- -
- 100%
- +
Глава 1. Добро пожаловать в сон
Моя жизнь давно стала предсказуемой до зевоты. Муж — вечные командировки, редкие выходные дома, скупые объятия и почти автоматический поцелуй в щёку перед сном. Я же существовала в четырёх стенах, глушила стресс привычными способами и по вечерам сбегала в мир любовных романов. Они были моей тайной дверью, сквозь которую можно было выскользнуть из реальности — туда, где мужчины умеют любить, а жизнь полна красок.
В тот вечер всё было как обычно. Дочитала очередную историю про властного герцога и его строптивую невесту, зевнула, поставила телефон на зарядку и забралась под одеяло. Простыни предательски холодили кожу. Греть их снова предстояло в одиночестве. Я закрыла глаза, прокрутила в голове план на завтрашний рабочий день — и поняла, что сон не идёт.
Тогда я стала мечтать…
Если бы можно было выбрать любую фантазию, что бы я загадала? Вампиры — слишком мрачно. Оборотни — чересчур агрессивно. А вот драконы В них было что-то настоящее. Сила, стать, скрытая нежность под бронёй. Я представила, как огромный крылатый мужчина смотрит на меня сверху вниз и говорит: «Ты — моя». От этой мысли по телу пробежало тепло, и я не заметила, как уснула.
Мне начал сниться сон…
Я распахнула глаза и поняла, что лежу в комнате, которой прежде никогда не видела. Это была не наша спальня со скучными бежевыми обоями. Это была декорация к лучшему роману в моей жизни. Огромная кровать, в которой легко поместились бы четверо, тонула в глубоком зелёном балдахине, расшитом серебряной нитью. Он мягко колыхался от сквозняка, идущего от окна. Окно — в пол, залитое солнечным светом. Стены цвета утреннего рассвета, тёплого, сливочно-персикового. В камине потрескивали дрова, и их живое тепло мягко окутывало комнату. На прикроватном столике — букет свежих ирисов в хрустальной вазе.
Я замерла, впитывая каждую деталь. Потом медленно села и огляделась.
— Ничего себе, — прошептала я. — Вот это размах у подсознания.
Любопытство пересилило желание нежиться в постели. Я спустила ноги на пушистый ковёр и пошла исследовать владения. За соседней дверью обнаружилась ванная комната. Огромная купель, будто выдолбленная в цельном камне, раковина, похожая на произведение искусства, и унитаз. Я усмехнулась.
— Ну да, даже во сне я не могу отказать себе в удобствах.
Я подошла к зеркалу, чтобы умыться, и застыла. На меня смотрела не я.
Не я!!! Совсем не я!!!
Из зеркала глядела юная девушка с огромными голубыми глазами, полными какой-то затаённой печали. Светлые волосы были заплетены в тугую косу, из которой выбились несколько прядей. Лицо — нежное, тонкое, с почти прозрачной кожей, сквозь которую просвечивали голубые прожилки на висках. Хрупкое, как фарфоровая статуэтка. Я подняла руку — отражение повторило жест. Я коснулась щеки — и почувствовала прохладную гладкость чужой кожи.
— Да ладно, — выдохнула я.
Я всегда хотела похудеть. Мечтала ловить на себе восхищённые взгляды, а не сочувственные. Но никогда, никогда я не представляла себя настолько хрупкой. В этом теле было что-то болезненно-прекрасное, как в героинях старых баллад — красота, от которой щемило сердце.Любопытство разгоралось. Я сняла с себя тонкую сорочку и вышла обратно в спальню, где стояло большое напольное зеркало. Теперь оно интересовало меня куда больше, чем ванная.Я встала перед ним и замерла. Фигура была безупречной — правильные пропорции, ни капли лишнего жира на животе, грудь изящная, второго размера. У меня в реальности была уверенная тройка, а здесь — что-то девичье, трогательное. Я повернулась, разглядывая бёдра, и сама себе улыбнулась: они были именно такими, о каких я тайно мечтала.
— Интересно, — пробормотала я, продолжая рассматривать отражение, — если бы муж увидел меня такой, что бы он сказал?
Я тут же одёрнула себя. Муж? Стоп! Стоп! Стоп! Какое, к дракону, имеет значение мой муж, если это — мой сон? Он создан для сказки… Для побега… Для того, чтобы хоть на пару часов почувствовать себя желанной, а не просто женой, которую не замечают.
