Шёлковый город под снегом

Шёлковый город под снегом

Анна Ладожская

Снег на Великом тракте

Снег стирал Великий тракт не сразу. Сначала исчезали следы копыт, потом колеи, потом сами дорожные камни — и лишь после этого белая мгла принималась за горизонт. Она ложилась на землю ровным полотном, будто кто-то торопливо укрывал мир, не разбирая, где дорога, где овраг, а где промёрзшая река.

Снегопад шёл тихо. Только возле лица его шорох становился слышен: тысячи лёгких прикосновений к шерстяному капюшону, к рукавам, к кожаной узде. Амина подумала, что так, должно быть, шепчутся люди в соседней комнате, не желая, чтобы их услышали.

Она вынула руку из рукавицы и прижала пальцы к карману под плащом. Там лежал отцовский компас. Латунный корпус потемнел, стекло было исцарапано, на краю зияла неглубокая вмятина. Она знала её на ощупь лучше, чем узор на собственном браслете.

Стрелка под стеклом дрогнула, но не успокоилась.

— Следов не видно, — сказал Юсуф, придерживая поводья своего коня. — Надо переждать.

Он говорил это уже в третий раз за последний час. Впереди, за двумя рядами вьючных верблюдов, двигались люди из их обоза: Нури, самый молодой погонщик, и Хасан, возчик с мешками сушёных яблок. Позади тянулись ещё две телеги. Одна везла свёрнутый шёлк, другая — ящики с тонкостенными чашами, которые звенели при каждом толчке.

— Если переждём здесь, к ночи нас заметёт по пояс, — ответила Амина.

Юсуф посмотрел на белизну вокруг, потом на неё.

— А если пойдём дальше, можем сойти с дороги.

Он не спорил. Он просто хотел, чтобы кто-нибудь другой выбрал за него. Амина узнала это желание, потому что сама чувствовала его в груди: отдать решение тому, кто старше, опытнее, кто не станет потом смотреть на неё так, словно ошибка была неизбежна.

Обычно она обращалась бы к отцу.

В памяти всплыло, как он сидит у костра, вытянув ноги к огню, и ногтем отмечает на карте изгиб тракта. «Сначала смотри, куда дует ветер, — говорил он. — Потом спрашивай, куда тебя тянет страх». Отец умер в конце осени, в Кешаре. Амина узнала об этом на постоялом дворе в чужом городе, из письма, где было всего четыре строчки. Она перечитывала их, пока бумага не размякла от пальцев. Теперь она возвращалась домой, но ещё не успела увидеть его могилу.

Она машинально сжала компас. И на миг ей показалось, что сейчас она услышит привычное: «Ну, дочь, что ты видишь?»

Но вокруг был только снег.

Амина приподнялась в седле. Ветер шёл с востока, с открытой равнины. Он не просто гнал снег по земле, а срезал его с верхушек каменных столбов. На правой стороне тракта проступали тёмные полосы, а слева снег собирался длинными горбами. Дальше дорога уходила к низине, где среди белого мерцал слабый синий блеск.

— Не спускаемся, — сказала она. — Тракт здесь ниже. Снег лёг на него глубже, чем на гребень.

Юсуф нахмурился.

— Ты уверена?

Амина почти ответила «нет». Уверенность была слишком большим словом для этой погоды, слишком похожим на обещание, которое нельзя сдержать. Она посмотрела на каменные столбы. Один из них выступал из снега на ширину ладони. На его восточной стороне белизна была соскоблена до серого камня.

— Достаточно уверена, чтобы проверить, — сказала она.

Юсуф не успел ответить. Из низины донёсся короткий, рваный крик.

Люди обернулись. Через несколько мгновений из снежной мглы вынырнула фигура, волочившая за собой верёвку. Это был незнакомец в меховой шапке. Он пробежал несколько шагов, поскользнулся, поднялся и снова замахал руками.

— Телега! — закричал он. — Помогите! Колесо провалилось!

Амина спешилась. Нури подал ей поводья, но она уже проверяла землю длинным концом посоха. Снег у обочины пружинил, а через пару шагов провалился с сухим хрустом. Под ним оказалась пустота.

— Стойте здесь, — сказала она спутникам. — Не сходите с каменной линии.

— Там мой брат, — выкрикнул возница. — Не стойте!

— Мы идём, — ответила Амина. — Но не по твоим следам.

