Глубже чем море

Анна Лошерье

Глубже чем море

Современная проза. Любовный роман

Аннотация

Ей двадцать четыре, и она прилетает в Монако ради экспедиции, к которой шла три года — через гранты, отказы и бессонные ночи. Но у семнадцатого причала её ждёт не исследовательское судно, а роскошная яхта, принадлежащая человеку из совершенно другого мира. Одна цифра, одна случайность — и всё идёт не так, как было задумано.

Из неожиданной сделки рождается путешествие вдоль Средиземноморья — Сардиния, Корсика, Марсель, Генуя, Монако, — где два чужих друг другу человека сближаются так же неотвратимо, как смешиваются у мыса два морских течения. Будут Москва и Милан, Бостон и шторм, трещины и обещания. История о том, что самое настоящее всегда случается медленно — и оказывается глубже, чем море.

Содержание

Глава 1. Не та яхта

Глава 2. Сделка

Глава 3. Первый ужин

Глава 4. Утро без масок

Глава 5. Сардиния

Глава 6. Точка невозврата

Глава 7. Только вдвоём

Глава 8. Трещина

Глава 9. Последний день

Глава 10. Корсика

Глава 11. Мыс Корсо

Глава 12. Сорок метров

Глава 13. Марсель

Глава 14. Утро в Марселе

Глава 15. Генуя

Глава 16. Монако

Глава 17. Вилла Де Санти. Второй раз.

Глава 18. Джеймс Холт

Глава 19. Последний день в Монако

Глава 20. Москва. Три недели спустя.

Глава 21. Воробьёвы горы

Глава 22. Четыре дня

Глава 23. Милан

Глава 24. Бостон

Глава 25. Шторм

Эпилог. Год спустя.

Глава 1. Не

та яхта

Говорят, что всё великое начинается со случайности.

Пенициллин. Теория относительности. Кока-кола. Список можно продолжать бесконечно, и в каждой такой истории обязательно найдётся момент — один-единственный, почти незаметный, — когда вселенная чуть сдвигает декорации и всё идёт не так, как было задумано. Не туда. Не с теми людьми. Не по тому причалу.

Моя история началась именно с этого.

С одной цифры.

Но об этом — чуть позже.

Монако в июле пахнет деньгами и морем. Причём именно в этом порядке.

Я поняла это в первые же десять минут, как вышла из такси и оказалась на набережной Порта Эркюль с рюкзаком на тридцать килограммов, сумкой с оборудованием через плечо и распечаткой в руке, которую июльский ветер немедленно попытался отнять. Я удержала. Ветер попробовал ещё раз. Я снова удержала — с тем упрямством, которое моя научный руководитель профессор Ланге называла «похвальной настойчивостью», а моя мама — просто «характером, доставшимся от деда».

Вокруг меня текла совершенно другая жизнь.

Женщины в платьях, которые стоили, наверное, столько же, сколько моя годовая стипендия, шли по набережной так, будто асфальт под ними был красной дорожкой. Мужчины в льняных костюмах говорили по телефону на трёх языках сразу. Официанты в белых рубашках скользили между столиками прибрежных кафе с подносами, на которых одиноко стояли бокалы с чем-то янтарным и дорогим.

А я стояла посреди всего этого в джинсах, которые не первый год видели полевые экспедиции, в майке с логотипом Московского государственного университета, со своими тридцатью килограммами за спиной — и думала, что Средиземное море с этого ракурса выглядит совсем иначе, чем в научных статьях.

Синее. Ослепительно, почти неприлично синее.

Такое синее, что на него больно смотреть, если сразу — без привыкания, без подготовки. Оно лежало за белыми бортами яхт, за флагами и антеннами, за всей этой выставкой богатства и праздности — спокойное, древнее, бесконечно равнодушное ко всему, что происходило на берегу.

Я смотрела на него и чувствовала, как что-то внутри разжимается.

Три года. Три года я шла к этому моменту — через гранты, через отказы, через бессонные ночи в лаборатории, через научные конференции, где на меня смотрели с тем вежливым скептицизмом, который приберегают для молодых женщин, имеющих наглость разбираться в своём предмете. Три года — и вот оно. Средиземное море. Экспедиция. Сто тысяч евро финансирования и шесть недель исследований, которые могут стать основой моей диссертации.