В этот момент раздался стук в дверь.Я вздрогнула, заметалась по комнате, не зная, куда деться в таком виде, но прежде чем успела что-то придумать, дверь отворилась, и в комнату вошла девушка лет двадцати. Тёмно-коричневое платье, белый передник. Служанка, я уверена!Я нырнула под одеяло быстрее, чем, кажется, дышала. Ткань взметнулась и опустилась, накрывая меня почти с головой. Оставалось только перевернуться и сделать вид, что всё идёт по плану.
— Госпожа! — воскликнула девушка, всплеснув руками. — Вы проснулись! Слава богам! Мы все так за вас боялись.
Она затараторила, и из её быстрой, сбивчивой речи я узнала, что «госпожа Эвелина» месяц назад потеряла сознание и не приходила в себя. Ваш отец, сказала она, места себе не находил, лично ездил за лекарями. Имперский лекарь навещал вас каждый день, но, как и остальные, лишь разводил руками.
Я слушала и чувствовала, как внутри разрастается тревога. Какая-то болезнь? При чём тут отец? Мой сон должен был начаться в спальне идеального мужчины, а не в чужом больном теле с чужими проблемами.Я так глубоко ушла в свои мысли, что не заметила, как дверь открылась снова.
В комнату вошёл мужчина. На вид ему было около сорока пяти. Высокий, широкоплечий, с благородной осанкой и светлыми волосами, в которых серебрилась ранняя седина. Лицо — волевое, с резкими чертами, но измождённое: под глазами залегли тёмные круги, на подбородке — тень щетины. Одет дорого, но так, будто вещи не снимали уже несколько дней.
Увидев, что я смотрю на него из-под одеяла, он стремительно пересёк комнату, опустился на край кровати и сгрёб меня в объятия. Сильные руки сжали так, что стало почти больно, и я почувствовала, как дрожат его плечи.
— Доченька, — выдохнул он, и голос его сорвался. — Я чуть не сошёл с ума. Думал, моя жизнь окончена. Как ты? Где болит? Я сейчас же вызову лекарей Как я счастлив.
Он отодвинулся, заглядывая мне в лицо с такой мучительной надеждой, что у меня защемило где-то под рёбрами, но я не могла молчать.
— Почему вы зовёте меня дочерью? — спросила я. — И что вообще происходит?
Его руки ослабли. Он замер, всё ещё глядя на меня, и я увидела, как расширяются его зрачки — медленно, будто до него доходил смысл моих слов. Сначала — непонимание, затем — ужас.
— Ты ничего не помнишь, Эвелина?
Он говорил осторожно, словно ступал по льду и я — «чужая душа в чужом теле» — сидела перед ним и молчала, потому что объяснить правду было невозможно.
— Месяц назад, — продолжил он глухо, — ты поехала выбирать платье к знакомству с будущим супругом и упала без чувств прямо в лавке. Никто не понял, что случилось. Я перевозил тебя, вызывал лучших лекарей Все говорили одно и то же: не знаем, не понимаем, хворь неизвестна.
Он сжал мои руки в своих, и я почувствовала, какие они тёплые и сухие.
— Мы почти отчаялись, но пару дней назад пришла ведьма из Голвуна. Мы гнали её прочь, а она настаивала, кричала, что должна увидеть тебя, чтобы спасти. Я я разрешил. Она водила над тобой руками, бормотала что-то себе под нос, и я уже хотел вышвырнуть её, как вдруг заметил — на твоём лице появился румянец. Она сказала, что хворь отступит и ты вернёшься. Пообещала прийти позже и ушла, а спустя два дня ты открыла глаза.
Он замолчал, тяжело дыша, будто пробежал целую милю. Потом наклонился и поцеловал меня в лоб — нежно, бережно, по-отцовски.
— Верта поможет тебе принять ванну и принесёт поесть, а я — за лекарями. Нужно срочно выяснить, что с твоей памятью.
Он поднялся и вышел, оставив после себя запах сандалового дерева и тревоги. Я сидела в постели, прижимая одеяло к груди, и пыталась собрать мысли, разбегающиеся, как испуганные мыши.
Что это за сон? Почему он не кончается? И кто я теперь — Эвелина, дочь незнакомца с измученными глазами?
За окном всё так же светило солнце, но комната уже не казалась декорацией к любовному роману. В ней поселилась настоящая, живая, пугающая тайна.
