Ноль меридианов домой

От автора

Мы любим точные числа за обещание порядка. Но даже верный расчёт меняет человека, который его прочитал, особенно если касается любви, страха или дома.

«Ноль меридианов домой» — история о мире, где чувства измеряют по течению коллективных снов, а прогнозы продают как личную судьбу. Здесь наука не враг, а непредсказуемость не ошибка. Опасность начинается там, где инструмент наблюдения получает право решать за наблюдаемого.

Если привычная карта исчезнет, дом может остаться в людях, готовых каждый раз заново назвать тебе берег.

Глава 1. Груз для спящих

В ночь, когда река пошла против сна, я везла на Нерей шестьдесят ампул жаропонижающего и не знала, что к утру Лира сотрёт сам факт рейса.

Ампулы лежали в грузовом гнезде под моими коленями. Каждая была обёрнута серой ватой, каждые десять — стянуты пломбой врачебного дома. Я пересчитала их трижды, хотя прозрачная крышка показывала все шесть рядов. Когда везёшь лекарство детям, арифметика становится суеверием.

— Пульс девяносто два, — сказала Тала из яви. — Для тебя высоко.

Её голос пришёл через костяную дугу у меня за ухом. Он был сухим и близким, будто сестра стояла рядом на причале, а не сидела этажом выше среди приборов координационной.

— Для меня нормально, когда под ногами нет пола.

— Под ногами у тебя палуба.

— Палуба существует только потому, что три тысячи человек согласились уснуть одновременно.

— Четыре тысячи сто восемьдесят семь. Не обесценивай работу координатора.

Я улыбнулась, и лодка качнулась подо мной. Река всегда слышала лишнее.

В яви мой катер лежал в сухом доке, пристёгнутый к ферме двенадцатью захватами. Здесь, во сне, захваты становились тёмными корнями, уходившими в воду. За кормой поднимался город: не тот, который мы видели днём, с противоштормовыми ставнями и тросами между домами, а его общее воспоминание о себе. Башни были выше, улицы — уже, окна светились даже там, где дома давно стояли пустыми. Над крышами медленно плыли незнакомые созвездия. Их рисовала Лира, чтобы лоцманы не путали служебное небо с настоящим.

На востоке горела первая путевая звезда. На западе, за городской тенью, ждала вторая. Между ними лежала чёрная вода, и на ней уже проступала тонкая серебряная борозда маршрута.

Я положила ладонь на штурвальную скобу.

Пять ориентиров дома отозвались сразу.

Запах смолы на материнской пристани. Треск синей чашки, которую Тала уронила в мой одиннадцатый день рождения. Шершавая дверная притолока, где отец отмечал наш рост. Соль на губах после первого самостоятельного выхода за штормовой пояс. И голос матери, зовущий нас с реки до того, как сирены научили город кричать громче людей.

Пять точек. Моя личная карта возвращения.

Я назвала их про себя по порядку. Не потому, что боялась забыть. Лоцман никогда не забывает ориентир случайно. Река берёт их только в плату — за новый путь, закреплённый настолько прочно, чтобы по нему могли вести другие.

Сегодня мы шли по временному руслу. Один рейс туда, один обратно. Без платы.

Так обещал расчёт Лиры.

— Ива, подтверждаешь груз? — спросил диспетчер.

Голос был незнакомый. Молодой, старательно лишённый интонации. В Лире любили людей, которые звучали как приборы.

— Шестьдесят ампул, температурный допуск соблюдён, пломбы целы.

— Принимающая сторона?

В дуге щёлкнул новый канал.

— Нерей на связи, — произнесла женщина. Голос у неё был хриплым от недосыпа, хотя сейчас она наверняка лежала в синхронной капсуле. — Лея Тон, врач. Приём подтверждаю. Ива, у нас окно до четвёртого звона. Потом дети начнут просыпаться.

— Успею до третьего.

— Лира даёт сорок семь процентов.

— Лира не держит штурвал.

Диспетчер кашлянул, напоминая, что слышит нас. Лея тихо рассмеялась.

— Поэтому я и попросила тебя.

Я не стала говорить, что выбирать ей было почти не из кого. Два нерейских лоцмана заболели вместе со всеми. Третий сорвал карту на зимнем маршруте и теперь не мог найти во сне даже собственную кухню. Его тело просыпалось дома, но сознание всякий раз возвращалось с ощущением, что его выбросило на чужой берег. Лоцманы называли это бездомьем. В отчётах Лиры стояло: «стойкая навигационная дезориентация».