Мужчина резко вскинул голову. Ему было лет сорок, борода покрылась ледяными крупинками, лицо побелело не только от мороза.

— Я сам знаю, где дорога.

Он развернулся, будто собирался бежать обратно.

— Ты её уже нашёл? — спросила Амина.

Незнакомец остановился.

— Что?

— Дорогу. Ты знаешь, где она?

Он не ответил. Ветер ударил порывом, и его шапку чуть не сорвало.

— Тогда дай мне посмотреть, — сказала она.

— Мне не нужны приказания от женщины.

Юсуф шагнул вперёд, но Амина остановила его поднятой ладонью. Возница был испуган, а страх часто надевал голосом чужую грубость. Но от этого его телега не становилась менее опасной.

Она поймала себя на том, что ждёт. Что Юсуф скажет ей продолжать. Или возница уступит. Или погода даст знак яснее. Она ждала разрешения — от людей, от обстоятельств, даже от отца, которого уже нельзя было спросить.

А рядом в снегу бился чужой конь.

— Послушай, — сказала Амина. — Если мы сейчас будем спорить, к сумеркам твой брат замёрзнет. Покажи, где он.

Возница посмотрел на неё, потом махнул рукой.

Они двинулись к низине не напрямую, а по выступу, где снег был сдут ветром. Амина шла первой и проверяла посохом каждый шаг. Нури шёл за ней, держа длинный шест с привязанной к концу красной полосой ткани. Юсуф вёл верёвку. Возница, назвавшийся Бахрамом, торопился обогнать всех, но Амина заставила его держаться позади Нури.

— Если земля провалится, первым упаду я, — сердито сказал он.

— А если ты провалишься, нам придётся вытаскивать тебя вместо телеги, — ответила она. — Идёшь там, где покажет шест.

В низине стояла повозка. Левое колесо ушло в снежную яму почти до ступицы; правое накренилось, и кузов опасно застыл над боковым скатом. В упряжи бился серый конь. Второй, рыжий, тяжело дышал и скрёб ногой наст.

— Где брат? — спросила Амина.

— За телегой. Он удерживает заднее колесо.

Из-за кузова показался молодой мужчина в мокром кафтане. Он был цел, но дрожал так сильно, что не мог разжать пальцы на деревянной перекладине.

Амина посмотрела на телегу, на уклон, на верёвки, на то, как снег струится по земле. Если тянуть повозку в сторону тракта, колёса соскользнут ниже. Если сразу дёрнуть лошадей, кузов может опрокинуться.

— Сначала разгрузим переднюю часть, — сказала она. — Нури, отведи коней на плотное место и держи их за головы. Не тяни, пока я не скажу. Юсуф, расчисти снег за левым колесом, но не подкапывай склон. Бахрам, забери брата от телеги и развяжи два верхних тюка. Их перенесём сюда, на гребень. Я закреплю верёвку на оси.

Бахрам смотрел на неё, будто она произнесла на незнакомом языке.

— Не на кузове, — добавила Амина. — На оси. Если привязать выше, телегу перевернёт.

— Я сам знаю, как вытаскивать свою повозку.

— Тогда ты знаешь, что сначала надо убрать лишний вес.

Он стиснул зубы, но послушался.

Они работали быстро. Юсуф отбрасывал снег деревянной лопатой. Нури поставил коней на утрамбованную площадку и обвязал их поводья вокруг старого каменного столба. Бахрам с братом переносили тюки, ступая след в след. Амина пропустила верёвку под осью и закрепила узел так, чтобы тяга пришлась на крепкую часть рамы.

Ветер усилился. Снег налипал на ресницы, и каждый вдох царапал горло. Бахрам несколько раз рванул верёвку раньше времени.

— Не тяни! — крикнула Амина.

— Она сейчас уйдёт ещё глубже!

— Если потянешь сейчас, уйдёт весь кузов.

Она встала у колеса и посохом проверила дно ямы. Под рыхлым снегом обнаружился твёрдый пласт, но с левой стороны склон был подмыт. Значит, колесу нужно было выйти не прямо на тракт, а сначала на небольшой бугор, где снег уплотнился ветром.

— Юсуф, положи ветки под колесо. Нури, к лошадям. Бахрам, держи верёвку свободно, не натягивай. Когда я скажу, тянем вместе. Не раньше.

— А если не выйдет? — спросил его брат.

— Тогда остановимся и посмотрим, что изменилось.