Глава 2. Ольза
Старая Ольза перебирала травы.
Пучки сушёной мелиссы, зверобоя и горного тимьяна лежали на деревянном столе, источая горьковато-сладкий аромат. Её пальцы, скрюченные возрастом, двигались медленно, но уверенно — они помнили каждую травинку, каждый листок, каждый корешок. За долгую жизнь она собрала больше знаний, чем любой городской лекарь, и больше секретов, чем иная придворная колдунья, но в последнее время этого стало не хватать.
Хворь шла по землям густо, как туман с болот. Люди приходили к ней всё чаще — из соседних деревень, из дальних городков, даже из-за перевала присылали гонцов. Отвары, настои, мази — она варила их день и ночь, но руки уже не успевали. Ноги, раньше без устали носившие её по склонам за редкими травами, теперь ныли к непогоде, а главное — она была одна.
Всю жизнь одна…
Когда-то, в молодости, она ещё мечтала встретить своего человека. Того, кто будет ждать вечерами у очага, кто спросит, как прошёл день, кто возьмёт на себя хоть малую толику груза, но годы шли, мужчины не находилось, а несколько лет назад умерла мать — последняя, с кем Ольза делила кров и ремесло. С тех пор в хижине на краю леса было тихо.
— Ну что ж, — вздохнула она, откладывая пучок ромашки. — Значит, такая судьба.
И в этот миг в избе стало светлее.
Не так, как бывает, когда солнце выходит из-за тучи, — нет. Свет заструился прямо из воздуха, мягкий, золотистый, переливающийся, будто тысячи пылинок затанцевали в луче. Ольза подняла голову, и её сердце пропустило удар. Из света проступила фигура. Женская… Высокая… Трёхликая…
Одна голова смотрела на неё глазами юной девы, вторая — ликом зрелой женщины, третья — морщинистым лицом старухи. Триликая… Богиня, которую не призывают всуе. Богиня, которая не является простым смертным.
Ольза медленно опустилась на колени.
— Чем я, недостойная, заслужила твоё внимание, Триликая? — прошептала она пересохшими губами.
Голос богини прозвучал сразу отовсюду — и внутри головы, и снаружи, и словно бы в самом сердце:
— Ты должна помочь Эвелине. Скоро она прибудет в этот мир. Она станет спасением. Иди в особняк Вересов и заставь впустить тебя. Поддержи её энергией. Помоги закрепиться.
Свет погас. Триликая исчезла, оставив после себя лишь дрожащий воздух и запах озона. Ольза ещё долго стояла на коленях, глядя в пустоту.
— С какой стати? — прошептала она наконец, и в голосе её поднималось раздражение пополам с обидой. — С какой стати Триликая пришла именно ко мне? Почему я должна кому-то помогать?
Она тяжело поднялась, опираясь на стол. Травы под рукой пахли сиротливо и горько.
— Пока я буду бегать по чужим особнякам, никто не соберёт травы. Никто не сварит отвары. Никто не поможет людям, которые уже сегодня придут за лекарством, а богине, видите ли, понадобилась старая ведьма!
Она ещё долго бубнила себе под нос, собирая корзину и кутаясь в тёплый плащ. Но спорить с богиней было нельзя. Ольза это знала. Знала с тех самых пор, как мать впервые рассказала ей о Триликой — о той, что видит прошлое, настоящее и будущее, что плетёт судьбы, как пряжу, и никогда не является без причины. Если богиня сказала «иди» — нужно идти.
Она вышла из хижины и зашагала по лесной тропе в сторону особняка Вересов.
У ворот было тихо. Двое стражников мерно обходили территорию, не обращая на сгорбленную старуху с корзиной никакого внимания. Чуть поодаль конюх расчёсывал шикарную гнедую лошадь — та стояла смирно, лишь изредка всхрапывая и перебирая ногами. Ольза проводила её долгим взглядом. Лошадей она всегда любила больше, чем людей.
Подойдя к парадной двери, она уже собиралась подняться по ступеням, как створки распахнулись сами. На пороге стоял Олаф Верес. Глава рода. Отец Эвелины.
Высокий, широкоплечий, но осунувшийся. Светлые волосы не причёсаны, под глазами — глубокие тени, и весь он выглядел так, словно не спал уже несколько суток. Увидев Ользу, он нахмурился, и его лицо, обычно приветливое (так о нём говорили), стало жёстким.
