На краю моего молчания

Глава 1

Пролог

Она писала в своих записках:

“Он предложил мне выбор – уйти или остаться, но взамен за освобождение, он потребовал секс. Я выбрала – остаться.”

Ты знаешь, я думаю, что однажды сделанный выбор способен изменить человека. И не важно правильный это был выбор или нет. Когда мы выбираем как поступить, мы невольно меняем свою судьбу. Я каждый раз думаю, почему она не выбрала свободу. С одной стороны её можно понять. Отдаться первому встречному всего лишь за то, что он отпустит её. Но, с другой стороны, цена за свободу не такая уж и высокая. Прости конечно за грубость, но там не сотрётся. Ну жаждал он овладеть ею, так расслабилась бы и получала бы удовольствие. Мама мне говорила, когда я была в подростковом возрасте, что уж если умудрилась попасть в руки насильника, и понимаешь, что избежать насилия не удастся, прими это и насладись моментом, каким бы он ни был. Так хоть живой останешься.

Не спорю не каждая девочка хочет услышать такие слова от матери, но такие уж были времена. Я, наверное, тебя удивлю сейчас ещё сильнее, но она даже клала мне в карман куртки и сумки один презерватив. Это она объясняла тем, что он убережёт меня от негативных последствий внезапного совокупления. Тогда я не особо в этом разбиралась, но спорить с матерью было бесполезно.

Я была странным ребёнком, всегда старалась уединиться. Одиночество для меня было высшей степенью блаженства. Я блуждала в своих мыслях, а иногда специально выключала свет и всматривалась в темноту, фантазируя разные страшные образы. Да, конечно, они пугали меня, но страх этот был особенным – он был контролируемым. В любой момент я могла спокойно встать и подойти к пугающей меня тени в углу и рассмотреть её поближе.

Видимо именно поэтому сейчас я живу одна на острове. Но здесь меня почти ничего не пугает, даже пофантазировать не над чем, ну ты, наверное, заметил слово “почти”.

Я долго пыталась понять, почему чувство одиночества так мне близко. Возможно, дело в том, что я с самого начала перестала искать в окружающих меня людях подтверждение того, что заслуживаю внимания или сострадания. Я не скажу, что в детстве я была обделена вниманием, но это было что-то похожие на бытовое, точнее базовое внимание. Контроль того, чтобы я нормально существовала и не умерла. Поела, тепло оделась и не гуляла допоздна. Но, по сути, была предоставлена сама себе. И меня это радовало, мне было комфортно наедине с собой.

Когда исчезает потребность в окружающих и когда внутри нет тревоги, появляется странная лёгкость. Ты сидишь у окна и видишь, как ветер трогает верхушки сосен, и понимаешь, что не чувствуешь утраты или тоски, хотя рядом никого нет.

Но всё же давай поговорим о решении той девушки остаться рядом с человеком, который поставил её перед столь странным выбором. Мне кажется, что она боялась не самого факта, что он трахнет её, а того, что она вернётся в ту жизнь, что была там, куда он готов был её отпустить. И остаться с ним было осознанным решением. Скорее всегда там в той жизни она была одинока, и выбор стал для неё очевидным. Я бы так не поступила. Ну может я и ошибаюсь, ведь у меня нет полной информации почему она сделала именно такой выбор. В тех записях, что у меня сохранились, есть только отрывки её мыслей без каких-либо подробностей или объяснений. Она описывала свои дни, проведённые здесь, рассказывала об их отношениях с хозяином этого дома и записывала свои рецепты, много рецептов. И под каждым она ставила отметку, некий уровень удовлетворённости блюдом, того, человека для которого она готовила.

Чем дольше я остаюсь здесь, тем отчётливее чувствую, как меняется само восприятие этого места, словно остров постепенно раскрывает свои тайны и впускает меня глубже, чем когда я здесь появилась. И совсем недавно я впервые задумалась о самом острове и о доме, который стал моим убежищем, хотя я никогда по-настоящему его не выбирала, как та девушка из книги рецептов.

Честно говоря, я до сих пор точно не знаю, где нахожусь. Если верить обрывкам информации, что попадаются в привозимых мне газетах, можно предположить, что это где-то на Волге, ближе к Тверской области. Иногда на последней странице мелькает прогноз погоды или упоминание о каком-нибудь местном событии, и я мысленно угадываю направление, например север или юг, правый берег или левый. Но никаких убеждений, лишь догадки, как если бы мне кто-то раз за разом предлагал собрать карту по нескольким смазанным фрагментам.