Ответ прозвучал спокойно, хотя сердце у Амины колотилось. Она не знала, сработает ли план. Знала только, что они могут проверить его шаг за шагом.

Ветки легли под колесо. Амина отступила на плотное место и подняла руку.

— Сейчас.

Лошади потянули. Верёвка натянулась. Телега дрогнула, но не сдвинулась. Бахрам рванул изо всех сил.

— Нет! — крикнула Амина. — Отпусти на миг!

Он замешкался. Колесо скользнуло вбок, снег осыпался из-под него. Амина увидела, как рама накренилась ещё сильнее, и бросилась к верёвке, чтобы ослабить её. Бахрам, наконец, отпустил. Телега замерла.

— Теперь подправим ветки, — сказала она. — И подложим этот мешок. Под колесо, не под раму.

Пока они работали, никто не спорил. Даже Бахрам перестал торопить лошадей. Со второй попытки колесо выбралось из ямы. Телега прошла на поллоктя, остановилась, затем медленно поднялась на бугор. Нури удержал коней, Юсуф подхватил верёвку, и повозка встала на более ровную площадку.

Когда всё закончилось, Бахрам долго молчал. Потом провёл ладонью по морде серого коня.

— Я думал, ты будешь расспрашивать, — сказал он наконец.

— О чём?

— Почему я не послушался с первого раза.

— Ты и так знаешь почему.

Он посмотрел на неё с недовольством, но в нём уже не было прежней злости.

— Как тебя зовут?

— Амина.

— Я Бахрам. А это мой брат Далир. Мы везём медную посуду из южных мастерских. Думали, что до постоялого двора осталось полдня.

— Осталось меньше, если идти по гребню.

Юсуф бросил на неё быстрый взгляд.

— Ты видишь дорогу?

— Я вижу, где снег лежит тоньше.

Она достала из сумки маленькую тетрадь, предназначенную для счётов и дорожных заметок. На первой странице ещё оставался отцовский почерк, но дальше листы были пусты. Амина записала: «Ветер с востока. В низине снег глубже. У каменных столбов гребень открыт. Переходить к северной стороне нельзя: под снегом яма».

Затем они проверили результат. Колёса повозки не проседали на бугре; ветки не ломались под весом. Путь обратно к каменному ряду оставался цел. Только после этого Амина позволила Бахраму снова запрячь лошадей.

— До караван-сарая поведу я, — сказала она. — Идём за красной меткой. Если кто-то потеряет её из виду, останавливается. Не пытается догнать наугад.

— Ты часто командуешь? — спросил Бахрам.

— Нет, — ответила Амина. — Но сегодня это оказалось полезно.

Караван-сарай Чёрного колодца показался из метели, когда уже смеркалось. Его глинобитная стена была почти целиком скрыта снегом, только над воротами виднелась деревянная балка с двумя железными фонарями. Ветер гудел в узком проходе, а изнутри доносились голоса и стук посуды.

У ворот толпились люди: торговцы в шерстяных плащах, погонщики, двое солдат с мокрыми луками. Каждый говорил сразу с кем-нибудь ещё. Амина уловила знакомые слова, потом незнакомые, потом снова знакомые, но произнесённые иначе. Снег заглушал улицу, зато внутри караван-сарая голоса сталкивались, как монеты в ладони.

Смотритель, широкоплечий мужчина с седой косой, впустил их после того, как Юсуф назвал купцов, которым принадлежал обоз. Он велел подвести животных к тёплому навесу и принёс путникам горячую воду.

— Кешар закрыл ворота на ночь, — сказал он, когда Амина спросила, можно ли отправить гонца в город. — У тракта три обвала, а на южном мосту лёд. До рассвета никто не поедет.

— Даже если дорога очистится?

— Особенно если очистится. Люди любят путать открытый путь с безопасным.

Амина сняла перчатки. Пальцы ныли, на коже выступили красные пятна. Бахрам поблагодарил её коротким кивком, будто длинные слова могли бы испортить то немногое, что он готов был признать.

— Я поторопился, — сказал он. — Ты увидела больше, чем я.

— Ты видел, что телега тонет. Этого было достаточно, чтобы позвать на помощь.

Он помолчал.

— Не каждый позвал бы.

Амина не стала отвечать. Она снова подумала об отце. Как он бы принял её решение? Похвалил бы за верёвку, указал бы на ошибку с ветками, спросил бы, почему она не заметила подмытого снега сразу. Ей вдруг стало тяжело оттого, что теперь все его возможные слова существовали только в её голове.