— Координатор, готовность? — спросил диспетчер.

— Спящие сведены, расхождение фаз меньше двух десятых, — ответила Тала. — До порога семь секунд.

Служебные звёзды вспыхнули ярче. Город за кормой одновременно выдохнул тысячами грудей. Серебряная борозда перед носом лодки разошлась, превратилась в русло шириной в четыре корпуса.

— Три, — считала Тала. — Два. Один. Иди.

Я отпустила корни.

Лодку подхватило течение.

Первые минуты река всегда притворяется простой. Вода блестит, берега повторяют знакомые силуэты, маяки исправно отзываются на запрос. Новички верят глазам и начинают править по звёздам. Потом один из спящих переворачивается на другой бок, тысячи чужих воспоминаний смещаются на толщину вздоха — и прямой участок завязывается узлом.

Я смотрела не на берега. Я чувствовала давление русла через скобу.

Слева тянуло терпким дымом. Кто-то из общей связки видел пожар. Я дала малый ход вправо, пропуская тревогу под килем. Справа вода сделалась зелёной и вязкой — детский сон о стеклянном саде расползался поперёк фарватера. Я коснулась первого ориентира, запаха смолы, и провела нос лодки по границе между чужим страхом и чужим чудом.

Грузовое гнездо пискнуло. Температура поднялась на одну десятую.

— Нерей, сколько тяжёлых? — спросила я.

Лея ответила не сразу.

— Девять. Трое младше десяти. У остальных пока держится вода.

Пока держится вода — так врачи говорили о больных штормовой лихорадкой. Сначала человек не мог проснуться полностью. Потом начинал выдыхать влагу даже в сухом воздухе, словно тело пыталось утопить само себя. Лекарство не лечило причину, но сбивало жар и давало иммунитету двое суток.

— Ясно.

— Ива, — вмешалась Тала, — твой пульс сто один.

— Считай спящих.

— Я умею считать двое чисел сразу.

— Это семейное проклятие.

— Нет, семейное проклятие сейчас держится за штурвал.

Я снова улыбнулась. На этот раз река под лодкой разгладилась.

Так работала навигация. Не команды, не сила и не тайная одарённость, о которой любили сочинять дешёвые романы. Чувство создавало уклон. Воспоминание давало направление. Ты не подчинял реку — предлагал ей достаточно ясную версию себя, чтобы она ненадолго согласилась стать дорогой.

Второй маяк показался после первого звона. Белая игла стояла на острове из перевёрнутых крыш. На вершине мерцал знак Лиры: раскрытый круг с точкой вместо зрачка.

Я послала запрос. Маяк вернул глубину, скорость и расчётную устойчивость русла.

Семьдесят восемь процентов.

Через три удара — семьдесят четыре.

— Тала?

— Вижу. Фазовый шум со стороны Нерея.

— Лея, у вас кто-то просыпается?

— Нет. Мы добавили седативный свет, все капсулы в зелёной зоне.

— Диспетчер Лиры, проверьте маяк.

Молчание длилось дольше, чем требовалось прибору.

— Маяк исправен, — наконец сказал диспетчер. — Следуйте расчётному створу.

Белая игла раздваивалась. Один её отблеск лежал по курсу, другой дрожал левее, там, где никакого русла на карте не было.

Я моргнула. Отблеск остался.

— У меня паразитный створ.

— Визуальная аберрация, — ответил диспетчер слишком быстро. — Не взаимодействуйте.

— Аберрации не дают течения.

Левая сторона штурвальной скобы холодила пальцы. Оттуда тянуло слабым, но отчётливым уклоном. Вода знала дорогу, которой не должно было существовать.

Я сбросила ход.

— Почему мы замедлились? — спросила Лея.

— Проверяю развилку.

— Развилки нет, — сказал диспетчер.

— Теперь есть.

Я повернула скобу на четверть. Нос лодки качнулся влево, и под чёрной водой вспыхнули золотистые нити. Они шли против основного течения — тонкие, как сосуды на внутренней стороне века. Каждая несла обрывок чувства: облегчение, стыд, внезапную нежность, страх ответа. Не сырой сон, а уже измеренный и размеченный поток.

Данные Лиры.

Только Лира отправляла чувства по реке в таком виде.

