Башня демона. Одно желание для переписчицы

Как думаете, насколько рано судьба может дать намек о том, что ждет тебя впереди? Предупредить о предстоящих испытаниях и лишениях, о выжигающей, а вовсе не спасающей душу любви, полной обреченности?

Мне кажется, я получила такую подсказку еще в глубоком дестве. Мы просто не умеем их видеть, вот и все, а когда осознаем, становится слишком поздно.

Я сидела на широкой кровати под тяжелым стеганым одеялом, подтянув острые худые коленки к самому подбородку. Оно казалось таким толстым и теплым, что от одного его мягкого давления становилось безопасно и уютно.

Морщинистая рука мягко поправила выбившуюся прядь моих золотистых волос. Из-за пушистых кудряшек, вечно живущих своей жизнью, другие дети дразнились, но бабушка всегда говорила, что это наша фамильная черта, и ею нужно гордиться.

— О чем хочешь послушать сегодня? — тихо спросила она, и даже голос ее, надломленный старостью, звучал как колыбельная.

Ничто я не любила так сильно, как этот момент, когда наставала пора ложиться спать, но перед этим обязательно послушать бабушкины истории. Они не были похожи на те, что печатались в нашей семейной типографии — нарочито поучительные, тошнотворно добрые и совсем не настоящие.

Бабушкины сказки могли сделать тени на стенах зловещими, а колеблющийся свет свечи уютным и безопасным. И была у меня одна самая любимая.

— Бабуль, хочу про башню в лесу! — с придыханием и восторгом прошептала я.

В уголках бабушкиных прищуренных глаз собрались глубокие морщины.

Она знала, что я всегда прошу рассказать именно эту историю, которую родители запретили упоминать строго‑настрого. Но это был наш с ней секрет, тихий заговор двух душ, которые понимают, как мне казалось, намного больше, чем все остальные.

— Про башню, значит, — тихо повторила бабушка, и голос ее зазвучал чуть ниже, будто бы для того, чтобы слова не выбрались за пределы комнаты. — Ну что ж…

Мне почудилось, что одна из теней стала длиннее, вытянулась и изогнулась, принимая очертания неведомого существа, но бабушка задержала на ней взгляд, и та тут же съежилась. А может, все это нарисовало только лишь богатое детское воображение.

— Давным‑давно, — начала бабуля, и ее голос стал еще тише, настолько, что приходилось, затаив дыхание, ловить каждое слово, — в самом сердце нашего леса появилась высокая башня. Она была настолько огромна, что казалось, верхушкой достигает облаков. Люди забыли, кто ее построил и зачем, но ходили слухи, что место то исполняет желания, что любой может прийти туда и просить о чем угодно.

— Но с условием, да? — перебила я, прекрасно зная ответ.

Бабушка скрипуче рассмеялась.

— Терпение, звездочка, нетерпеливые свои мечты никогда не исполняют, — погрозила она сухим узловатым пальцем. — Но да, ты права. Просить у башни можно только о других. Запомни это хорошенько.

— Зачем? — я вздернула курносый нос. — Никогда и ни за что я в лес не пойду, бабушка! Я сама все свои желания исполнить смогу, мне не нужна для этого никакая волшебная башня.

— Увы, дорогая, совсем не все мы можем получить трудом и упорством, — улыбнулась бабушка. — Но ты хочешь слушать дальше, или мне уйти?

Испугавшись, что она и правда уйдет, оставив меня наедине с гордо вздернутым носом, я тут же сделала вид, что закрываю рот на замок и выбрасываю ключ.

— То-то же, — по-доброму проворчала бабуля, — Значит-с, чтобы исполнить свое желание, нужно было в башне пройти несколько суровых испытаний. Даже чары не могут дать тебе что-то просто так, Талисса. Мало кто живым домой оттуда возвращался, больше гибли люди. Потому-то про башню все и забыли, стали стороной обходить, страшное рассказывать, и в конце концов лес назвали Запретным, а почему, уже и не вспомнит никто. Но я-то знаю, мне рассказывала моя бабушка, ей ее, а я передаю это знание тебе. Все из-за башни. Она все еще там, хранит в себе древнее зло и ждет, когда кто-нибудь придет просить о том, чего желает.

Бабушка наклонилась ближе, и в свете свечи ее глаза показались почти такими же рыжими, как пламя.