Мне было двадцать четыре года, и я впервые в жизни чувствовала, что стою ровно там, где должна стоять.

— Причал D, место семнадцать, — пробормотала я себе под нос, снова сверившись с бумажкой. — Исследовательское судно «Посейдон». Отплытие в восемнадцать ноль-ноль. Всё просто.

Я закинула рюкзак поудобнее, подхватила сумку и двинулась вперёд.

Надо было сказать — каблуки были ошибкой.

Не катастрофической, не судьбоносной — просто ошибкой человека, который вылетел из Москвы прямым рейсом, в аэропорту переоделся в то, что казалось уместным для «прибытия в Монако», и совершенно не подумал о том, что деревянные доски причала и шпильки — это не то сочетание, которое стоит проверять на практике.

Я проверила.

Каблук цеплялся за каждую щель. Рюкзак тянул назад. Сумка с оборудованием норовила съехать с плеча. Солнце стояло прямо над головой и работало с той беспощадной эффективностью, на которую способно только июльское средиземноморское солнце — без тени, без пощады, без малейшего намёка на облака.

Я шла и мысленно составляла список вещей, которые сделаю иначе в следующий раз. Удобная обувь стояла первым пунктом. Очки от солнца — вторым. Третьим пунктом шло «не читать письма от института в три часа ночи перед вылетом и не пересказывать их себе по памяти вместо того, чтобы перечитать ещё раз».

Но это я выясню позже.

Причал D нашёлся без труда — указатели здесь были сделаны для людей, у которых нет времени искать. Я прошла мимо нескольких яхт, каждая из которых выглядела дороже предыдущей, и начала считать места.

Тринадцать. Четырнадцать. Пятнадцать.

Яхты становились больше по мере того, как я продвигалась вперёд. У пятнадцатого места стояло что-то с вертолётной площадкой на корме — я не удержалась и притормозила на секунду, потому что вертолётная площадка на яхте это было уже немного чересчур даже для Монако. Шестнадцатое место занимала яхта поскромнее, с флагом Панамы и командой, которая драила палубу с видом людей, делавших это уже часа три.

Семнадцатое место.

Я остановилась.

Поставила сумку на доски причала. Медленно. Потому что мне нужна была секунда — просто секунда, — чтобы посмотреть на то, что стояло у семнадцатого места, и найти в этом какой-то смысл, который согласовывался бы с логикой и здравым рассудком.

Это была не исследовательская посудина.

Исследовательские суда я знала хорошо — видела их в разных портах, в разных морях, в разных состояниях от «почти новый» до «держится из последних сил и упрямства команды». Они бывают большими и маленькими, старыми и современными, но в них всегда есть что-то — какой-то общий признак рабочего судна: оборудование на палубе, лебёдки, траловые рамы, антенны, люди в рабочих комбинезонах.

Ничего из этого здесь не было.

То, что стояло у семнадцатого места, было произведением искусства в том смысле, в каком искусством может быть вещь, созданная с одной-единственной целью — производить впечатление. Белый корпус, идеально чистый, без единого пятна или царапины, ловил солнечный свет и отбрасывал его обратно с такой самодовольной щедростью, что больно было смотреть. Три палубы. Хромированные поручни, тускло-зеркальные. Широкая корма с опущенным трапом. На носу — золотые буквы, ровные и уверенные, как подпись на важном документе: «Meridian».

Я стояла и смотрела.

Метров пятьдесят в длину. Может, чуть больше. Такие яхты я до этого видела только на фотографиях в статьях про Forbes, где их хозяева позировали с видом людей, у которых есть всё и которым от этого немного скучно.

Потом я посмотрела на бумажку.

Причал D, место 17. Исследовательское судно «Посейдон».

Потом на яхту.

Потом снова на бумажку.

Бумажка была та же самая. Яхта тоже никуда не делась.

— Ну и ладно, — сказала я вслух — привычка, от которой я безуспешно пытаюсь избавиться с подросткового возраста. — Может, Морской институт богаче, чем я думала.

Это, конечно, было абсурдом. Морской институт едва наскрёб финансирование на саму экспедицию, директор три месяца выбивал гранты и ходил с видом человека, у которого хроническое несварение. Но трап был опущен. На причале никого. И отплытие через два часа.