— Что тебе нужно, ведьма? — спросил он без предисловий. — Сейчас не время для прошений.
— Знаю, Олаф. — Голос Ользы был спокоен, как лесное озеро. — Но я пришла не по своей нужде. Я пришла ради твоей дочери. Позволь мне увидеть её. Позволь помочь.
Он усмехнулся — невесело, с горечью.
— Неуместная шутка. Здесь побывали лучшие лекари империи. Все до одного. Ни один не понял, что с моей девочкой, а теперь приходишь ты — старая травница из лесной хижины, — и думаешь, что спасёшь её? Ты себе-то помочь не можешь, Ольза. Посмотри на свои руки.
Она посмотрела. Старые, узловатые, с тёмными пятнами. Но они не дрожали.
— Ты ничего не потеряешь, если дашь мне несколько минут, — сказала она тихо. — Я не причиню ей вреда. И ты знаешь, Олаф Верес: мне некуда бежать. Если бы я хотела навредить, я бы не стояла сейчас у твоего порога.
Олаф молчал. Ользу знали многие. Её мать знали, и бабку знали — из поколения в поколение женщины их рода лечили людей травами и зельями. Магией они не блистали, великих чар не творили, но ни разу за три поколения ни один человек не ушёл от них с проклятием. Хижину на краю леса обходили стороной только глупцы — остальные приходили за помощью. «Ведьмой» Ользу прозвали не за колдовство, а за то, что жила одна, в глуши, и не искала общества.
Наконец Олаф кивнул и посторонился.
— Хорошо. Идём.
Комната Эвелины тонула в полумраке. Шторы были задёрнуты, камин едва теплился, воздух пах лекарствами и увядшими цветами. Ольза медленно подошла к кровати.
Девушка лежала как мёртвая. Бледная до синевы, с запёкшимися губами и тонкими, почти прозрачными веками. Грудь едва вздымалась. Ольза долго смотрела на неё, потом перевела взгляд — особый взгляд, которому учила ещё мать, — и увидела.
Зерно души.
Маленькое, светящееся семечко, посаженное прямо в сердцевину тела. Оно лежало там, свёрнутое, дремлющее, но живое. Ольза никогда такого не видела. Душа не прорастала в тело — она словно ждала чего-то или кого-то.
— Вот, значит, как, — прошептала она. — Вот почему Триликая послала меня.
Она склонилась над девушкой, положила руки ей на грудь и лоб и начала читать. Не заклинание — старый, как сама земля, урожайный сговор. Тот самый, что напевала её мать над первыми весенними всходами. Тот, которым она сама заговаривала больные деревья в саду.
— Проснись, семя. Пусти корень. Тянись к свету…
Слова лились тихо, размеренно, как вода по камням. Слабые волны магии — всё, чем владела Ольза, — потекли с её пальцев. Она вливала в зерно силу, отдавала всё, что могла, без остатка и вдруг семечко дрогнуло. По его оболочке пробежала трещина — тонкая, как волос, — и оттуда брызнул свет.
Ольза выдохнула. Этого она и ждала. Росток.
— Никогда такого не видела, — прошептала она, качая головой. — Теперь понятно, почему Триликая обратилась именно ко мне.
Она знала, как растить живое. Знала, как выхаживать больные побеги, как пробуждать спящие семена, как заставлять цвести то, что уже почти погибло. И сейчас это знание пригодилось там, где имперские лекари оказались бессильны.
Она выпрямилась, переводя дыхание, и повернулась к Олафу, который всё это время стоял в дверях, сжимая дверной косяк.
— Жди, — сказала она ему. — Скоро твоя дочь вернётся. Но какой она будет… — Ольза помолчала, глядя на бледное лицо девушки, — этого я не знаю.
Она не сказала ему правды. Той правды, что зерно души — не душа Эвелины. Что там, внутри, прорастает кто-то другой. Чужой гость из иного мира и кем он окажется, не ведала даже Триликая, а может и ведала…
Ольза попрощалась и покинула особняк Вересов. За спиной скрипнула тяжёлая дверь. Впереди лежала дорога через лес, а в груди теплилась надежда, которой она не чувствовала уже много лет.
Если эта неизвестная девчонка действительно спасёт людей от хвори — значит, старая ведьма прожила жизнь не зря.