Газеты привозит один и тот же человек. Парнишка лет двадцати. Он такой худой, что мне каждый раз хочется его накормить чем-нибудь вкусненьким. А ещё он вечно нахмуренный, видимо то, что он делает не доставляет ему радости. Он приплывает на небольшом катере, и я уже давно научилась различать его мотор среди всех других, проплывающих мимо. Он рычит как-то неровно, короткими трёхударными толчками, и я каждый раз узнаю, что это он.

Этот парень никогда со мной не разговаривает, проходит мимо, словно я тень неподалёку от крыльца. Не здоровается и не кивает, даже не поднимает взгляда. Кажется, ему куда привычнее смотреть на коробки с продуктами, которые он привозит мне каждый месяц, чем на людские лица. Я долго думала, что он просто стесняется. Мы ведь почти не пересекаемся, а в те случаи, когда, я всё-таки оказываюсь рядом, он делает вид, что расслышал какой-то важный внутренний приказ и спешит его выполнить. Но потом поняла, что ему действительно нет до меня дела.

Даже однажды, движимая странным порывом, я решила сделать ему маленькое одолжение, ну или подарок. Или, наверное, попытку установить хоть какой-то человеческий мост, между нами. Я испекла печенье. Самое простое, домашнее. И оставила на столе на веранде небольшую тарелку, написав записку. Что-то вроде: «Если у тебя будет минутка, возьми пару. Я просто хотела сказать спасибо за твой труд».

В тот день я ждала его чуть дольше обычного. Сидела у окна, наблюдала, как лодка приближается, как он поднимается по настилу и как грузит ящики на порог. Он остановился на секунду рядом с тарелкой и пошёл дальше, даже не взглянув. Я потом нашла тарелку нетронутой, и мне стало неловко, будто я совершила что-то смешное, ненужное, совсем девчачье. И всё же было обидно. Не потому, что мне нужен был его восторг или благодарность, а потому что иногда так хочется, чтобы кто-то просто отметил твоё существование. Хоть на меня это и не похоже, с учётом того, что я тебе рассказывал ранее о своей любви к одиночеству.

Через несколько дней я услышала, как он ругался, перебирая ящики в подвале. Ругался не на меня, а просто так. Что-то о том, что это «бесполезное занятие» и «не понимает, зачем он вообще этим занимается». Может, работа его тяготит. Понятное дело, что он вообще не хотел быть частью чьего-то чужого уединения. Но мы же с тобой понимаем, что иногда мы вынуждены делать то, что нам не нравится. И чаще всего это именно работа. Ему платят за то, чтобы он каждый месяц чётко по списку закупал и привозил сюда продукты и другие товары. Пусть, даже и не понимая зачем он это делает.

И, наверное, мне не стоит ожидать от него теплоты, но иногда так тянет к простым человеческим жестам, что даже маленькое печенье кажется криком: «Заметь меня хоть на секунду».

Ну правда, я слишком усердно пытаюсь объяснить себе всё через людей, которые лишь скользят мимо моей жизни, хотя именно этот остров влияет на меня сильнее любого живого взгляда. И, наверное, поэтому, когда обида потихоньку растворяется после его ухода, а дом вновь принимает свой привычный ритм, я возвращаюсь к тому, что действительно удерживает меня здесь.

Ах, этот дом…

Он, конечно, немного великоват. Ну, для одного человека уж точно. Собственно, даже для небольшой экспедиции он бы подошёл лучше. Его стены, выстроенные из толстого бруса, который со временем приобрёл красивый оттенок, больше похожий на гречишный мёд. Должно быть, каждое дерево подбирали специально по размеру и цвету, чтобы по итогу они гармонично смотрелись друг на друге.

Когда заходишь внутрь, то чувствуешь, как дом старается произвести на тебя впечатление. Проводишь рукой по стене, а он будто чутко оседает и оценивающе вздыхает: «И это всё, что ко мне пожаловало? Всего одна?»

А эти его панорамные окна… Они создают полную иллюзию, что границы между домом и островом не существует. То есть формально у меня есть крыша над головой, а по факту я живу в аквариуме для всеобщего обозрения. Природа часто заглядывает ко мне в гости, а я даже штор нормальных не повесила. Неудобно как то, он, дом то, вроде как старался для антуража, а я не оценила.