Я поправила лямку рюкзака — жест абсолютно бессмысленный с точки зрения физики, но психологически необходимый, — подхватила сумку и поднялась на борт.

Палуба встретила меня тишиной.

Не той тишиной, которая бывает от отсутствия звуков — здесь были звуки: слабый плеск воды о борта, далёкий гул порта, крики чаек где-то в стороне. Это была другая тишина. Та, которая живёт в пространстве, привыкшем к определённому сорту людей и определённому сорту жизни. Дорогая тишина. Намеренная.

Палуба была сделана из тика — светлое дерево, тёплое под подошвами даже через каблуки, натёртое до ровного матового блеска. Шезлонги с кремовыми подушками стояли у поручней в том порядке, который кажется небрежным, но на самом деле выверен до сантиметра. Низкий стол между ними — снова тик, снова безупречный. На столе ведёрко со льдом, в ведёрке бутылка красного, и этикетку я не знала, но по одному виду бутылки понимала, что это что-то, о чём я читала, но никогда не пробовала.

Явно не казённое.

Что-то внутри меня сказало: стоп.

Я его не послушала. У меня была бумажка с адресом, у меня была экспедиция, у меня было три года работы на кону. Когда всё это есть — маленький внутренний голос уходит на второй план.

— Есть кто-нибудь? — позвала я.

Эхо ушло куда-то вглубь судна и вернулось ни с чем.

Открытая дверь вела внутрь — в темноту, прохладу, запах дерева и чего-то ещё, едва уловимого. Парфюм, может быть. Или просто воздух, который бывает в пространстве, где никогда не бывает ничего дешёвого.

Я сделала шаг внутрь.

Потом ещё один.

Глаза привыкали к полутени после слепящего солнца снаружи, и салон проявлялся постепенно — как фотография в проявителе, деталь за деталью. Диваны цвета слоновой кости, длинные, с подушками, которые никто, судя по всему, не мял. Ковёр — тёмный, плотный, заглушающий шаги. Низкий журнальный столик с единственным предметом на нём: книгой, лежащей лицом вниз, как будто читатель только что отложил её и вышел на минуту.

На стене — картина. Большая, в простой раме, масло на холсте. Абстракция в серо-синих тонах, в которой угадывалось море — не конкретное, не географическое, а то, которое существует только в снах и в голове у людей, которые думают о нём слишком много.

Я смотрела на неё дольше, чем нужно было.

Система климат-контроля работала так тихо, что прохлада чувствовалась раньше, чем я успела её осознать. После палубного солнца это было как нырнуть в воду — сразу, всем телом.

— Привет? — повторила я тише. — Есть кто-нибудь на борту?

— Вы заблудились.

Голос пришёл сзади.

Я обернулась — резко, с тем инстинктивным движением человека, которого застали врасплох там, где он не должен быть, — и рюкзак, разумеется, качнулся и чуть не снёс со столика ту самую книгу. Я поймала лямку. Книга устояла. Моё достоинство — более или менее тоже.

Он стоял в дверях, ведущих с кормовой палубы.

И вот здесь мне нужно остановиться. Потому что есть вещи, которые можно описать быстро — погода, интерьер, перечень событий. А есть вещи, которые требуют времени. Не потому что они сложные. А потому что если сделать это быстро — потеряется что-то важное. Что-то, что невозможно передать в одном предложении.

Он был высоким. Это я отметила первым — раньше лица, раньше всего остального. Не просто высоким в смысле «выше среднего» — а высоким в том смысле, что пространство вокруг него как будто перестраивалось под этот факт. Дверной проём, в котором он стоял, был явно сделан для людей нормального роста, и он заполнял его с той спокойной уверенностью человека, привыкшего быть самым крупным объектом в любой комнате.

Белая льняная рубашка с закатанными рукавами. Тёмные волосы — чуть влажные у висков, как будто он только что вышел из воды или из душа. Загар — не тот суетливый загар человека, который специально ходит в солярий, а ровный, глубокий загар того, кто проводит много времени под открытым небом и не думает об этом.

Лицо.

Вот здесь я и правда затрудняюсь с быстрым описанием.