Глава 3. Семя перемен
После ухода Ользы в комнате воцарилась тишина — та особенная, глубокая тишина, какая бывает только в домах, где долго болеют. Олаф ещё немного постоял у кровати дочери, глядя на её бледное лицо, на котором после визита ведьмы словно бы прибавилось красок. Он поправил одеяло, наклонился и поцеловал Эвелину в лоб — нежно, бережно, как целовал её в детстве, когда она засыпала у него на руках.
— Сладких снов, моя девочка, — прошептал он. — Возвращайся ко мне, я тебя очень жду.
Он вышел, бесшумно притворив за собой дверь. Свечи в коридоре догорали, и Олаф побрёл в свой кабинет — спать он всё равно не мог, так хоть разобрать накопившиеся бумаги.
Эвелина осталась одна…
За окном сгущалась ночь. Луна, полная и серебряная, медленно плыла над особняком, заливая комнату призрачным светом, но был в этой комнате и другой свет — тот, что шёл не с неба.
Внутри тела девушки, там, где Ольза увидела крошечное семя души, начало происходить нечто удивительное. Семя шевелилось. Медленно, как просыпающийся после зимней спячки росток, оно набухало, наливалось силой и вдруг выпустило первый лист.
Это было похоже на маленькое чудо. Крошечный зелёный листок, сотканный из чистого света, развернулся внутри спящей девушки и засиял — мягко, нежно, словно утренняя роса, в которой отразилось солнце. Свечение было неярким, но оно наполнило комнату, и тени в углах отступили.
В это самое время — там, в другом мире, в реальном мире, — другая Эвелина, та, что жила в четырёх стенах и мечтала о драконах, ворочалась в своей постели. Ей снился странный сон — будто она падает, но не в пустоту, а в мягкий, тёплый свет. Будто кто-то держит её за руку и шепчет: «Всё будет хорошо. Ты нужна здесь». Она не знала, кто это. Не знала, где это «здесь», но сон был таким уютным, таким манящим, что она не хотела просыпаться.
Именно в этот момент — на границе между сном и явью, между одним миром и другим — и произошёл переход.
Эвелина из реального мира, сама того не ведая, проскользнула сквозь щель, которую открыла для неё старая ведьма своим сговором. Её сознание, её душа, её суть — всё это медленно, плавно, как вода в песок, впиталось в тело той, другой Эвелины и впиталось накрепко.
Так, из желания пофантазировать и незаметно для себя уснуть, Эвелина покинула привычный мир и перешла в совершенно неизвестный. Мир под названием Альтаир.
Избегая проблем жизни — найти новые, куда более весомые. Что ж, сон определённо удался.
К рассвету семя души имело уже пять листов. Пять сияющих, полупрозрачных листов, которые колыхались внутри тела девушки, словно под дуновением невидимого ветра. Они пульсировали в такт её сердцу, наполняя тело новой силой, новой жизнью, новой душой. Девушка дышала ровно, спокойно, и лицо её стремительно теряло серость. Щёки порозовели, губы увлажнились, и даже волосы, разметавшиеся по подушке, будто бы заблестели ярче. Она всё ещё спала, но это был уже не сон болезни. Это был сон возрождения.
Где-то далеко, за сотни миль от особняка Вересов, в самом сердце драконьих земель, раскинулась величественная Каннатана — столица Империи Драконов. Её башни из чёрного обсидиана и белого мрамора вздымались к небу, а над ними, разрезая облака, то и дело пролетали крылатые стражи. Город никогда не спал, но в этот предрассветный час даже он был непривычно тих.
В императорском дворце, в одном из высоких кабинетов восточного крыла, генерал Тристан Фон Дерил наконец-то позволил себе выдохнуть.
После долгих часов совещаний, после утомительных докладов императору, после бесконечных карт, схем и сводок с полей — он остался один. Снял парадный мундир, оставшись в простой чёрной рубашке, и устало потянулся. Мышцы ныли — сказались три дня почти без сна.
Тристан Фон Дерил был младшим братом императора, но никогда не стремился к трону. Власть его не интересовала. С юных лет он выбрал меч, а не корону, и всю жизнь честно служил старшему брату — не из страха, а из любви и уважения. Император правил. Тристан защищал. Так было заведено, так было правильно.