— Никогда не ходи в лес, Талисса, — произнесла она. — Там погибель, моя звездочка.

— Как же так? — поежилась я. — Разве исполнять желания людей — это плохо?

— Все беды от желаний тех, кто их исполнения не достоин, — поджала морщинистые губы бабушка. — Если ты хочешь узнать, что из себя представляет человек, спроси о чем он мечтает. К сожалению, к таким могущественным силам, как башня в Запретном лесу, обращаются чаще всего отнюдь не из благих намерений.

— Бабушка, — я нахмурила брови и задала вопрос, который мне раньше в голову почему-то не приходил, — а ты бы пошла туда? Если бы нужно было?

Она улыбнулась, но улыбка получилась твердой, будто каменная оболочка, за которой хранятся затаенные боль и разочарование.

— Когда‑то я думала об этом, но так и не решилась. Долгие годы корила себя, что не спасла кое-кого. А потом вспомнила все, что мне рассказывала моя бабушка, и поняла, что в том лесу не стоит искать спасения. Это плохое место, звездочка, а мы иногда можем только принять естественный ход вещей.

Я хотела было возразить, в груди заворочалось зудящее несогласие, но бабушка мягко приложила палец к моим губам.

— На сегодня сказок достаточно. Тебе пора спать.

Надув губы, спорить я не стала, знала, что это бесполезно.

Бабушка поднялась с края кровати, и ее тень на стене на мгновение стала огромной, почти касаясь потолка. Она подошла к прикроватной тумбочке, где догорала плачущая воском свеча, отбрасывая блики на потрепанный блокнот в кожаном переплете.

Пламя вздрогнуло, когда бабушка приблизилась к нему, и в последний раз колыхнулось, прежде чем исчезнуть с тихим шипением, когда свеча оказалась задута.

Комната погрузилась в полумрак. Бабуля вернулась, чтобы поправить и подоткнуть одеяло, укрывая меня до самого подбородка.

— Спи, моя звездочка, — прошептала она, склонившись надо мной. Обоняния коснулся густой запах лекарственных трав. — И пусть тебе снятся добрые сны.

Когда бабушка вышла, притворив за собой дверь, сон очень быстро сморил меня, утягивая в темноту, где я долго бродила по Запретному лесу из сказки про башню, и искала ее, но никак не находила.

Мне было семь. Я еще не знала, что это последний год, когда я смогу слушать бабушкины истории. Не знала, что смерть уже подкралась не только к ней, но и ко мне самой.

Глава 1

Убрав непослушную кудряшку, прилипшую к вспотевшему лбу, я перекинула старую кожаную сумку с одного плеча на другое и с напускной уверенностью произнесла:

— И ничего нет такого в этом лесу. Деревья как деревья, кусты как кусты.

Возможно, в этом поколении я была первой, кто ступил в Запретный лес. Его не зря так назвали, с детства всем городским, да и деревенским детям внушали, что это место проклято.

Однако же, сразу за границей высоких деревьев нашлась тропинка. Старая, заросшая, но тем не менее указывающая путь.

Вопрос только куда. Я искренне надеялась, что к башне из бабушкиных сказок, потому что если ее не существует, то все пропало.

В конце концов, я сбежала из дома и отправилась в столь опасное место не просто так. А в том, что в лесу небезопасно, я не сомневалась. Даже если страшные истории о нем лишь выдумка, здесь по-прежнему живут дикие звери, а заблудиться и не найти выход легче легкого.

И все же, у меня была веская причина для того, чтобы оказаться здесь.

Моя семья происходила из древнего рода Новертонов, когда-то благородных дворян, как рассказывала бабушка. Мне же посчастливилось родиться в эпоху упадка семьи с точки зрения статуса, но зато в годы финансового расцвета.

Титул мы потеряли в незапамятные времена, но чего никто не мог отобрать, так это дар, что несла наша кровь. Новертонов судьба наделила силой, способной вдохнуть жизнь в текст, испокон веков нас называли скрипторами. Один из пяти великих родов, единственный, что сохранился до нашего времени, и потому особенно ценный.

Благодаря этому столетия не стерли имя рода. Становясь членом нашей семьи, человек принимал фамилию Новертон, даже если брал девушку в жены, и их дети могли носить только ее.