Резкие скулы. Прямая линия носа. Рот — спокойный, закрытый, без малейшего намёка на то, что он вообще когда-либо улыбается. Лёгкая щетина — не небрежность, а что-то намеренное, как всё остальное в нём. Челюсть такая, что скульпторы эпохи Возрождения потратили бы на неё весь запас лучшего каррарского мрамора и остались бы довольны.

И глаза.

Серые. Очень светлые. Такие, от которых трудно отвести взгляд — не потому что они красивые, хотя это тоже правда, — а потому что в них было что-то, от чего у меня по позвоночнику прошла холодная волна. Не страх. Что-то другое. Что-то, для чего я тогда ещё не знала правильного слова.

Он смотрел на меня так, будто я была явлением, требующим классификации. Спокойно. Без раздражения, без удивления, без того инстинктивного неудобства, которое большинство людей испытывают, обнаружив чужого человека у себя в салоне. Просто — смотрел. Оценивал. С той скучающей точностью, которая бывает только у людей, привыкших оценивать всё и всех вокруг, и давно переставших получать от этого удовольствие.

Я поняла в этот момент несколько вещей одновременно.

Первое: это не исследовательское судно.

Второе: этот человек не имеет никакого отношения к Морскому институту.

Третье: я стою посреди чужой яхты с рюкзаком и сумкой, и выражение моего лица сейчас, по всей видимости, оставляет желать лучшего.

— Эм, — сказала я. Потому что иногда красноречие меня подводит.

Он не ответил. Ждал. С видом человека, у которого есть всё время мира и который совершенно не намерен тратить его на то, чтобы облегчать чужую неловкость.

Я выпрямилась. Закинула рюкзак поудобнее — снова этот бессмысленный жест, но он помогает сосредоточиться. Каблуки добавляли мне пять сантиметров, и я была благодарна им впервые за весь день.

— Это причал D, место семнадцать? — спросила я.

Пауза. Короткая — в одно дыхание.

— Да, — сказал он.

Голос был низким. Ровным. Без интонаций, которые что-нибудь выдавали бы.

— Тогда я не заблудилась. — Я достала телефон, нашла письмо от института — нашла со второй попытки, потому что пальцы почему-то не сразу нашли нужную папку. — Я Ника Соколова. Морской биолог. Меня должны были встретить здесь. Экспедиция «Нептун-2», исследовательское судно «Посейдон».

Я показала ему экран. Он посмотрел. Не взял телефон — просто посмотрел с того расстояния, с которого стоял, и этого, судя по всему, ему было достаточно.

— «Посейдон», — повторил он. Медленно. Как будто пробуя слово на вкус.

— Именно.

Молчание.

Он не торопился. Совсем. Это была, я уже понимала, одна из его черт — не спешить. Не потому что ему нечего было сказать, а потому что он не считал нужным подчиняться чужому темпу. Он стоял у дверей, скрестив руки — жест, который на другом человеке выглядел бы оборонительным, а на нём выглядел просто как удобная поза, — и в его глазах происходило что-то, чего я не могла прочитать.

— Место семнадцать — это я, — сказал он наконец. — «Посейдон» стоит на восемнадцатом.

Я посмотрела на бумажку.

Потом на него.

D-17. D-18.

Одна цифра. Одна маленькая, совершенно ничтожная цифра — разница между исследовательским судном и этим вот всем, — которую я умудрилась перепутать, потому что читала письмо в три часа ночи и запоминала на слух, а не глазами.

Тишина в салоне стала гуще.

Я стояла с бумажкой в руке, с рюкзаком на плечах, посреди чужой яхты, и смотрела на цифру «17», которая смотрела на меня в ответ с видом абсолютной и непоколебимой правоты.

— Понятно, — сказала я. Максимально нейтрально. Максимально спокойно.

Подхватила сумку. Поправила рюкзак. Развернулась к трапу — с достоинством, с которым может развернуться человек, только что нашедший себя не там, где нужно, посреди чужой собственности.

— Он ушёл.

Три слова. Произнесённые без спешки, без интонации — просто факт, брошенный в спину.

Я остановилась.

Не сразу. Сначала мой мозг попробовал решить, может ли это относиться к чему-нибудь другому. Не смог.

Я обернулась.

— Что?

— «Посейдон». — Он не изменил позы. Не сдвинулся с места. — Ушёл около двух часов назад. Расписание сдвинули из-за погоды на северо-западе.