В последнее время работы прибавилось. Отношения с Эльфами обострились до предела. Эти остроухие стратеги, умные, расчётливые и дьявольски терпеливые, уже много лет точили зубы на земли драконов, а точнее — на энергетическое озеро Аэларис, испокон веков принадлежавшее Империи. Озеро было источником древней магии, и эльфы, жадные до всего, что можно использовать, не могли смириться с тем, что оно им не принадлежит. Дипломатия трещала по швам. Конфликт то затухал, то разгорался с новой силой, и Тристан проводил на полях сражений больше времени, чем в собственном доме.
Очередная атака эльфов была отбита. Его ребята справились блестяще — потери минимальные, линия обороны удержана. Приказы розданы. Доклад лёг на стол императору. Всё. На сегодня — всё.
Тристан устало потёр переносицу, открыл портал и шагнул в свой кабинет. Здесь, в тишине и полумраке, он мог наконец расслабиться. Налил себе бокал вина гномов — тёмного, терпкого, пахнущего дубом и дымом, — сел за рабочий стол. Тот был завален письмами. Почтовая коробка, зачарованная бесконечным заклинанием, продолжала выплевывать новые послания.
Он сделал глоток и принялся за работу. Письма, прошения, доклады, приглашения, отчёты — он читал, отвечал, откладывал. Важные — в одну стопку. Несрочные — в другую. Откровенный бред — в камин. Через час основная гора была разобрана, и Тристан, захватив бокал, перебрался на диван у окна.
Откинув голову на спинку, он смотрел, как над башнями Каннатаны занимается серый рассвет, и думал. Мысли текли вяло, но всё о том же: как закончить этот проклятый конфликт с эльфами? Можно ли договориться миром? Или придётся снова бросать войска в бой? Он сделал ещё глоток, поднёс бокал к губам в очередной раз — и вдруг резкая, обжигающая боль пронзила руку.
Бокал выпал из пальцев и разбился о пол. Тёмное вино растеклось по каменным плитам.
Тристан перевёл взгляд на руку — и замер.
На тыльной стороне его ладони, прямо на загорелой коже, сиял зелёный лист. Сначала ему показалось, что это просто блик или игра света. Но лист не исчезал. Он пульсировал мягким, изумрудным сиянием, словно был живым. Словно он рос изнутри.
Дракон внутри Тристана проснулся мгновенно. Зверь заворочался, завозился, глухо зарычал — не угрожающе, а скорее взволнованно, будто почуял что-то важное и теперь рвался туда, куда Тристан сам ещё не знал дороги.
— Тихо, — прошептал генерал, прижимая ладонь к груди, где бесновался его внутренний зверь. — Тихо, я сказал.
Но дракон не успокаивался. Он метался, бил хвостом, требовал действия, а лист на руке всё сиял — ровно, спокойно, неотвратимо.
Первая мысль была — хворь. Та самая, что последнее время расползалась по землям с быстротой ветра. Та, что вносила смуту в отношения между расами, заставляла всех искать виноватых и плести заговоры. Неужели и он подхватил? На поле боя? Но он был в полной трансформации, его драконья шкура непробиваема для большинства зараз…
Не теряя ни минуты, Тристан поднялся, открыл портал и шагнул прямиком в покои императорского лекаря.
Старый Зигфрид, сухонький человечек с острыми глазами и вечной лукавой усмешкой, встретил его в халате и ночном колпаке. Он как раз заваривал себе утренний чай, когда посреди комнаты возник разъярённый, усталый генерал с протянутой рукой.
— Лекарь, — отрывисто бросил Тристан, — что это?
Зигфрид неторопливо поставил чайник, поправил очки на носу и склонился над рукой генерала. Долго смотрел. Щурился. Хмыкал. Потом выпрямился, и его губы растянулись в совершенно невозмутимой, лукавой улыбке.
— Поздравляю, — сказал он, возвращаясь к своему чайнику, — вы подхватили ту самую хворь, генерал. Самую тяжёлую и самую неизлечимую.
Тристан побледнел.
— Неизлечимую? — его голос прозвучал глухо.
— Абсолютно, — Зигфрид с наслаждением отхлебнул чаю. — Лечения не требуется. Природа заболевания такова, что лекарства бессильны, да они и не нужны. Впрочем, детали вам придётся узнать позже и самому, а если не сможете разобраться — что ж, найдутся те, кто вам поможет, но пока…