Однако не у всех наследников рода просыпался дар, и вне этой священной миссии мы были переписчиками. Веками Новертоны копировали древние манускрипты, сохраняли знания, и без чар вкладывали частицу души в каждую букву. Наши руки знали вес пера, наши глаза различали оттенки чернил, наши сердца чувствовали ритм текста.

Двадцать лет назад все изменилось. Один светлый ум изобрел печатный станок, и к счастью, отец, взяв в жены такую особенную девушку, как моя мама, не был лишен предприимчивости. Он купил несколько станков, обучил работников и открыл семейную типографию.

Дела пошли в гору: книги стали доступнее, грамотность распространялась, словно пожар, город жаждал новых историй. Но даже в эпоху печати мы не забывали традиций. Каждый ребенок в семье с малых лет учился искусству переписчиков, потому что никто не знал, когда и у кого откроется дар скриптора.

Я не стала исключением. С пяти лет я выводила буквы на пергаменте, училась чувствовать бумагу, подбирать чернила, находить гармонию между формой и смыслом. Пока бабушка, наделенная даром, не сообщила родителям, что внучка, в отличии от матери, родилась скриптором. С тех пор она стала обучать меня лично.

И все шло замечательно, но в восемь лет, в год, когда умерла бабушка, передав мне только самые основы нашего дела, я впервые заметила черную линию на запястье, тонкую, как волос, но отчетливую.

Чернильная смерть. Проклятие рода Новертонов.

Оно всегда поражало одного ребенка в семье, не важно, наделенного даром или нет. Вены постепенно чернели, тело слабело и угасало. Никто не жил с этой болезнью дольше пятнадцати лет.

Мне уже исполнилось двадцать. Черная сеть успела покрыть обе кисти, расползаясь выше по предплечьям, и с каждым месяцем делала это все стремительнее. Я, не снимая, носила перчатки и длинные рукава, скрывая как уродство от чужих глаз, так и горечь грядущей потери от родителей.

Я знала, что мне недолго осталось. Иногда по ночам я чувствовала, как болезнь пульсирует в венах, будто чернила оживают и шепчут что‑то на забытом всеми языке.

Месяц назад та же участь постигла Эриана, моего племянника. Когда мы в очередной раз приехали в гости к маминой сестре, я сразу все поняла, увидев его бледное лицо, и в тот же миг решила, что хотя бы ему умереть не позволю.

Может, бабушка сожалела именно об этом? Что не решилась спасти кого-то так же ей близкого от нашего проклятья? Но ей было за что держаться, ее тогда впереди ждала целая жизнь. Мне же не так много отпущено, как раз столько, чтобы успеть сделать хотя бы что-то стоящее.

Я расстегнула сумку и достала старый блокнот с потрепанной кожаной обложкой, который всегда носила с собой с тех пор, как впервые почувствовала силу.

Внутри осталось несколько пустых страниц, чистых и нетронутых, а в пазы корешка крепилось специальное перо, которым можно набрать кровь из пальца. Обычные чернила жизнь воплотить не могли.

Оторвав небольшой клочок бумаги, я сняла одну перчатку, проколола нежную кожу и набрала материал для письма. А затем стала выводить причудливые символы на языке древних, чувствуя, как погружаюсь в транс, и отдаю часть себя самой, запечатлевая ее на пористом как губка пергаменте.

Закончив, я поднесла клочок к губам и прошептала:

— Укажи мне путь.

В тот же миг бумага завибрировала, поднялась в воздух и рассыпалась тысячей золотых искр. Они закружились вокруг меня, словно живые светлячки, и поплыли вперед, призывая следовать за собой. И я пошла за ними, почти не замечая, как меняется лес вокруг.

Я шла как зачарованная, будто во сне. Искры вели меня все глубже в чащу, а я не чувствовала ни усталости, ни страха.

Ветви сплетались над головой запутанной сетью, воздух наполнял аромат цветущих трав и хвои, такой сильный и сладкий, что голова слегка закружилась. В какой‑то момент я даже забыла, зачем пришла сюда, нутро заполнило волшебное ощущение невесомости и единства с лесом.

Но вдруг…

Одна искра погасла. Затем другая. Третья. Они гасли одна за другой, как свечи на ветру, пока последняя не растаяла в воздухе с тихим шипением.

Я остановилась, моргнула, пытаясь стряхнуть наваждение.

И реальность обрушилась на меня всей своей тяжестью.

