец подмигивает мне одним глазом. Вроде как пари у нас «зафиксировано» официально.
Разворачиваюсь на пятке, чтобы победоносно удалиться.
- А в чем логика? – тихо и растерянно произносит Аля мне в спину.
Ой, подруга… Логика есть! И расскажу о ней тебе позже…
Глава 6. Ксения
Воздух в коровнике стоял густой, как кисель. Пар от навоза, запах сена, силоса и теплого, живого молока. Сквозь щели в стенах пробивались лучи низкого сентябрьского солнца, выхватывая из полумрака кружащиеся пылинки и мои руки, красные от ледяной воды. Я скребла бетонный пол щеткой с длинной ручкой, в такт движению мысленно отсчитывая часы.
До вечера.
До темноты.
До момента, когда можно будет сбросить эту проклятую рабочую робу, пропахшую навозом, и… И ничего. Просто сбросить.
- Максимова!
Голос пробил шум мычания и плеск воды, как пуля. Я вздрогнула, обернулась. Он стоял в проходе, заслоняя собой дверь на выгул. В комбинезоне, забрызганном грязью, он казался еще массивнее. Частью этого темного, душного мира. Его взгляд скользнул по мне, от мокрых сапог до растрепанных волос, и в нем не было ничего, кроме привычного, ледяного неодобрения.
- У тебя что, праздник? Пол должен блестеть, как в операционной!
- Я мою, - сквозь зубы процедила я, чувствуя, как закипает злость.
Настоящая, неигровая. Спина ныла, руки замерзали.
- Вижу, как ты моешь. Лениво. Ворон считать учишься, - он сделал несколько шагов вглубь, и его тяжелые ботинки гулко застучали по бетону. – После обеда – в убойный цех. Там полы тоже подметать нужно. И не ной. Все через это проходят.
В убойный. Туда, где воздух пропитан запахом крови и страха, где стены до сих пор хранят эхо последнего крика. Это была не просто черная работа. Это было унижение. И он это знал.
Я не ответила. Только сильнее вцепилась в ручку скребка. Он постоял еще мгновение, как бы давая приказу впитаться, потом резко развернулся и вышел, хлопнув дверью. Я закрыла глаза, пытаясь сдержать тряску, которая поднималась откуда-то из глубины живота. Не плакать. Ни в коем случае.
Через час я тащила мешок с отрубями в дальний пустой ангар, где хранился старый, неиспользуемый инвентарь. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь разбитое слуховое окно, резал полумрак золотой полосой. Я поставила мешок, выпрямилась, растирая онемевшее плечо.
И тут из тени, из-за горы сложенных ящиков, вышел он.
Мы были одни. Ни звука, кроме далекого гудка трактора. Я замерла. Он подошел вплотную, не говоря ни слова. Его лицо в полутьме было нечитаемо. Потом его рука – та самая, огромная, в потертой кожаной перчатке, - поднялась. Не для удара. Она легла мне на талию, поверх грубой ткани спецовки. Легко, почти невесомо. Но прикосновение обожгло, как раскаленное железо. Вся моя усталость, вся злость куда-то испарились, сменившись густым, сладким ужасом.
Я не дышала.
Моя собственная рука, будто сама по себе, поднялась. Кончики пальцев, тоже в тонкой рабочей перчатке, коснулись его предплечья, там, где рукав закатан, обнажая кожу, покрытую пылью, веснушками и темными волосками. Я провела одним пальцем снизу вверх, по жилистому бугру мышцы. Это длилось меньше секунды. Молния ударила от точки соприкосновения прямо в сердце, заставив его бешено колотиться.
В его глазах, расположенных сейчас так близко, что я видела каждый реснитчатый луч вокруг зрачка, что-то дрогнуло. Что-то темное, жаждущее и безумно опасное.
И тут же, громче, чем нужно, рявкнул его голос, отскакивая от стен ангара:
- Максимова, не зевай! Мешки сами в склад не перетащатся! Видишь, сколько работы?!
Он отшатнулся, как от огня, сдернул руку. Прикосновение исчезло, оставив после себя только жгучую, лживую пустоту. Я кивнула, тупо, как автомат, схватила пустой мешок и почти выбежала из ангара на слепящий дневной свет. Спина горела там, где лежала его ладонь.
День тянулся мучительно, разрываясь между унизительной работой под его придирчивым взглядом и пьянящими воспоминаниями о том одном миге в темноте. Он ловил меня в таких уголках еще два раза. У стойла с больной телкой, когда делал вид, что проверяет мою работу, а его колено на секунду уперлось в мое бедро. И в подсобке, куда я зашла за веником, а он уже был там, и его палец, быстрый и жесткий, провел по моей вспотевшей шее, прежде чем вытолкать меня наружу с криком:
- Шевелись, к обеду не успеем!.
Это была пытка. Это был наркотик. Каждая его грубость на людях делала эти украденные секунды тишины и прикосновений в сто раз острее. Игра на износ. Игра на грани. Я ловила себя на мысли, что жду этих «случайностей». Ненавидела себя за это. И не могла остановиться.
К вечеру я едва волочила ноги. Запах крови из убойного цеха въелся в кожу, в волосы, под ногти. Я отдраивала себя под ледяным душем в бытовке, пока тело не стало розовым и онемевшим. Лишь бы смыть.
Домой я шла в предвечерних сумерках. Небо на западе полыхало алым и золотым, но от этого великолепия веяло холодом. В доме, где мы жили с мамой, пахло тушеной картошкой и ладаном. Надежда Степановна, моя слепая мать, сидела в своем кресле, лицом к уже темному окну, как будто все равно что-то разглядывая. Ее руки, тонкие и нервные, перебирали четки.
- Ты поздно, - сказала она, не оборачиваясь.
Голос у нее был нежный, но сегодня в нем звучала сталь.
- Работа, - коротко бросила я, скидывая куртку. – Убойный сезон.
- Я чувствую, - она понюхала воздух. – Не только кровью от тебя пахнет. Нервами. Ты вся натянута, как струна.
Я промолчала, прошла на крохотную кухню, налила себе воды. Руки все еще дрожали.
- Он испытывает тебя, - продолжила она, и в ее словах не было вопроса, а было знание дела, мужской психологии. – Давит. Подпускает близко, чтобы потом отшвырнуть. Так хищники играют с добычей.