— Вернитесь в створ, лоцман Ран, — произнёс диспетчер.

Исчезла и молодость, и старательная безличность. Остался приказ.

— Откуда служебный канал к Нерею?

— Вы неверно определили направление.

— Я пока ещё различаю исток и устье.

— Ива, не лезь, — тихо сказала Тала.

В её голосе было не согласие с Лирой, а знание обо мне. Если передо мной закрывали дверь, я начинала проверять стену.

Я коснулась течения вниманием. Золотые нити шли с Нерея к маяку, а затем уходили куда-то вверх, в невозможное служебное небо. Обсерватория забирала данные прямо из снов поселения. Без обозначенного маршрута. Без записи в лоцманском реестре.

И без платы, которой не бывает только в рекламных брошюрах.

— Лея, вы соглашались на эмоциональный отбор?

— На медицинский мониторинг, — ответила она. — Во время вспышки. Нам сказали, данные обезличены.

По золотым нитям пронеслось чьё-то чистое, узнаваемое отчаяние. За ним — любовь, направленная к определённому человеку, настолько отчётливая, что я на мгновение увидела мужскую руку на краю больничной постели.

Обезличенным этот поток не был.

— Лира, регистрирую скрытый приток с персональными откликами, — сказала я. — Требую номер согласия и цену закрепления.

Диспетчер отключился.

Вместо него в канале возник мягкий женский голос:

— Лоцман Ран, это служебная диагностическая петля. Она не влияет на безопасность рейса.

— Назовитесь.

— Старший наблюдатель смены.

— Имя.

Пауза.

— Веда Сор.

— Номер согласия, Веда.

— Ваше разрешение не требуется.

— Моё — нет. Нерея — да.

Основное русло под лодкой дёрнулось. Белая игла маяка погасла, зажглась снова и сместилась на три градуса вправо. Если бы я шла на полном ходу, нас вынесло бы в зелёную заводь стеклянного сада.

Я выровняла лодку через третий ориентир — шершавую притолоку под отцовской ладонью.

— Не играйте маяком, — сказала я.

— Отклонение находится в пределах прогноза.

— Для вас всё находится внутри прогноза, если достаточно расширить пределы.

Тала втянула воздух.

— Ива, синхронизация просела. Четыре тысячи сто два. Потеряли восемьдесят пять спящих.

Река услышала число и сделалась мельче. Из воды выступили спины камней — чьи-то невысказанные обиды, чьи-то утренние решения, чьи-то лица, забытые почти всеми, но не до конца. Лодка царапнула днищем первый выступ.

Грузовое гнездо тревожно пискнуло.

— Температура плюс три десятых, — сказала Тала. — Ива, возвращайся на маршрут.

Я смотрела на золотые нити. Они пульсировали синхронно с маяком. Если я сейчас отмечу приток в путевом журнале, запись уйдёт в общий реестр и останется там до разбора. Если не отмечу, Лира закроет петлю и скажет, что мне померещилось из-за фазового шума.

На Нерее девять тяжёлых больных.

Трое младше десяти.

Я включила запись скобы и провела ногтем поперёк холодного сектора. Прибор снял рисунок течения, направление, эмоциональную плотность и подпись маяка.

— Приток зарегистрирован, — сказала я.

— Запись создаёт угрозу устойчивости, — ответила Веда.

— Нет. Угрозу создаёт то, что вы прячете реку внутри реки.

— Вам неизвестно назначение контура.

— Тогда объясните после доставки.

Я вернула скобу в основной створ.

Течение ударило в борт, сердито, как разбуженный зверь. Белый маяк стал снова один. Золотые нити ушли под воду, однако их слабое притяжение осталось у меня в пальцах.

— Тала, дай опору по второму ориентиру.

— Синяя чашка?

— Да.

— Ты обвинила меня, хотя сама столкнула её локтем.

— Мне было одиннадцать.

— Тебе всегда одиннадцать, когда нужно избежать ответственности.

Я вызвала в памяти кухню: белый стол, полоску солнца, осколки густого синего цвета на полу. Тала стояла босиком и ревела от несправедливости. Через минуту я призналась матери. Ещё через пять мы вместе склеивали чашку золотистой смолой, хотя пить из неё уже было нельзя.

Русло подхватило эту простую последовательность — вина, признание, попытка исправить — и вытянулось вперёд.