Вокруг царила кромешная тьма. Свет сквозь кроны деревьев почти не проступал, лишь редкие бледные пятна пробивались где‑то высоко над головой, теряясь в сплетении ветвей. Тропинки под ногами больше не было: вместо нее густой подлесок, корни, торчащие из земли, да колючие кусты, цепляющиеся за подол платья.

И никакой башни в пределах видимости, разумеется. Ни намека на серое каменное строение, ни проблеска света в глубине леса. Ничего.

Только тьма. И тишина.

Ужас ледяными пальцами сжал сердце.

— Такого не может быть, — с дрожью в голосе произнесла я в зловещий полумрак.

Обернувшись, я попыталась найти хоть какой‑то ориентир, но все выглядело одинаковым. Ничего, что могло бы указать путь назад.

— Нет… — прошептала я, и голос прозвучал жалко, испуганно. — Нет, нет, нет!

Паника захлестнула меня. Ноги сами рванули вперед, куда угодно, лишь бы прочь от этой гнетущей тишины, от осознания, что я потерялась. Я бежала, не разбирая дороги, спотыкаясь о корни, врезаясь в низкие ветви, которые хлестали меня по лицу.

Очередной корень, коварно спрятавшийся в траве, поймал меня за ногу. Я с криком полетела вперед, ударилась коленями и ладонями о жесткую землю. Сумка отлетела в сторону, блокнот вывалился, вложенные в него вырванные страницы рассыпались вокруг неуместными белыми пятнами.

Я лежала, уткнувшись лицом в мох, и тяжело дышала. Плотная юбка уберегла колени, но кожу ладоней даже под перчатками начало саднить. В глазах потемнело, руки и ноги казались ватными, а одышка сдавила грудь, мешая вдохнуть.

Но эта боль, физическая и настоящая, в какой‑то степени отрезвляла. Она выдернула меня из водоворота страха, заставила сосредоточиться на главной проблеме.

«Прекрати, Талисса»— мысленно приказала я себе, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. — «Паника — главная ошибка заблудившихся. Ты же скриптор. Возьми себя в руки».

Я перевернулась на спину, жадно глотая воздух, а затем поднялась. Дрожащими руками собрала рассыпавшиеся страницы, достала перо и новый клочок бумаги.

Пальцы плохо слушались, но я все же проколола кожу, набрала кровь и начала выводить те же символы, что и в прошлый раз.

— Укажи мне дорогу, — прошептала я, вкладывая в слова всю волю, какую смогла собрать. — Веди к башне. Прошу.

Бумага замерцала на миг и тут же погасла. Ничего не произошло. Искры не вспыхнули, путь не обозначился.

Я стиснула зубы, чувствуя, как к глазам подступают слезы.

— Почему? Почему не работает? — выдавила я.

Вопрос был риторический, я прекрасно знала на него ответ.

Магия скрипторов питается силой души. Не просто кровью, не просто знанием символов, а внутренней гармонией и уверенностью, верой в то, что ты делаешь. А мою душу исказил ужас. Страх разъедал ее, как чернильная смерть разъедала тело.

Закрыв глаза, я постаралась унять дрожь. В голове вдруг отчетливо проявилась картина: наш дом, теплый и уютный, часы на стене мягко отбивают время, наверное, как раз к ужину.

Я словно наяву увидела, как спускаюсь по лестнице из своей спальни, окно в ней выходит на сад, где летом цветут пионы, которые так любила бабушка. Увидела, как мама ставит на стол пирог с курицей, и его аромат заполняет добрую половину дома, смешиваясь с запахом свежезаваренного чая.

Отец, отложив новомодную газету, улыбается мне, братья переглядываются, изображая, будто не знают, что скрывается под моими вечно надетыми перчатками.

Все делают вид, что я все еще часть их обычного, привычного мира, и всегда ею буду. Это общее притворство, вошедшее у всей семьи в привычку, позволяет не думать каждую минуту о том, как близок конец.

— Талисса, садись, пирог остывает! — говорит мама, и ее голос звучит так ясно, будто она и правда стоит рядом.

Я сглотнула. Во рту пересохло, а в груди что‑то сжалось так сильно, что стало трудно дышать.

Как же тепло там, дома.

Здесь только стылая и влажная земля под спиной, и мох, впитывающий остатки тепла моего тела. И воздух пахнет перегноем и сыростью, а вовсе не выпечкой.

Зачем я пошла? Зачем рискнула? Разве могла я всерьез надеяться, что смогу обмануть судьбу, перехитрить проклятие, которое веками губило наш род?