Я смотрела на него.

Он смотрел на меня.

За иллюминаторами Средиземное море лежало синим и безмятежным и совершенно равнодушным к тому, что происходило на этой яхте.

— Они не могли уйти без меня, — сказала я медленно. — Я главный биолог экспедиции. Меня не могли просто… — Я запнулась. — Они должны были позвонить.

— Могу я поинтересоваться вашим телефоном?

Я посмотрела на экран.

Тринадцать пропущенных вызовов. Четыре сообщения. Всё — за последние три часа. Институт. Координатор экспедиции. Капитан «Посейдона». Снова институт.

Беззвучный режим. Аэропорт Шереметьево, зона регистрации, три часа назад. Я поставила и забыла. Потому что в Шереметьево всегда объявления, всегда шум, и я уже научилась автоматически отключать звук и так же автоматически забывать его включить.

Я стояла и смотрела на эти тринадцать вызовов.

Потом закрыла глаза на секунду.

— Вот же, — сказала я тихо, по-русски, — чёрт.

— Я не говорю по-русски, — произнёс он из своего дверного проёма. — Но смысл, в целом, понятен.

Я открыла глаза. Он стоял там же, где стоял, — и теперь я видела то, чего не заметила раньше. Что-то в уголке его рта. Едва-едва. Почти ничего. Не улыбка — нет. Скорее намёк на то, что улыбка теоретически существует как явление и он об этом осведомлён.

— Алекс Вэйн, — сказал он. Не протянул руку — просто назвал имя, как называют координаты: точно и достаточно. Потом кивнул в сторону бара. — Вам нужен бокал вина. И нам нужно поговорить.

Позже я много раз прокручивала этот момент.

Мне следовало развернуться и уйти. Позвонить в институт, устроить скандал, найти ближайший отель, сесть на первый катер, который шёл в нужном направлении, и догнать «Посейдон» своим ходом — потому что я умею так. Я умею справляться сама. Это всегда было моим главным навыком, моей защитой и, если честно, моей гордостью.

Вместо этого я поставила рюкзак на пол.

Сняла сумку с плеча.

И осталась.

Это была моя вторая ошибка за день. Первая — цифра, перепутанная в три часа ночи, — изменила мой маршрут. Вторая изменила всё остальное.

Но об этом я узнаю позже.

А пока — я осталась.

Глава 2. Сделка

Бар на яхте Алекса Вэйна выглядел так, как выглядят вещи, когда за ними стоят не деньги, а вкус.

Разница, как я успела заметить за двадцать четыре года жизни, существенная. Деньги — это когда всего много и всё громко заявляет о своей цене. Вкус — это когда всего ровно столько, сколько нужно, и ничто ни о чём не кричит. Бутылки стояли в подсвеченных нишах за стеклом — не десятки, не коллекция ради коллекции, а штук двадцать, не больше, каждая на своём месте, каждая, судя по всему, там по причине. Бокалы висели вверх ногами на специальных держателях — тонкое стекло, длинные ножки, форма, которую я видела только в ресторанах, куда меня никогда не приглашали.

Я села на высокий табурет у стойки.

Точнее — я попыталась сесть на высокий табурет у стойки с той непринуждённостью, которая подразумевает, что ты делаешь это каждый день, и едва не промахнулась, потому что каблук снова подвёл в самый неподходящий момент. Удержалась. Устроилась. Сделала вид, что так и задумывалось.

Алекс Вэйн, судя по всему, ничего не заметил.

Или заметил и не счёл нужным это показывать — что, если подумать, ещё хуже.

Он открыл бар, достал бутылку — не ту, что стояла в ведёрке на палубе, другую, — и налил два бокала с такой экономностью движений, которая бывает у людей, делающих привычные вещи без лишних жестов. Поставил один передо мной. Второй взял сам, но пить не стал — просто держал в руке, слегка наклонив, так что вино качалось у самого края.

Я посмотрела на свой бокал.

Тёмно-рубиновое. Почти чёрное у ножки. В свете бара от него шёл едва уловимый запах — что-то тёплое, чуть смолистое, с далёким намёком на вишню и кожу.

— Это что? — спросила я.

— Бароло. Две тысячи двенадцатый год.