В общем зале пахло дымом, сырой шерстью и пряным супом. На стене висела карта Великого тракта: грубая, перечёркнутая складками, с отметками колодцев и постоялых дворов. Возле названий кто-то написал предупреждения на нескольких языках. Амина заметила, как путники подходили к карте, каждый находил в ней своё и объяснял соседу жестами или короткими фразами.

Она подошла ближе. На северной дороге, ведущей к Кешару, стоял знак опасности: красная косая черта рядом с двумя маленькими кругами. Ниже, почти у самого края карты, было выведено ещё одно обозначение, тёмными чернилами.

Амина застыла.

Три короткие линии, пересечённые кольцом.

Она знала этот знак. Отец ставил его на узлы, которые следовало беречь от сырости, и на дорожные письма, которые нельзя было отдавать чужим рукам. Он вырезал его на деревянной бирке своего каравана, когда Амина была ребёнком. Тогда ей казалось, что это просто красивый узор.

Знак стоял рядом с южным обходом к Кешару. Рядом с дорогой, перечёркнутой красной чертой.

— Кто отметил этот путь? — спросила она у смотрителя.

Седой мужчина посмотрел на карту.

— Красную черту? Два дня назад поставили. Говорят, там разбойники.

— А знак под ней?

Смотритель пожал плечами.

— Был раньше. Не знаю чей. Карта старая.

— Насколько старая?

— С тех пор, как я здесь служу.

Это ничего не объясняло. Знак отца не мог оказаться здесь случайно. Но зачем его караванная метка стояла рядом с дорогой, которую объявили опасной? И почему отец, вернувшись в Кешар, не рассказал ей об этом?

Амина открыла тетрадь и зарисовала знак. Потом рядом записала слова смотрителя: «Красная черта поставлена два дня назад». Она обвела запись и закрыла тетрадь.

За воротами метель продолжала засыпать Великий тракт. Но теперь она не казалась пустотой. Снег скрывал дорогу, не уничтожая её, и каждый след, если знать, куда смотреть, оставался где-то под белой коркой.

Амина прижала ладонь к карману, где лежал компас отца. На этот раз она не стала ждать, что стрелка укажет ей ответ. Утром она пойдёт в Кешар, найдёт тех, кто поставил красную черту, и узнает, почему знак её отца ведёт к опасному пути.

Город уже ждал за снегом. И, похоже, сам был частью тайны.

Город семи языков

К рассвету снег перестал падать, но дорогу всё ещё приходилось угадывать по темным буграм под белой коркой. Амина шла за караваном, держась ближе к его последней повозке: не потому, что боялась заблудиться, а потому, что узкая колея была видна только там, где её примяли колёса. За повозкой тянулся запах мокрой шерсти, лошадиного пота и дыма от дорожной жаровни.

Кешар возник из метели не сразу. Сначала показались башни, потом зубцы стены, затем длинная череда крыш, над которыми поднимались дымки. Город не молчал даже на рассвете: где-то звякнул колокольчик, у ворот крикнули возчику, чтобы придержал коней, и голос привратника ответил на другом языке. Когда Амина подошла ближе, слова накладывались одно на другое, словно торговцы уже начали торговаться с самим утром.

У ворот висели вывески. На одной название было выведено тонкими угловатыми знаками, на другой — округлыми, похожими на нанизанные на нить бусины. У третьей буквы шли справа налево. Под каждой висела одинаковая деревянная дощечка с изображением весов: знак, понятный всем, кто хотел продать или купить.

— Семь языков, — сказал возчик, заметив, что Амина разглядывает надписи. — И ещё один, которым люди ругаются, когда теряют деньги.

Он улыбнулся, но улыбка быстро исчезла: у ворот у него потребовали дополнительную пошлину.

Смотритель назвал сумму на языке Кешара. Возчик переспросил на торговом наречии. Ответ прозвучал медленнее, но оказался тем же. Мужчина расплатился, ворча, что ещё вчера платил меньше.

Амина вспомнила красную черту на дорожном знаке. Два дня назад тракт объявили опасным. Возможно, пошлину подняли из-за риска. Возможно, кто-то воспользовался тревогой. Пока это были только версии.