Забавно, конечно, как я умудряюсь превращать даже выбор комнаты для сна в отдельный ритуал. Иногда думаю, что дом смотрит на меня с лёгким недоумением, когда я в очередной раз таскаюсь по лестницам, выбирая себе постель, подходящую под настроение на ближайшую ночь. Бывает, тянет поближе к окну, чтобы слушать воду и притворяться, что я героиня какого-то меланхоличного фильма. Потом вдруг хочется забраться в дальний угол второго этажа, где не работают батареи и холодно, так что аж всё тело немеет. А бывают дни, когда я устраиваюсь в библиотечной комнате, и просыпаюсь под пристальным вниманием десятков книжных героев. Я открываю глаза, а они смотрят на меня и ждут отчёта о моём сновидении. И да, я ночую и в гостиной, так просто для того, чтобы как можно быстрее встретить утренний рассвет.

Всё же странно ловить себя на мысли, что весь дом целиком принадлежит мне и есть ощущение, словно меня здесь терпят: мол, поживи, девочка, если так хочется, только не шуми и ничего не трогай лишний раз.

Что касается острова, то тут ситуация куда запутаннее. Я до сих пор не знаю, какой он по размеру, и иногда думаю, что он специально скрывает эту информацию от меня. Не маленький и не большой, а какой-то… принципиально неопределённый. Стоит только пройтись от дома по тропинке, как упираешься в стену леса. И этот лес такой плотный, что складывается впечатление, словно он охраняет что-то, что категорически не предназначено для моих глаз. Я туда не хожу. Не потому, что боюсь или придумываю себе ужасы, вовсе нет. Тут дело в другом, в том, о чём, я расскажу тебе чуть позже. Надо интригу создать.

Мне достаточно того, как лес на меня смотрит с выражением человека, который уже знает, чем всё закончится, и только ждёт, когда я сама соображу. Такое выражение я встречала, знаешь, у тех, кто пытается предупредить, а говорить вслух не может. Слова сами выстраиваются в голове: «Не стоит туда идти, ты и так понимаешь почему». Я подхожу к границе, смотрю в ту самую темноту между стволами и чувствую давление, не грубое, нет, скорее предупредительное. И мне этого достаточно. Я не делаю шаг вперёд, потому что знаю, что там.

Особое внимание хотела бы уделить моему быту, ты конечно можешь решить, что я человек со странностями. И, наверное, это справедливо. Только дело не в том, что я их не понимаю. Я понимаю и слишком хорошо, чтобы спокойно говорить об этом. Пока могу лишь перечислить их, не касаясь причин.

Вот, например, чашка. Я всегда ставлю её чуть правее центра стола. Не левее, не строго посередине, а именно туда, в одну-единственную точку, где когда-то следовало ставить всё, что я держала в руках. Могу тысячу раз сказать себе, что не хочу так поступать, что это глупо, но рука всё равно делает именно то, что инстинктивно верно. Или дверь в ванную. Я не закрываю её до конца. Всегда оставляю тонкую полоску света из коридора. Даже если холодно или если хочется уединиться.

Для меня самое ужасное то, что я никогда не ем после захода солнца. Даже если аппетита нет целый день, а вечером хочется наесться до отвала, я всё равно иду спать голодной. Был один случай, я уже легла спать на втором этаже и желудок так сильно стянуло, что думала с ума сойду если что-нибудь не кину в него. Я встала, спустилась вниз, прошла на кухню и даже открыла холодильник, но тут вдруг меня как холодом обдало, руки сами собой закрыли холодильник. Было ощущение, словно сейчас кто-то меня увидит, пытающуюся нарушить установленные правила и строго накажет. Сразу вспоминаю как мать наругала меня за съеденную банку варёной сгущёнки, которая была отложена для торта на новый год. Ох, я тогда знатно получила полотенцем.

Есть и другие мелочи. Я ставлю приборы парами, хотя живу одна. Даже если просто режу яблоко, то рядом обязательно лежит второй нож или ложка. На завтрак, обед и ужин всегда сервирую стол сервирую так, словно кто-то должен прийти и занять своё законное место. И ещё одно. Я всегда сажусь в один и тот же угол дивана. Это меня пипец как бесит. Стоит попробовать сесть или даже лечь с другой стороны, как кожа покрывается мурашками. Хотя логически понимаю, что весь дом мой и я могу сидеть или лежать где угодно.