Я кивнула с видом человека, которому это что-то говорит.

Это мне ничего не говорило. Вернее, говорило ровно одно: очень дорого. Бароло я знала как слово — слышала на каких-то лекциях о средиземноморской культуре, читала в статьях, где его упоминали вскользь, как упоминают вещи, само собой разумеющиеся для определённого круга. В этот круг я не входила. Моя студенческая жизнь последние три года состояла из растворимого кофе, университетской столовой и редких вылазок в кафе, где бокал вина стоил восемь евро и этого было достаточно.

Я взяла бокал. Сделала осторожный глоток.

И поняла, что все предыдущие восемь евро были просто подготовкой к этому моменту.

— Хорошо, — сказала я сдержанно.

— Да, — согласился он. Без удовлетворения, без ожидания похвалы. Просто — да, факт подтверждён.

Он сел напротив меня — не на табурет, а на диван у иллюминатора, закинув ногу на ногу с той свободой, которая бывает у людей в собственном пространстве. Рубашка на нём была расстёгнута на две верхние пуговицы. Я старалась на это не смотреть. Смотрела на иллюминатор за его плечом — там качалась синяя вода, и в ней отражалось небо, и всё вместе это было почти невыносимо красиво в своей абсолютной безразличности к моим проблемам.

— Расскажите мне про экспедицию, — сказал он.

Я посмотрела на него.

— Зачем?

— Мне нужно понять, с кем я разговариваю.

Это прозвучало не грубо. Просто прямо — с той прямотой, которая не оставляет пространства для обиды, потому что в ней нет ничего личного. Просто запрос информации. Просто оценка ситуации.

Я помолчала секунду. Потом решила, что терять мне особенно нечего — «Посейдон» ушёл, телефон молчит, и единственный человек в радиусе разумной досягаемости сидит напротив меня с бокалом бароло и ждёт.

— Я изучаю глубоководных головоногих, — сказала я. — Осьминогов, кальмаров, каракатиц. Конкретно — их миграционные паттерны и адаптации к изменению температуры воды. Экспедиция «Нептун-2» — это шесть недель исследований в западной части Средиземноморья. Я выиграла грант на участие год назад. Это моя диссертация. Это три года работы.

Я остановилась.

— И теперь судно, на котором всё это должно было произойти, ушло без меня, потому что я перепутала причал на одну цифру и поставила телефон на беззвучный в аэропорту.

Тишина.

Алекс Вэйн смотрел на меня всё тем же взглядом — спокойным, оценивающим, без малейшего признака сочувствия, но и без жестокости. Просто смотрел и думал о чём-то своём, и я не могла прочитать, о чём именно.

— Головоногие, — повторил он наконец.

— Головоногие, — подтвердила я.

— Это осьминоги.

— В том числе.

Пауза. Он наклонил бокал чуть сильнее, посмотрел на вино, как смотрят на что-то, требующее обдумывания.

— Куда шёл «Посейдон»?

— Первая точка — между Корсикой и Сардинией. Потом вдоль тирренского побережья. Финальная — архипелаг Эгади у западной Сицилии.

Что-то в его лице изменилось. Едва заметно — как лёгкое движение под поверхностью воды, когда не видишь, что именно, но чувствуешь, что что-то там есть.

— «Meridian» идёт на Сардинию, — сказал он.

Я опустила бокал.

Смотрела на него.

— Мы выходим сегодня вечером, — продолжил он, — в восемнадцать тридцать. У меня деловые встречи на Коста-Смеральда. После — Корсика. Потом, возможно, Тоскана.

Я молчала. В голове что-то начинало складываться — медленно, осторожно, как складывается пазл, когда ты ещё не уверен, правильные ли детали держишь в руках.

— Вы предлагаете мне…

— Ничего, — сказал он. — Пока. Я излагаю факты.

Это был, я поняла, его стиль. Не спрашивать. Не объяснять больше, чем нужно. Давать информацию дозированно — ровно столько, чтобы собеседник сам пришёл к нужному выводу и при этом думал, что вывод его собственный.

Умный. Неприятно умный.

— Продолжайте излагать факты, — сказала я.

Что-то снова дрогнуло в уголке его рта. Снова почти ничего. Снова этот намёк на что-то, что могло бы стать улыбкой в другой жизни.