За воротами город будто раскрылся на несколько улиц сразу. На главной продавали шерстяные плащи, сушёные фрукты и пряности в маленьких мешочках. В боковом ряду гончары выставляли чаши, а дальше начинался квартал караванщиков: навесы, стойла, тюки, тележные оси, сложенные у стен. Над всем этим стоял густой запах перца, мокрой кожи и свежего хлеба. Снег не исчезал, но город умел обращаться с ним: сгребал к стенам, утрамбовывал в колею и продолжал торговать поверх белой настойчивости.

Амина искала людей, которые могли знать о красной черте и метке отца. Но едва она спросила о пропавших караванах у прилавка с шерстью, как получила три ответа прежде, чем успела уточнить вопрос.

— Их увели с тракта.

— Они сами свернули к южным воротам.

— Нет, это выдумка, чтобы поднять пошлину.

— Пропадает не весь караван, а только дорогой товар.

Каждый говорил уверенно. Никто не называл одного и того же места.

Амина достала тетрадь. Отец учил её записывать не только то, что человек утверждает, но и откуда он это знает. Тогда, в его лавке, ей казалось, что это лишняя осторожность. Теперь город быстро показал, зачем она нужна.

Она поставила на странице три заголовка: «Кто сказал», «Откуда знает», «Что можно проверить». Потом стала расспрашивать.

Первым оказался торговец шерстью по имени Бахрам. Он видел, как два дня назад к его складу пришёл возчик без товара и потребовал вернуть задаток за доставку. Самого каравана Бахрам не встречал. О пропаже ему рассказал возчик, который, в свою очередь, услышал о ней у ворот.

Амина записала: «Бахрам. Слышал от возчика. Задаток — проверить».

Следующая, торговка пряностями, Равия, утверждала, что её брат не вернулся с тракта. Но, когда Амина спросила, где он ехал, выяснилось, что брат не был в караване: он возил мешки от одного городского склада до другого. Его тележка исчезла возле восточной стены.

— Он пропал на дороге, — сказала Равия, сжимая края платка. — Разве это не одно и то же?

— Не знаю, — честно ответила Амина. — Я пытаюсь понять, что именно произошло.

Равия посмотрела на неё настороженно, но всё же назвала склад: старое хранилище соли у заброшенного канала. Амина записала и это, не делая вывода.

Вскоре её внимание отвлёк резкий спор у весов. Возчик в тёмной шапке держал за поводья двух мулов. Перед ним стоял носильщик с широкой ладонью, выставленной вверх. Возчик отшатнулся, словно тот замахнулся на него.

— Он требует ещё денег! — выкрикнул возчик. — Я заплатил за перевозку!

Носильщик ответил быстро и громко. Его слов Амина не поняла. Люди вокруг уже теснились ближе. Один из возчиков потянулся к рукояти ножа, другой схватил его за рукав.

— Он показал мне пустую ладонь, — продолжал первый. — Значит, хочет монету.

Носильщик снова поднял руку. В жесте не было угрозы, но со стороны возчика это, видимо, выглядело именно так.

Амина шагнула между ними, оставив достаточно места, чтобы никто не решил, будто она собирается кого-то удерживать силой.

— Подождите. Я не понимаю всех ваших слов, — сказала она на общем торговом языке. — Но могу повторить, что каждый из вас понял. А потом вы скажете, правильно ли я услышала.

Это не успокоило спорщиков сразу. Возчик всё ещё держал поводья натянутыми. Носильщик отвечал, не глядя на неё, а на толпу. Амина позвала мальчика-переводчика, который предлагал у весов свои услуги. Он подошёл, но начал переводить слова носильщика коротко и сердито, словно тот жаловался без причины.

— Пожалуйста, переведи точнее, — попросила Амина. — Не объясняй, кто прав. Скажи, что он произнёс.

Мальчик смутился, затем обратился к носильщику внимательнее. Тот ответил уже медленнее. Амина попросила переводить ключевые условия вслух, для обоих.

Оказалось, носильщик показывал на ладонь не ради платы. Так он обозначил, что вес мешка ещё не записан. По договору возчик должен был дождаться печати весов, прежде чем уводить мулов. Возчик же решил, что от него требуют доплату, потому что вчера другой носильщик поднял ладонь именно в таком жесте, когда просил монету.

— Ты думал, что он требует денег, — сказала Амина возчику.

Тот помедлил и кивнул.

— А ты хотел сказать, что вес не внесён в книгу, — обратилась она к носильщику.

Мужчина подтвердил это и указал на табличку возле весов. На ней стояли две отметки, но ни одной печати. Весовщик, до этого молча наблюдавший за спором, подошёл, сверил мешки и поставил печать.