— Дура, — прошептала я, бессильно падая на колени. — Какая же ты дура, Талисса.

Слеза скатилась по щеке, но я тут же вытерла ее грязным рукавом.

Нет. Нет, нельзя сдаваться.

Я глубоко вдохнула и медленно выдохнула. Страх не исчез, но остался где‑то на краю сознания.

Чары не работают, когда душа искажена ужасом? Значит, я просто не буду полагаться на чары.

— Я выберусь отсюда, — произнесла я куда тверже, чем ожидала. — Сама.

С трудом, опираясь на ближайший ствол дерева, я поднялась на ноги. Ладони саднило, колени ныли, но я огляделась, пытаясь найти хоть какой‑то ориентир.

Я опустилась на корточки и провела пальцами по мху.

«Север», — вспомнила я. — «Мох гуще на северной стороне».

Встав, я расправила плечи, глубоко вдохнула и сделала первый шаг. Потом еще один. И еще. Лес молчал, но теперь мне не казалось, что он смеется надо мной.

Я шла очень долго. Ноги подкашивались от усталости, каждый шаг давался все тяжелее. Во рту пересохло, безумно хотелось пить, и я осторожно отхлебнула из фляги, экономя последние глотки воды.

Без еды можно прожить довольно долго, но без питья не протянуть и пары дней.

Вскоре на лес опустилась ночь. Я шла, почти не видя дороги, ориентируясь лишь на ощупь, цепляясь за ветви, чтобы не потерять равновесие. Тело ныло, чернильная смерть давала о себе знать тупой пульсирующей болью в венах, но я упрямо шла вперед.

И вдруг вдалеке что‑то мелькнуло, слабый, едва заметный огонек. Он мерцал, то пропадая, то появляясь снова. Деревня?

Надежда вспыхнула в груди с новой силой. Я ускорила шаг, потом побежала, забыв об усталости. Но чем ближе подходила, тем яснее становилось: это не место, где живут люди.

Лес расступился, открыв просторную поляну, залитую бледным лунным светом. А посреди нее стояла башня.

Она возвышалась будто бы до самых небес, мрачная, древняя, сложенная из огромных серых камней, у подножия покрытых мхом. Узкие окна напоминали подслеповатые глаза, которые смотрят на тебя с недобрым прищуром.

Все, как и рассказывала бабушка.

Глава 2

Башня действительно казалась бесконечной, но не потому что в самом деле была таковой, а из-за хитрой архитектуры. Огромные у основания каменные блоки становились тем меньше, чем выше поднимался взгляд, создавая иллюзию устремленности в небо.

Вблизи стало видно, что по поверхности стен вьется плющ, но рос он странно, отдаленно напоминая очертаниями лоз язык древних, который я выводила кровью на пергаменте, чтобы воплотить слово в жизнь.

У подножия башни виднелась массивная дверь из темного дерева, окованная железом. К ней я и направилась, но как только приблизилась, со всех сторон стал доноситься потусторонний шепот.

Он звучал отовсюду: из камней, от мрачной границы деревьев, из самой земли под ногами, проникая под кожу, наполняя сознание, заставляя волосы на затылке шевелиться. Множество голосов, слившихся в единый сонм, что-то говорили, но ни единого отдельного слова мне разобрать не удавалось.

Вместо тревоги, которую следовало бы почувствовать, я ощутила… смутное узнавание. Будто слышу забытую песню, слова которой когда-то знала наизусть, но теперь никак не могу вспомнить и строки, лишь общий мотив.

Словно завороженная, я протянула руку к массивному кольцу на двери, и стоило пальцам коснуться холодного влажного металла, в тот же миг многоголосый шепот резко оборвался.

Тишина обрушилась на меня, оглушительная, почти осязаемая, и вот она-то как раз заставила мое сердце быстро заколотиться в дурном предчувствии.

Однако смертельная усталость навалилась с новой силой, и она оказалась сильнее страха. Ноги немного дрожали, в висках стучала кровь, чернильная смерть пульсировала в воспаленных венах.

Пошатнувшись от головокружения, я решительно схватилась за кольцо и трижды ударила им о дверь.

Будь что будет.

В конце концов, остаться на пороге посреди зловещего леса, значит точно умереть. А так хотя бы есть надежда спасти Эриана, как я и собиралась изначально, если только бабушкина сказка не лгала.