Ты, наверное, уже начинаешь задаваться вопросом, почему и, главное, зачем я вообще живу в этом доме, который, строго говоря, даже не мой. И почему делаю это так, словно мне здесь самое место. Честно говоря, я тоже задаю себе этот вопрос. Да, я не хозяйка этого дома. Я всего лишь гостья, которая задержалась дольше, чем положено, но у этого дома и у острова есть хозяин. Настоящий, именно тот, кто построил его, наполнил вещами и оставил следы своего присутствия в каждом уголке. Он даже пишет мне письма. Настоящие, бумажные письма. В современных реалиях такого почти не встретишь, если только тот, кто пишет не сидит в местах не столь отдалённых. Но причина в этом другая, на острове нет интернета, да связь как таковая есть, но прям вот что бы выйти в интернет и хотя бы открыть какой-нибудь сайт этого не хватает.

Письма я не читаю. Я не буду говорить, что мне некогда, хотя было бы удобно прикрыться именно этой причиной. Просто, наверное, я пока не готова. Я складываю их в отдельный ящик, и, возможно, однажды я достану их оттуда, открою одну из бутылок вина, которые привозит мой немногословный кормилец, и наконец решусь.

Кстати, о вине. Прости, что отвлекаюсь, но про него невозможно не сказать. Если бы кто-то увидел набор продуктов, которые мне привозят, решил бы, что я здесь живу маленькой, тщательно продуманной жизнью гастрономического туриста. У каждого месяца – новый набор и удивительно разнообразный. Недавно я целый месяц путешествовала по винодельням России. Больше всего люблю крымские вина, они такие терпкие, насыщенные, словно солнце грело сильнее, чем любые другие. Потом вдруг наступают недели, когда я живу в Аргентине. Густые, тяжёлые красные вина, такие, что одного бокала достаточно, чтобы почувствовать под ногами что-то похожее на землю. Затем Италия со своими лёгкими, фруктовыми и немного болтливыми нотками.

А однажды он привёз сразу два ящика австралийских вин. И в одном из них лежала особая бутылка в деревянной коробке с опилками внутри. Судя по этикетке, она коллекционная, с золотой пылью на стекле и печатью, напоминающей старинный амулет. Я тогда подумала о том, что интересно, на какой случай была куплена эта бутылка?

Ну вот, далеко уже ушла. Ты, наверное, ждёшь, когда я вернусь к главному. Так вот – да. У дома есть хозяин и он не я. Он давно здесь не появляется, и скорее всего не появится в ближайшее время. Не то чтобы он исчез совсем, просто его жизненные обстоятельства не позволят ему этого сделать. По крайней мере, я так себе это объясняю, потому что иначе бы пришлось задавать гораздо более сложные вопросы. До того, как уехать с острова, он работал реставратором редких предметов. Богатые коллекционеры, музеи и частные фонды стояли в очереди в ожидании, когда он сможет взяться за их заказ. Он мог годами работать над одним предметом, и это довольно странно, а они ждали. Ведь им было намного выгоднее, нанять за эти деньги целую команду реставраторов, но видимо его руки были особенными. Настолько, что могли оживлять давно потускневшее, вытаскивая из трещин то, что другие уже списали в утиль.

Я обязательно расскажу подробнее о нём. Честно. Но для этого нужно сначала объяснить, как я вообще оказалась на этом острове. Без этого никак нельзя – иначе вся история будет висеть в воздухе, как сигаретный дым. Я столько раз обещала себе, что начну именно с этого, но, как видишь, ушла в рассуждения о доме, потом о катере и о вине. Кажется, эта тема меня особенно уводит.

И, кстати, знаешь… раз уж я опять заговорила о еде и напитках, может быть, стоит признаться, что мне сейчас вдруг ужасно захотелось устроить небольшой пикничок. Прямо здесь, на пирсе, где я сижу и пытаюсь строить из себя знаменитую писательницу, которая живёт одна в чужом доме на острове посреди Волги.

Погода сегодня чудесная, туман тянется над водой ровной мягкой дымкой, всё чуть размытое, но тёплое. Такое редко бывает, особенно здесь. Идеальный момент, чтобы на минутку отложить воспоминания и немного подкрепиться. Пожалуй, я возьму плед, то самое вино, о котором мы только что говорили и если ты ещё здесь со мной, если читаешь эти строчки не на бегу, я была бы только рада, если ты присоединишься. Возьми что-нибудь вкусное, пусть даже просто бутерброд или печенье, налей себе бокал вина, воды, то, чего тебе бы сейчас хотелось. Будет так здорово, ты там, я здесь, а между нами, этот странный, тёплый туман над рекой.