Возчик ослабил поводья. Носильщик опустил руку. Никто не извинился торжественно, никто не признал себя виноватым на всю площадь. Достаточно оказалось понять, что каждый отвечал на свой вопрос.

— Он поднял ладонь, — сказал возчик уже тише. — Я решил, что знаю зачем.

— А я решила, что жест означает одно и то же для всех, — сказала Амина.

Носильщик улыбнулся уголком рта. Толпа разошлась, потеряв интерес к драке, которая не состоялась.

У весов оказалось больше власти, чем у громкого спорщика. Весовщик решал, когда товар можно увезти; переводчик — какие слова услышат стороны; возчики зависели от обоих, хотя шумели громче всех. Амина занесла это в тетрадь не отдельными именами, а короткой схемой: «товар — весы — запись — дорога». В городе многое проходило через людей, которые не стояли за прилавком и не владели грузом, но без них груз не двигался.

Она повернулась к переводчику.

— Ты часто слышишь, что говорят о пропавших караванах?

— Каждый день. Здесь все слышат всё, — ответил он. — Но никто не слышит одного и того же.

Он рассказал, что торговцы говорят о засаде на тракте, потому что в накладных исчезают целые партии. Носильщики уверены, что грузы не уходят из города, а меняют склад. Привратники считают, что караваны не прибывают, потому что перестали отмечаться на внешних воротах.

— Ты сам видел пропажу? — спросила Амина.

— Нет. Я видел, как люди спорят о ней.

Она записала его ответ почти дословно. Он не выдавал слух за свидетельство, и от этого его слова оказались полезнее многих уверенных заявлений.

У навеса с мешками соли она нашла женщину, которая торговала за прилавком вместе с двумя сыновьями. Равия оказалась права: торговку звали Хадиджа, и её семья поставляла соль в город. Хадиджа не верила в нападение на тракт.

— Если бы грабили караваны, пропадало бы всё, — сказала она. — А исчезают отдельные партии. И пошлина растёт именно на входе. Вот квитанции за три дня.

На восковой печати не было ничего необычного. Суммы, однако, действительно различались. Хадиджа не знала, кто установил новый сбор, но показала, что плату брали на воротах, а не в городе.

— Это подтверждает рост пошлины, — сказала Амина. — Но не объясняет исчезновения.

— Верно. Я не говорила, что объясняет.

Амина подняла на неё взгляд. В этой простой оговорке было больше честности, чем в десятке громких версий.

У восточных ворот она нашла привратника, который знал местный порядок и немного говорил на торговом языке. Мужчина проверил записи в книге. В ней отмечали въезд каждого каравана и количество повозок, но не всегда указывали, где груз разгружали.

— За последние три дня не было нападения внутри стен, — сказал он. — По крайней мере, такого, о котором сообщили мне.

— А караваны, которые должны были выйти?

Привратник пролистал страницы и нахмурился.

— Здесь нет записи об их выходе.

— Значит, они не покидали город?

— Значит только, что в этой книге нет записи.

Амина почувствовала, как торопливый вывод, уже готовый сорваться с языка, остался невысказанным. Она записала: «Привратник. Не видел нападения. Нет отметок о выходе. Книга неполная».

Пока она говорила с ним, к воротам подъехал старый возчик. Он узнал знак на её тетради — тот самый, который она зарисовала у смотрителя на тракте.

— Где ты его видела? — спросил он.

— На дороге. Рядом с красной чертой.

Старик перестал улыбаться. Он не стал спрашивать, чей знак. Вместо этого посмотрел на улицу, ведущую к восточной части города.

— Если ищешь старые маршруты, не спрашивай о них на главном рынке, — сказал он. — Там тебе ответят так, как выгодно сегодня.

— А где спрашивать?

— У тех, кто возит грузы, а не продаёт их. Или у тех, кто запирает склад после заката.

Он не назвал ни одного человека и ушёл прежде, чем Амина успела уточнить.

В уме она разложила услышанное, как на карте. Бахрам знал о невозвращённом задатке от возчика, но сам пропажи не видел. Хадиджа могла подтвердить новые пошлины квитанциями, но не знала, что случилось с товарами. Привратник видел записи, не видел нападения. Носильщики говорили о грузах, которые исчезали уже после въезда. Равия назвала старый соляной склад, а слова старого возчика направили к тем, кто закрывает склад на ночь.