— Хорошая опора, — сказала Тала.

— Потому что ты в ней победила.

— Потому что ты всё-таки сказала правду.

До третьего звона оставалось двенадцать минут.

Мы пошли быстрее.

Река сузилась между двумя берегами, собранными из спящих тел. Они лежали плечом к плечу лицами к воде, но я знала, что это только образ перегруженной связки. На каждом вдохе берег поднимался, на выдохе оседал. Иногда кто-то открывал глаза, и тогда в русле возникал водоворот.

Я держала курс по четвёртому ориентиру — соли первого выхода. В тот день шторм не казался стеной. Он был огромным живым расстоянием, которое разрешило мне пройти. Отец потом сказал, что смелость — плохое название для минуты, когда уже поздно поворачивать. Но гордился.

Сейчас поворачивать тоже было поздно.

На третьем звоне впереди показался Нерей.

Поселение снилось себе островом, хотя в яви стояло на базальтовой платформе посреди буревого пояса. Его дома поднимались из воды кругами, как ступени амфитеатра. На верхней террасе горело девять красных окон.

Лея ждала на причале. Во сне она была в белом халате поверх тёмного платья и держала фонарь обеими руками. За её спиной теснились смутные фигуры — дежурные, санитары, родители, все, кто согласился лечь в капсулу ради короткого транспортного окна.

Я подвела лодку к кольцу. Лея набросила швартовочную петлю, и в ту же секунду грузовое гнездо разблокировалось.

— Пломбы? — спросила она.

— Целы. Пиковое отклонение температуры четыре десятых.

Мы не могли передать ампулы из рук в руки. Людей река не переносила даже на длину причала. Лея открыла приёмную раму в своей версии сна, я выдвинула кассету в своей. На миг между нами возникли две одинаковые коробки: одна уже здесь, другая ещё там. Затем лодка стала легче.

В яви санитары Нерея, должно быть, сорвали пломбу.

Лея прикрыла глаза, слушая далёкие голоса.

— Приняли. Все шестьдесят.

Только тогда я позволила себе отпустить скобу.

Пальцы не разжались. Тала велела мне по одному отнимать их от металла.

— Ты видела поток? — спросила я у Леи.

— Нет. Но последние три месяца Лира присылает нам прогнозы раньше, чем мы передаём сводки.

— Какие прогнозы?

— Паники. Агрессии. Отказов от лечения. — Она посмотрела на красные окна. — Иногда полезные. Иногда после них люди начинают вести себя именно так, как им предсказали.

— Сохрани все сообщения.

— Ты думаешь, они брали данные без согласия?

Я вспомнила золотую нить отчаяния и чужую руку у постели.

— Думаю, у Лиры есть дорога, которой нет на карте.

В канале щёлкнуло.

— Ива, — сказала Тала. Теперь её голос звучал совсем близко и совсем испуганно. — Путевая запись исчезла.

— Какая часть?

— От второго маяка до Нерея. В журнале пусто.

Я открыла панель скобы. Значок записи горел, но под ним стоял ровный ряд нулей. Ни рисунка притока, ни подписи маяка, ни моего запроса. Только служебная строка: «Рейс отозван до формирования».

Лодка была пришвартована у Нерея. Лекарство уже лежало в клинике. На другом конце маршрута четыре тысячи человек ещё спали ради нашего возвращения.

Но по версии Лиры мы никуда не выходили.

— Скопируй журнал координатора, — сказала я.

— Уже. Ива, они отзывают всю связку. У нас шесть минут до принудительного пробуждения.

На причале погас первый фонарь. Потом второй. Дома Нерея начали растворяться снизу вверх.

— Обратный створ? — спросила Лея.

Я посмотрела туда, где должна была гореть белая игла маяка.

Служебное небо было пустым.

А слева, под чёрной водой, золотые нити складывались в новую реку и звали меня по имени.

Глава 2. Последний домашний знак

Шесть минут — большой срок, если нужно проснуться. И почти никакой, если сначала надо найти дорогу домой.

Нерей исчезал вокруг меня кольцами. Нижние террасы уже ушли под чёрную воду, верхние стали прозрачными. Лея всё ещё стояла на причале, но сквозь её белый халат проступали красные окна больницы.

— Лира отзывает ваших спящих, — сказала я. — Будешь в яви через пять минут.

— А ты?

Я посмотрела на пустое место, где был обратный маяк.

— Чуть позже.

— Это плохой ответ.

— Зато честный.

Лея сняла с шеи тонкий шнур и обмотала им кнехт лодки. Шнур был сновидческой вещью, бесполезной в яви, но река приняла его как обещание связи.

— Возвращайся, лоцман.

— Лечи детей, врач.

Она кивнула. Причал провалился, и петля соскользнула с кнехта, не оставив следа.

Лодку понесло кормой вперёд.

— Четыре минуты сорок, — сказала Тала. — Прямой маршрут не отвечает. Я могу удерживать городскую связку, но Нерей уже выпадает.

— Золотое течение видно на твоих приборах?

— Только как помеха.

— Для меня оно достаточно настоящее.

— Ива, скрытый канал ведёт к Лире, не домой.

— Любая река имеет два направления.

Я развернула лодку к золотым нитям. Они сошлись у носа, но не образовали широкого русла. Это была щель между снами, рассчитанная на данные, а не на грузовой корпус. Вода в ней казалась тонкой плёнкой над бездонной темнотой.

— Не помещаемся, — сказала Тала.

— Поместимся, если сложить борта.

— У лодки нет складных бортов.

— В яви нет.

Я положила обе ладони на скобу и вызвала второй ориентир: синюю чашку, золотой шов, солнечную полоску на кухонном столе. Лодка отозвалась знакомой виной. Её борта сдвинулись, палуба стала узкой, как мостик. Грузовое гнездо под коленями исчезло — оно выполнило назначение и больше не нуждалось в образе.

— Три минуты пятьдесят, — напомнила Тала.

— Держи мне вход.

— Держу. И считаю это плохой идеей.

— Запиши возражение в семейный протокол.

— Он переполнен с твоих шести лет.

Я направила лодку в золотую щель.

Мир сжался до ширины моих плеч.

По обе стороны шли чужие чувства, освобождённые от людей, которым принадлежали. Вот страх девочки, которая услышала разговор врачей за дверью. Вот раздражение мужчины, вынужденного ухаживать за больным отцом. Вот облегчение матери после падения жара. К каждому отклику были прикреплены холодные метки: возраст, длительность, вероятность поступка, стоимость прогноза.

Река Лиры не просто измеряла. Она сортировала.

На мгновение над водой проступили строки:

`ОТКАЗ ОТ ЛЕЧЕНИЯ — 0,61`

`АГРЕССИЯ К ПЕРСОНАЛУ — 0,34`

`ПРИВЯЗАННОСТЬ, УСИЛЕНИЕ — 0,72`

Последняя метка держалась дольше других. Под ней дрожал тот самый образ руки у больничной постели.

— Скопируй всё, — сказала я.

— Помеха не записывается.

— Тогда запоминай.

— Я не лоцман. У меня нет чувственной карты.

— У тебя есть глаза и привычка спорить. Пользуйся обоими.

Тала выругалась шёпотом и начала читать метки вслух. Координаторский канал записывал её голос отдельно от путевого журнала. Лира могла отозвать маршрут, но ей пришлось бы стирать человека.

Течение ускорилось. Золотые нити резали ладони через скобу. Служебные метки сменились лицами — десятками полупрозрачных лиц, повернутых к нам. Они не видели лодку. Они отвечали на вопросы, которых я не слышала.

— Это выборка, — сказала Тала. — Нерейские жители. Их будили внутри сна.

— Для медицинского мониторинга?

— Вопросов не вижу. Только реакции.

Впереди возникло разветвление. Правая ветвь поднималась к искусственному небу Лиры. Левая уходила вниз, под основной поток, в сторону нашего города. Обе были одинаково узкими.

Я нащупала течение слева.

Оно оказалось тёплым.

Дом всегда тёплый во сне, даже когда в яви отопление отключено третью неделю.

— Нашла обратный след.

— До отзыва две минуты двадцать. Ива, я не удержу тебя, если связка распадётся.

— Разбудишь меня вручную.

Тала молчала.

— Что?

— Твоё тело не отвечает на аварийный импульс.

Я крепче сжала скобу.

— Повтори.

— Капсула исправна. Импульс проходит. Но река держит тебя глубже расчётного уровня.

Золотые нити вокруг лодки дрогнули, будто услышали.

— Лира отрезала маршрут и оставила меня внутри?

— Не знаю. Не трать время на обвинение, пока мы не нашли способ.