Стоило мне об этом подумать, как дверь резко распахнулась, сама собой, беззвучно, словно ненастоящая. За ней скрывалась темнота, и сделав глубокий вдох, я шагнула в нее, смело переступив порог.

Внутри оказалось еще темнее, чем я ожидала, но по крайней мере тепло.

Я щурилась, напрягая зрение, пока глаза постепенно привыкали ко мраку, в котором стал проявляться просторный холл. Его истинные размеры не получалось разглядеть, но масштаб угадывался в особенном ощущении пустоты и эхе шагов.

В центре, уходя вверх, изгибалась широкая лестница, выхваченная из темноты острым лунным лучом. Свет проникал через узкое окно высоко на стене, но не распространялся вокруг. Он падал четкой полосой, как лезвие, и не рассеивался, не заполнял пространство как положено.

Я было потянулась за сумкой, чтобы попытаться начертать знаки, которые наполнят это место светом, но заметила шевеление у лестницы, и замерла.

В глубине холла застыла высокая тень.

Будто отзываясь на стук моего бешено колотящегося сердца, тень сделала шаг вперед. Ремешок сумки выпал из ослабевших пальцев, и та, рухнув, тяжело оттянула мне плечо.

Фигура, тем временем, вплыла в область, освещенную светом луны, и позволила разглядеть ее во всей ужасающей полноте.

Это был не человек.

Существо оказалось не меньше двух метров ростом. Его кожа напоминала высохший пергамент, делая лицо еще более грубым, чем его черты, глаза горели расплавленным золотом, а голову венчали массивные изогнутые рога.

Черные губы растянулись в оскале, обнажая острые акульи зубы.

— О ком ты пришла просить, Талисса Новертон? — прогрохотал голос, подобный грому, отражаясь от стен, в которых ему очевидно тесно.

Я отступила на шаг и замерла, пораженная осознанием. Вот почему бабушка говорила, что это место — зло. Никакая не башня исполняет желания людей, их исполняет…

— Демон! Ты… ты же демон! — пораженно прошептала я, чувствуя, как в жилах стынет больная кровь.

Существо издевательски ухмыльнулось и отвесило глумливый полупоклон.

— Дизраэль к твоим услугам, госпожа переписчица, — саркастично произнес самый настоящий демон, и внезапно, уже совершенно серьезно, повторил: — Так о ком ты пришла просить?

— Откуда ты знаешь мое имя?

Я тянула время и отчаянно пыталась вспомнить хоть что-то о детях тьмы, кроме детских страшилок.

Дизраэль расправил плечи, сделавшись еще внушительней, и снова шагнул в тень, на сей раз по направлению ко мне. Он сделал еще несколько шагов, звук от каждого из них отдавался тревожным набатом в моих ушах, и наконец, демон остановился рядом со мной.

Чтобы увидеть его лицо, пришлось запрокинуть голову и замереть под жутким взглядом золотых глаз, горевших в темноте.

Я сглотнула, но не отступилась. Я помнила, зачем пришла сюда, и в целом мне не было важно, кто исполнит мое желание.

— Вы все задаете один и тот же вопрос, глупые люди, — демон издал глухой смешок. — Я знаю не только твое имя, Талисса Новертон. Знаю про дар, на который ты так глупо надеялась, пытаясь отыскать дорогу сюда. Знаю даже про то, что ты прячешь под своими перчатками. Знаю о тебе все с того момента, как ты переступила порог башни.

Вздрогнув, я рефлекторно спрятала руки за спину, как будто в этом был хоть какой-то смысл.

Отвесив себе мысленную оплеуху, я собралась с духом и нашла смелость заговорить, пускай даже голос предательски дрожал:

— Если тебе все известно, зачем спрашиваешь?

Дизраэль слегка прищурился и склонил голову набок.

— Как же мне надоело повторять одно и то же из раза в раз, — раздраженно произнес он. — Потому что таковы правила. Отвечай, если хочешь пройти дальше и исполнить свое жалкое желание.

— Оно не жалкое! — возмущенно воскликнула я, от негодования забыв про страх. — Я пришла спасти жизнь своего племянника!

— Да-да, как благородно, — скучающе протянул Дизраэль, явно не впечатленный моими мотивами. — В любом случае, главное условие соблюдено. Я позволю тебе пройти испытания, Талисса Новертон.