Я сейчас всё возьму и вернусь к самому главному. Обещаю.

Глава 2

Глава 1. Хозяин дома

Ну вот я и вернулась. На пирсе уже стало слегка сыро, туман спустился ещё ниже, но в стакане у меня моё любимое крымское вино. Я всегда улыбаюсь, когда открываю такие бутылки. Есть в них какая-то честность. На мой взгляд только в российских винах есть характер, которого мне раньше, наверное, и не хватало самой.

Кстати, в шкафу нашла маленькую банку паштета, его привозят не много, поэтому я всегда оставляю одну, на тот случай если в следующий раз их не будет. А ещё вчера, между прочим, испекла крекеры, по рецепту из той самой тетради, в которую некая Аня делала свои заметки. И я подозреваю, что она тоже время от времени баловала себя бокальчиком вина, потому что большая часть страниц запачкана бордовыми разводами.

В ней десятки рецептов, и каждый, наверное, со своей историей, иногда с интересными комментариями на полях. Не с теми заметками, о которых я тебе рассказывала вначале, а именно комментарии, которые видимо она делала по ходу приготовления. Вот, например несколько, которые мне больше всего запомнились:

“Экстракт ванили наливать тёплой чайной ложкой.”

Зачем так сильно заморачиваться, ну я могу ещё принять тот, факт, что чайной, но зачем её нагревать предварительно. Или вот ещё например:

“Жидкость от каперсов добавить в майонез.”

Ну здесь я предположила, что раз этот комментарий она записала возле рецепта салата Оливье, то это её собственная кулинарная хитрость.

“Одну сторону сырников обвалять в кокосовой стружке.”

Вот этот мне больше всех понравился, я никогда даже предположить не могла, что сырник можно обвалять в кокосе. И скажу тебе, я пробовала так сделать, и это очень необычный вкус. Попробуй, если будет желание.

Эта тетрадь сыграет не последнюю роль в моей истории. Она появилась в моих руках, именно в тот момент, когда это было необходимо. И то, что я сделала после, всё изменило.

Итак, я устроилась на пирсе, раскатала плед и попробовала крекер, хрустящий, чуть солоноватый с ароматом тимьяна. Ты бы оценил, я уверена. Я даже слышу, как ты там открываешь свою бутылку или лакомишься бутербродом, который я тебе велела взять. Я прям ощущаю твоё присутствие, и оно странным образом поддерживает меня сильнее, чем могло быть на самом деле.

Но пора переходить к тому, ради чего вообще я начала этот разговор. К самому началу. К тому моменту, когда я впервые оказалась на этом острове.

Странно это говорить, но я не сразу поняла, что, то, что происходило было реальностью. Мне казалось, что я просто наблюдаю за собой со стороны. Как зритель, который слишком поздно пришёл в кино и не успел понять, что именно пропустил. Я сидела на коряге у воды. Не чувствовала холода и ветра, даже тяжести собственного тела. Тогда у меня вообще не было понимания, что я существую во всём привычном смысле этого слова. Я просто… была там и смотрела как моё тело неподвижно лежало на влажном песке. Оно как будто переливалось оттенками, меняясь прямо у меня на глазах. От нежно-розового к серому, потом к синему. Губы становились всё бледнее, и я помню, как растерялась.

Я чувствовала, что кто-то выключал меня из жизни по частям, аккуратно и без возможности вернуться и оспорить. Я пыталась вспомнить хотя бы одну деталь из моей жизни. Имя. Возраст. Откуда я, или хотя бы как я здесь оказалась, но всё внутри было пустым шкафом без полок. Ни одной зацепки. Кто-то мог бы назвать это потерей памяти, но по ощущениям это было более радикально, чем просто забыть. Сейчас я попробую тебе объяснить. Это было, как например, если бы ты долго готовился к своему первому, долгому и интересному путешествию, а потом в какой-то момент открываешь глаза, а ты уже стоишь с чемоданом в аэропорту и собираешься лететь домой. И возникает такое чувство, что ты всё пропустил. Тщетно пытаешься выковырять хотя бы кусочек воспоминания или какую-нибудь эмоцию из этого путешествия, но ничего. Совершенно чистый лист. Я бы даже не назвала это чувство разочарованием. Оно было неким моментом неизбежного исхода событий, к которому ты вроде и был готов, но всё же не так скоро.

И пока я пыталась понять хоть что-то, на берег вышел он. Хотя нет сначала я услышала голоса на берегу и тот самый знакомый звук мотора. Так вот, да это был хозяин дома. Я до сих пор вижу это так же ясно, как тогда. Он шёл уверенно, быстро, не оглядываясь. С виду представлял человека, который прекрасно знает, что именно ищет. И когда его взгляд упал на моё тело, я вдруг поняла, что всё уже решено. Слишком спокойно он действовал. Без паники, суеты или попыток кричать о помощи. Как будто это был не первый подобный день в его жизни.

Он оглянулся по сторонам. Может искал ещё свидетелей, что бы он не был наедине с этим. Потом медленно присел рядом, дотронулся до моего плеча и чуть надавил. Видимо проверял до какой степени уже дошло окоченение, а затем перевернул моё тело на спину. И вот именно в тот момент его реакция стала более естественной, так сказать подходящая к случаю. Он резко отшатнулся, глаза расширились, губы исказились, а пальцы рефлекторно сжались в кулак. Да, тогда он окончательно понял, что ему на берег выбросило труп. Мне не было жаль. Ни капли. Я бы даже сказала, что внутри появилось некоторое облегчение. Хоть похоронит кто-то, это уже радовало, а не оставит меня рыбе на съедение. Это звучит ужасно прагматично, но, когда смотришь на собственное тело со стороны, романтика умирает первой.

Но вот дальше… дальше я до сих пор вспоминаю с мурашками. Его поведение резко изменилось. Два человека внутри него одновременно боролись за власть, где один был в полнейшем шоке, а другого обуяла ярость, причём она была такой личной, словно бы я подвела его в каком-то очень серьёзном вопросе, на грани жизни и смерти. Он упал на колени рядом с моим телом, так быстро и молниеносно, что поднялся небольшой вихрь песка. Схватил моё лицо за подбородок, наклонился, искал дыхание, которого, судя по тому, что я сидела рядом, уже не могло быть. Потом ткнулся ухом к груди, пытаясь выудить хоть один звук из безмолвия.

И всё это время он не замолкал ни на секунду. Бормотал, ругался, потом вдруг переходил на умоляющий тон, словно сам не понимал, кто я ему и почему так отчаянно пытается меня вернуть. Он хлопал меня по лицу, сначала осторожно, а потом всё сильнее, надеясь разбудить хоть какую-то реакцию. Потом он подкинул мою руку, проверяя, откликнется ли она хоть как-то, и когда ладонь снова безжизненно упала на песок, в его глазах что-то хрустнуло. Треснуло так, что я даже со своей коряги почувствовала этот надлом.

В следующую секунду он снова наклонился ко мне и начал делать искусственное дыхание. Грудная клетка моего тела поднималась и опускалась под его усилиями, а песок под коленями расползался в стороны. В перерывах между тем, как вдыхал мне воздух в лёгкие, он делал массаж сердца. Я наблюдала за ним, сидя там, на коряге и мне так хотелось ему помочь. Хотя даже не знаю чем. Я не могла прикоснуться, не могла крикнуть или направить его руки. Я была лишь зрителем собственной смерти, а он боролся за мою жизнь сильнее, чем я сама.

Он начал кричать. Неразборчиво, прерывисто. Среди этих криков, насколько я могла разобрать, мелькало: дыши, да дыши ты, сука. Я тогда замерла в полном недоумении. Это звучало грубо, но, как ни странно, для меня это не было оскорблением. Наверное, потому, что люди в таких состояниях бывают очень разными. Кто-то способен только плакать, а он… он пытался вырвать меня обратно в жизнь, как умел. Поэтому и тряс меня, действительно, надеясь вытрясти из меня хотя бы маленький кусочек дыхания, хотя бы намёк на то, что там, внутри этого тела, ещё что-то осталось. И странное дело, чем сильнее он меня тормошил, тем яснее я понимала, что если кто и способен вытащить меня из той тьмы, то это именно он. Я чувствовала, как его отчаяние дотягивалось до меня, и цеплялось за самые хрупкие нити моего внутреннего мира. Какие-то из них рвались сразу, какие-то натягивались, трескаясь от натяжения.