Иногда младшая сестра говорит голосом матери, и возразить ей труднее, чем шторму.

Я повела лодку в левую ветвь.

Русло сразу потребовало имя.

Не слово — часть меня, достаточно точную, чтобы сделать эту служебную щель дорогой. Я предложила соль первого выхода. Течение попробовало воспоминание и отвергло. Предложила притолоку под отцовской ладонью. Золотая вода помутнела, но лодку не приняла.

— Оно не знает этих ориентиров, — сказала я.

— Что знает?

Я закрыла глаза.

Скрытый поток ходил между Нереем, маяком и Лирой. Но под ним оставался след нашего рейса, отозванного из журнала. Лира уничтожила запись, не сам факт. Лекарство пересекло реку. Мои руки держали штурвал. Течение помнило то, чего не признавал прибор.

Нужно было дать ему начало маршрута.

Запах смолы на материнской пристани.

Я увидела тёмные доски, нагретые солнцем. Мать сидела у воды и чинила сеть — не потому, что мы ловили рыбу, а потому, что после смерти отца ей требовалось занимать руки. Смола плавилась в швах. Я возвращалась с учебного выхода, слишком гордая, чтобы помахать издалека. Мать всё равно подняла голову в тот миг, когда лодка вошла в гавань.

Вот что река знала: место, откуда я вышла сегодня. Место, куда собиралась вернуться.

— Нет, — сказала Тала.

Она поняла раньше, чем я успела назвать цену.

— Другого входа нет.

— Это постоянный маршрут.

— Короткий. Нелегальный. Возможно, одноразовый.

— Постоянство определяется не сроком. Ты свяжешь Нерей с домом без маяка. Река возьмёт ориентир.

— Если не свяжу, она возьмёт меня.

— Мы найдём другой способ.

До отзыва оставалась минута сорок.

Я могла вернуться к развилке и подняться в Лиру. Там наверняка существовал выход. Там же ждали люди, которые уже стёрли мой рейс и заблокировали пробуждение. Возможно, они вытащили бы меня из капсулы, задали несколько вежливых вопросов и объявили навигационно непригодной.

В лучшем случае лекарство дошло бы, а доказательство исчезло.

В худшем — я стала бы ещё одной строкой в прогнозе.

— Тала, когда мы были маленькими, мать запрещала нам прыгать с дальнего края пристани. Помнишь почему?

— Под сваями было течение.

— Ты всё равно прыгнула.

— А ты вытащила меня за волосы. И потом неделю всем рассказывала.

— Воспитательный эффект.

— Ива, не прощайся со мной историей.

— Я не прощаюсь. Я проверяю ориентир.

Я вдохнула смоляной запах глубже. В нём были солнце, вода, материнские пальцы, сеть, которую никто не собирался забрасывать. В нём было моё первое понимание дома не как стен, а как места, где замечают твоё возвращение.

Цена показалась непомерной.

Значит, река согласится.

— Запиши маршрут, — сказала я.

— Не имею права подтверждать добровольную утрату в аварийном состоянии.

— Тогда не подтверждай. Просто будь сестрой.

— Сестра велит тебе не делать этого.

— Услышала.

— Ива.

— Услышала, Тала.

Я открыла ориентир течению.

Смола вспыхнула у меня в груди чёрным солнцем. Золотая вода рванулась к нему. Лодку развернуло, прижало бортом к невидимой стене. Где-то очень далеко закричала Тала.

Я держала образ пристани, пока он не стал дорогой.

Сначала исчезло лицо матери. Не само лицо — я по-прежнему знала линию её бровей, складку у рта, серые волосы. Исчезла связь между лицом и тёплыми досками.

Потом сеть сделалась просто сетью.

Солнце погасло.

Последним ушёл запах.

Я помнила, что смола пахнет резко и горько. Помнила слово. Помнила химический состав из школьного курса. Но когда попыталась вдохнуть её в памяти, не почувствовала ничего.

На месте ориентира осталась гладкая пустота.

Левая ветвь распахнулась в широкое русло.

— Путь закреплён, — сказала я, хотя губы почти не слушались.

Тала плакала беззвучно. Я слышала это по дыханию.

— Четыре ориентира, — произнесла она наконец.

— Четырёх хватит.

— Не смей говорить так, будто это мелочь.

— Не буду.

Лодка вылетела из золотого потока за мгновение до распада связки.