- -
- 100%
- +
На новом месте я спала очень чутко. Все еще не могла привыкнуть, что нахожусь не в своем доме, не в своей комнате и, казалось, вообще не в своей жизни. Поэтому, когда лица коснулась ночная прохлада, мгновенно проснулась. Кто-то распахнул окно, хотя я отчетливо помнила, что на ночь его наглухо закрыли — стоял самый конец августа, и погода накануне вечером выдалась сырая и холодная.
Внимание привлек шорох. Я прислушалась с все еще закрытыми глазами. Сердце забилось быстрее. Тихие шаги. Посторонний? Или кто-то из девочек вставал по нужде, а теперь возвращается в кровать?
Распахнула веки и смотрела в темную пустоту потолка, боясь шевелиться и даже дышать, чтобы не выдать того, что бодрствую. Кожа покрылась колючими мурашками. Рука осторожно поползла под подушку, где был припрятан нож. Чего только стоило незаметно стащить его под бдительным взором нашей кухарки тетки Сары. Неужели я оказалась права? Или это снова игра богатого воображения, как пытались убедить меня все вокруг?
Краем глаза уловила быстрое движение слева от кровати и темный силуэт, но сделать ничего не успела: лицо резко накрыли чем-то мягким. В нос ударил запах залежалых перьев. От неожиданности я заорала, но сразу пожалела об этом, потому что подушка на лице заглушила крик, весь воздух закончился, а новый вдох сделать не получалось.
Меня охватила удушающая животная паника. Я попыталась вскочить, брыкаться, но без толку. Чье-то слишком тяжелое тело оседлало меня прямо поверх одеяла, продолжая давить руками через подушку так, что нос просто не мог остаться целым. Спустя вечность моя рука наконец коснулась холодного металла. Острая боль от глубоко вонзившегося в ладонь лезвия на миг затмила даже ужас от невозможности сделать вдох. Но время было на исходе. Еще немного – и я провалюсь в холодное ничто.
Усердно перебирая пальцами, чувствовала, как они скользят из-за крови. Да! Я все-таки смогла добраться до рукоятки и, уже не обращая внимания на боль, молниеносно выбросила руку вперед. Нож наткнулся на какое-то препятствие — в ту же секунду послышался тихий мужской вскрик и грубые ругательства. Давление ослабло. Захлебываясь, я сделала глубокий болезненный вдох и закашлялась.
Убийца слетел с меня. Глухой удар об пол свидетельствовал о том, что не слишком удачно. Я подскочила с кровати, чуть не запутавшись в одеяле, сдергивая простыню, и что есть мочи закричала. Громко. Высоко. Визгливо. Как может кричать только запуганная до полусмерти девятнадцатилетняя девушка, впервые столкнувшаяся с грубой физической силой, направленной против нее. Ночной гость, спотыкаясь и зажимая рукой лицо, шатаясь, подскочил к распахнутому настежь окну и скрылся в непроглядной темноте ночи.
От этого душераздирающего крика я будто сама очнулась. Другие девочки повскакивали со своих мест и спросонья смотрели на меня со смесью страха и удивления. Светильников нам не выдавали, поэтому я обводила взглядом лица в бледном лунном свете. На долгие несколько минут мы все застыли каменными статуями, будто ждали чего-то.
Дверь в комнату распахнулась, и на пороге появился сторож – пан Якуб. Старик подслеповато щурился, пытаясь понять, что произошло.
— У вас кричали? — встревоженно пробасил он и выше поднял светильник, который держал в руке, тем самым во всей красе явив окружающим неприглядную и пугающую картину.
В звенящей тишине из моих ослабевших вдруг пальцев выпал нож и оглушающе громко звякнул об пол. Никто не шевелился. Тихо было настолько, что я слышала, как капает кровь из глубокого пореза на ладони и собирается небольшой лужицей у ног. Коса растрепалась, и мои волосы торчали во все стороны. Порядком помятый, но вроде бы не сломанный нос сильно саднил. По щекам от пережитого беззвучно катились слезы.
— Матерь божья, что с тобой случилось, голубушка? — перекрестился он, подходя ближе.
***
— Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится Имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли, — слышались вокруг тихие девичьи голоса.
Читать молитву перед каждым приемом пищи было обязательным ритуалом пансионата. Мой дед никогда не отличался большой религиозностью, и я, воспитанная им с малых лет, также не относила себя к истовым православным. Однако эти слова знала наизусть. Они слетали с губ сами, для этого не нужно думать. Мысли сейчас находились за десятки верст отсюда.
Стоя с опущенной головой, я не сразу заметила, как в столовую вошла директриса – Наталья Федоровна. Находясь здесь всего несколько дней, я уже успела понять, насколько у этой высокой и плотной черноволосой женщины стальной характер и как она держит в ежовых рукавицах не только воспитанниц, но и весь персонал.
— Хлеб наш насущный даждь нам днесь; и остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим...
Она терпеливо ждала, пока девицы в возрасте от семнадцати лет до двадцати одного года, коих здесь было несколько дюжин, закончат молитву. Я ощущала на себе ее взгляд и не могла отделаться от мысли, что предстоит серьезный разговор. Сцепила в замок пальцы, почувствовав резкую боль в потревоженной ладони. Спустя несколько часов кровь все еще слегка проступала сквозь повязку. После обеда придется снова ее менять.
— ...и не введи нас во искушение, но избави нас от лукаваго. Яко Твое есть Царство и сила, и слава во веки. Аминь.
Последнее слово было сказано чуть громче остальных и разлетелось по столовой с дружным вздохом. Я посмотрела на приближающуюся к моему месту директрису. Чутье не подвело: она действительно пришла по мою душу. Хотя не трудно догадаться, ведь ночью из-за меня поднялся такой переполох, что никто уже не смог спать.
— Августа, — она так смотрела пронзительными черными глазами, что хотелось провалиться сквозь землю, — как закончите трапезу, я ожидаю вас в своем кабинете. Не задерживайтесь, пожалуйста.
Я не могла понять, какие эмоции эта женщина сейчас испытывает. Злится на меня? Раздражена? Или ей вообще все равно? Тон был ровным и даже мягким, но я чувствовала, что это просто маскировка. Не стала строить из себя юродивую, притворяясь, будто не понимаю, о чем речь, и лишь согласно опустила голову.
Пожелав всем приятного аппетита, Наталья Федоровна покинула столовую. А я села и уставилась в тарелку с еще дымящимися ароматными щами. Помешала капусту, несколько раз подняла ложку, глядя, как с нее обратно в тарелку стекает бульон. Нет, не могу.
Разломила на две части кусок хлеба, что лежал рядом на белоснежной выглаженной салфетке, и стала пальцами разламывать на более мелкие кусочки, понемногу отправляя в рот. Есть не хотелось. Сказать по правде, я нормально не ела с самого дня смерти деда.
Кое-как осилив половину ломтика, отнесла нетронутое к специальному окну, где мы оставляли грязную посуду, порадовавшись, что не увидела в нем голову тетки Сары. Она-то уже знала про нож. Как теперь смотреть ей в глаза?
Как назло, выходя из помещения, нос к носу с ней и столкнулась, чуть не сбив. Хотя при настоящем столкновении, боюсь, я отлетела бы, даже не колыхнув эту дородную женщину с грузными бедрами.
— Простите, — я опустила глаза в пол, пытаясь при этом боком протиснуться в дверь. Но Сара не собиралась так просто отпускать нарушительницу. Она скрестила руки на груди и буравила меня взглядом.
— За что именно вы просите прощения? — поджала губы кухарка.
Я буквально ощущала спиной, как в меня воткнулись взгляды других девушек. Наверное, они все считают меня ненормальной. Никто не видел загадочного ночного гостя, он не оставил после себя ни единого следа. А соседки по комнате проснулись уже после того, как неудавшийся убийца скрылся. Все снова указывало на не в меру разыгравшееся воображение нервной девицы.
— За... за все, — выдавила из себя, понимая, что, если промолчу, она отсюда меня не выпустит.
Тетка Сара закатила глаза и цыкнула.
— Идите уж. И помните впредь, что кухонную утварь нельзя уносить в свои комнаты.
— Я поняла.
Боже милостивый, почему я должна оправдываться за какой-то дурацкий нож? Который, впрочем, спас мне жизнь. Что еще оставалось делать, если мне никто не верит?
***
Пансионат, куда меня отправил губернатор после смерти единственного родственника, был небольшим, но считался престижным. Только для благородных девиц. И хотя в Ракове, как и во всем Северо-Западном крае необъятной Российской Империи, большинство населения все еще исповедовало католицизм, учебное заведение, где мне предстояло провести ближайшие два года до совершеннолетия, оставалось этаким оплотом православия.
Я немногое успела понять за те несколько дней, что провела здесь – пребывала не в том состоянии, чтобы слушать досужие сплетни. Однако абсолютно все знали, что наша директриса не из местных. Приехала не то из-под Москвы, не то откуда-то еще... Очень уж сладкие условия создавал император Павел Петрович для русских дворян и помещиков, решивших переехать сюда. По правде говоря, мой дед и сам из приезжих. Но перебрался в Минскую губернию почти сразу после раздела Речи Посполитой еще при императрице Екатерине Великой. Тогда у него на руках уже осталась четырехлетняя внучка. Но я совершенно не помню ни путешествия, ни того, что происходило до него.
Всю сознательную жизнь я считала своим домом Минск. Наш небольшой каменный особняк в самом городе, который всегда был моей крепостью. И фольварк[1], где расположилась фабрика по производству сахара. Большая часть из тех пятисот десятин земли, принадлежавших нашей семье, засеивалась свеклой. А теперь... Что будет с фольварком, пока я нахожусь вдали от него?
Могла ли я управлять им? Да! Дед отлично меня обучил. Однако наш губернатор считал по-другому. До своего двадцати одного года — или пока не выйду замуж — я не имела права не только вмешиваться в финансовые дела поместья, но, как оказалось, и жить в нем! Естественно, все только для моего же благополучия. Дескать, негоже несовершеннолетней незамужней девице жить одной.
Это больно вдвойне: потерять не только горячо любимого деда, но и дом... Всех тех, кто окружал меня. Пусть кто-то скажет, что это всего лишь крепостные, но для меня они были семьей. Моя няня Агафья, тетка Марья, наша кухарка, дед Прохор… Рабочие на фабрике. Я знала каждого из ста сорока трех душ, которыми теперь владела единолично. И все же не могла быть там. Справится ли управляющий, которого назначил губернатор в мое отсутствие? Не погубит ли производство, такими стараниями поднятое дедом?
Я сжала кулаки. Направляясь к директрисе, вспомнила недавний разговор с губернатором. На глаза навернулись слезы. Всегда такой обходительный на приемах, которые иногда устраивал мой дед, этот человек не хотел меня слушать! Дедушку убили не дикие животные, как звучало в официальной версии. Он чувствовал себя в лесу как дома! В какой-то степени лес и был для него вторым домом. Нет, ни волки, ни медведи не сотворили бы с ним такое. