36 лет добровольного рабства

Очередная остановка

Для души не существует ни рождения, ни смерти. Она никогда не возникала, не возникает и не возникнет. Она нерожденная, вечная, всегда существующая, изначальная. Она не уничтожается, когда погибает тело.

Говорят, в эфире записаны все события, которые когда-либо могли произойти. Все ситуации уже задолго до их проявления сгенерированы высшими силами и запечатлены в Хрониках Акаши. Нам лишь остается выбирать из множества путей.

Вы задумывались, почему вы родились? Для чего, по каким причинам проходите именно этот путь? Почему вы родились именно у этих родителей, в этой семье, в этом городе, в этой стране? А откуда вы начали этот путь? С чего вдруг определенные клетки в определенное время решили, что именно в этот момент необходимо соединиться и образовать новую форму жизни? Как так случилось, что из огромного количества мужских клеток женская выбрала именно ту, в которой уже были вы? Из двух крошечных клеток, носимых и спланированных еще до вашего рождения и рождения ваших родителей, вступивших в реакцию, случается целое чудо.

Две доселе разрозненные клетки в глубинах утробы, сливаясь в одну, начали совершать некое таинство. Так начинается ваше зарождение в этом воплощении. Зарождение человека восходит к тайнам творения, где природа выступает не просто как сила, а как вдохновенный зодчий, ведущий свое строительство с математической точностью и поэтической грацией.

И вот наступает тот миг, к которому стремилась вся эта поэма под названием «беременность». Так завершается девятимесячное чудо-путешествие: от одной клетки до целостного существа, от тишины к голосу, от потенциала к бытию. И в этом пути — отражение не только биологии, но и вечности: ибо каждый новорожденный — это не просто человек, но и обещание будущего, написанного в мельчайших деталях, исполненное в тепле материнского чрева и дарованное миру с первым вздохом.

Мой путь в этот раз начался в неказистом поселке городского типа в Иркутской области, в предпоследний день осени 1989 года. Местный роддом принял очередные роды, в результате чего на свет появилась крошечная девочка весом два килограмма двести граммов. Крик означает, что ребенок жив, активен, легкие раскрылись и можно ставить высокий балл по шкале Апгар. Так и было! Мы, конечно же, можем думать, что этот крик — просто протест. Протест против происходящего, своеобразный марш противостояния неизбежности. Ужас маленького тела, которое не может пока выразить всё словами. Но давайте посмотрим на это под другим углом. Это новый навык, который дается нам при появлении на свет. И все последующие навыки — видеть, чувствовать, слышать, осязать — даны нам в подарок. Все подарки я получила в полном объеме, то есть родилась без каких-либо патологий. А некоторые почерпнула даже в излишестве... но это уже совсем другая история.

Надо ли говорить, что с таким весом при рождении я была очень маленькой девочкой? И весом, и ростом я уступала своим сверстникам и среднестатистическим детям. Весь мир мне казался не просто большим, а огромным! Всё тяжелое и неподъемное, длинное и бесконечное. Высокое и широкое. Я очень долго находилась во власти этих ощущений.

Я видела, какой папа большой и сильный! Он может всё! Так и было. Я замирала от восторга перед его ростом и открывавшимися видами, когда сидела у него на плечах, вцепившись в его уши. Я восхищалась всем тем, что происходило вокруг, — тем, что мы, взрослые, перестаем видеть, когда впадаем в состояние забвения.

Особенно мне нравились пылинки, летающие в воздухе. Я видела, как они кружатся в луче света, пробившемся через окно, и витиеватые узоры на занавесках. Я бросала игрушки и направлялась к ним. Подставляла ладошку и пыталась «поселить» лучик у себя на руке. Сразу же становилось тепло. Я начинала играть с лучом. Смотрела на хаотичные движения пылинок-светлячков и представляла, что они, как и я, пришли погреться под солнечным лучиком. Начинала дуть в сторону луча, чтобы и другим пылинкам дать возможность зарядиться солнечным светом, и уже наблюдала за их волшебным танцем.

Может быть, дети видят больше волшебства именно потому, что они маленькие? Я зачастую разглядывала насекомых. Они были необыкновенны. Столько различных ворсинок, усиков, ножек, крылышек удавалось различить!

Особенно интересно было наблюдать, как муравьи тащат всякую снедь в муравейник. Как маленькие Гераклы, они справлялись со своей задачей. Сносили всю еду в свои маленькие кладовочки, расставляли всё на крохотных полочках. Потом садились за свой длинный стол, и мама-Муравьиха делила на всех то, что она сегодня приготовила на обед. То же самое делала и мама-Мышь, и мама-Пчела. Так в моем воображении поступали все мамы, у которых были маленькие дети. Такие воспоминания, я думаю, должны быть у каждого ребенка.

Я мало что помню о своем раннем детстве. Лишь отрывки мелькают в памяти. Мне нет трех лет. Вот я с братом перескакиваю с камешка на камешек, идя вглубь бурной реки от берега. В данный момент эта река привлекает туристов для экстремального сплава, так как имеет шестую категорию сложности. Она коварная: в ней много сложных порогов и извилистых путей. Нередко путешествия по ней заканчиваются трагически. Брат глушит рыбу камнями. Я иду следом за ним. Рядом — водный хаос. Отца нет рядом. Брат бы не справился, случись что. Но в тот раз всё обошлось. Мы живы.

Вот подвесной мост. Я иду по нему и нахожу проломленную доску. В образовавшееся отверстие я специально засовываю свою ногу. Она полностью туда проваливается — мне становится страшно. Маленькое сердечко чуть не выскакивает из груди. Я пугаюсь так, словно вся могла туда провалиться. Или мой маленький башмачок мог покинуть меня. Не знаю, чего я боялась больше: то ли того самого водного хаоса внизу, то ли расстроить взрослых, оставшись в одном башмаке. Но именно этот страх запомнился мне как первый.

Видимо, тогда уже в мою маленькую голову пришло осознание, что это тело — и храм, и тюрьма одновременно. И я уже тогда поняла: мне снова предстоит жить в этом теле. В этом маленьком, тёплом, пугающем доме из кожи и костей. В этом храме, где дышит вечность и в этой тюрьме, где бьётся маленькое сердце — громче молотка по пустому железному ведру. И знать я тогда не знала, что буду писать свои «Хроники Души» чернилами из слез памяти и света детства.

Вот я выхожу на высокое крыльцо дома. Зима. Двигаться сложно. Смотрю на двор: дрова сложены штабелями. Их очень много. Деревянный заборчик. За забором — длинный огород, весь засыпанный снегом. Просто белое покрывало, которое заканчивается кружевной тайгой с белыми шапками на кедрах.

Вот я уже внизу, возле калитки. В руке — кусочек какой-то еды. Собака Малыш весело сбивает меня в сугроб, отбирая еду. Я плачу. Отец отгоняет его, поднимает меня, успокаивает и широко улыбается. У папы щель между передними верхними зубами. Это не просто щель — это печать любви. Это знак того, что всё хорошо и безопасно. Папа улыбается, значит, и мне тоже хорошо

Вот уже другое время года. Снега нет. Двор тот же. Смотрю на тот же забор, а за ним снова покрывало, только уже черное. Возле заборчика стоит умывальник. Такой же у меня был нарисован в книжке, в произведении «Мойдодыр». Он меня восхищал почему-то. И по сей день нравится это незамысловатое изобретение.

Папа пришел с охоты. Мне интересно. Спускаюсь к нему. Он выделывает шкурки, сняв их с беличьих тушек. И без доли улыбки на лице предлагает мне покушать белку. Я, всегда безусловно верившая отцу на слово, вцепилась в мёртвую беличью тушку. Вцепилась основательно. Цель была — откусить мяса. Да, кушать сырое мясо, рыбу — это норма на Севере. Но не белку. Папа тогда так хохотал!

Когда я появилась на свет, ему было 36 лет. Значит, в момент этих событий ему было чуть больше. Он всегда надо мной подшучивал. Я понимала его шутки, как это обычно бывает в семьях. Но иногда своими шутками он доводил меня до слез.

А некоторые его шутки болью отпечатались в моей психике. Он применял и черный юмор, мне это нравилось. Я разделяла его взгляд на комичное и быстро подхватила его манеру шутить. Но так же быстро поняла, что не всем она по душе. Юмор, как и Восток, — дело тонкое.

Воспоминаний очень мало, может, это и к лучшему. Я совсем не помню мать. Я даже не представляю, как она могла бы выглядеть. В детстве даже в некоторые моменты забывала, как ее зовут. Нет, не потому что не было необходимости знать ее имя, а потому что матери не было.

Мамой для меня стал мой Папа. Он заменил ее и, насколько хватало его сил, отдавал и продолжает отдавать мне всего себя. Сейчас ему 72 года. Когда-то он сказал, что Мать испортила жизнь всем вокруг, оставив всех ради более «удобного» образа жизни. Я знала ее как «кукушку». Сейчас понимаю, насколько это оскорбительно. Это нарицательное имя застыло с ней навсегда в моей голове.

Но уже в преклонном возрасте отец пришел к другому выводу: «Она просто не смогла по-другому», — сказал он. Эта фраза стоит целой главы. Это даже не прощение, это зрелость души. Царствие ей небесное.

Она умерла, когда мне было около тридцати. Точнее даже не скажу. Таков сухой факт. На самом деле она умерла намного раньше. Возможно, она умерла тогда, когда после нашего месячного отсутствия отец вернулся за документами, чтобы уладить все дела, а она распускала мой детский свитерок на нитки.

Может, тогда ее и не стало... А может, даже раньше. Тогда, когда с легкостью отпустила от себя трёхлетнюю дочку с отцом почти за 6000 километров. Или когда не сопротивлялась, когда за старшим сыном приехал его дядька по линии отца и забрал в свою семью, где без него уже было трое детей. Возможно, мать внутри и не умирала тогда... ее там и не было.

Почему? «Потому что по-другому она не могла».

Рождаясь на этой планете, мы изначально обречены на страдания в большей степени, чем на радость. Так уж задумана жизнь на нашей планете. Конечно, многое обусловлено кармой, которую мы заслужили. И я никогда не видела ничего страшного в том, что живу в неполной семье, — я спокойно принимала это как данность.

Я мирилась с каким-то отсутствием дополнительных благ, денег, условий. Всё как данность. Но мне становилось невыносимо больно, тревожно и тошно на душе, если я расстраивала отца. Не злила, а именно расстраивала. Ведь кроме отца на планете нет ни одного человека, которому бы искренне было не всё равно, всё ли у меня хорошо. Это похоже на истинную любовь. Любовь без условий. Не ту, про которую пишут в книгах. Не ту, в которую мы верим в подростковом возрасте. Не ту, которую сулят нам карты Таро. А ту, где тебя любят, потому что ты есть, и ты любишь, потому что есть кто-то. Безусловно.

Мое раннее детство проходило в суровой Сибири, которая запомнится любому, кто там побывал хоть раз. Красота Сибири — это не про яркие краски, как на Кубани. Это про тихий шепот и величие, выстраданные веками, тихо говорящие и создающие отзвук в душе навсегда.

Сибирь — это не холод, а искусство в белом. С хрустящим, как сахарная пудра, снегом. С резьбой скрипучего мороза и инеем на каждой ветке, на каждом окне. С воздухом, от которого спирает в груди от его чистоты. Это тихий треск скованных рек, а потом шумный весенний ледоход проснувшихся красавиц. Это красота кедровых шишек, вкус родниковой воды, запах мхов и горечь кислой клюквы. Это край, где человек учится уважать стихию, ценить тишину и понимать: истинная сила не в громких словах, а в глубине, в умении выстоять, сохранить и не сломаться.

Сибирь не покоряется — она принимает. И если она впустила тебя в себя, знай: ты ощутил дыхание вечности. А если ты там родился, то ты — дитя вечности.

Со слов отца, «морозы стояли страшные». Топить печку надо было постоянно. Если она хорошо сложена, то и тепло держится дольше. А если с ней не повезло, то беда. Помню, как на стекле замерзали сосульки, и я их отковыривала и грызла. Вообще, я была большим любителем погрызть. Угол печи тоже сгрызла. По приезде на Кубань, к бабушке (маме моего папы), я грызла все проемы. В ее доме тогда всё было побелено. А на одном из проемов красовались коричневые пятна от глины, до которой я «доела» эти стены. Мне очень нравился вкус этих самых стен. Бабушка боролась с этим: восстанавливала угол, снова белила. И предела моей радости не было! Можно начинать сначала.

Однажды, получив нагоняй, я решила завязать со стенами, переместившись на бабушкины горшки с цветами. Земля в них была тоже вкусной. Но не в каждом горшке. Я пробовала из разных. Дегустировала долго, пока бабуля это не увидела и с ужасом не начала меня ругать. Я продолжала это делать, только теперь без лишних глаз. Когда потеплело, я перешла на добротную, плодородную кубанскую землю. Её было гораздо больше, чем в горшках. И я пыталась слиться с ней воедино, поглощая её с огорода в неограниченных количествах.

Но по прошествии некоторого времени организм, напитавшись фруктами, овощами и энергией этой стихии, сам отказался от приема побелки со стен и земли из разных источников. Но, к слову сказать, запах мокрой земли или асфальта после дождя до сих пор мне, до мурашек по коже, приятен!

Удивительно, как одно может трансформироваться в другое, и всё это происходит с течением времени. Если бы не оно, то ничего бы и не было. Время — царь трансформаций, трансцендентных свершений.

Человечество шагает вперед, движет недвижимое, изучает неизученное, изобретает неизобретенное... А тем временем Время остается неизменным.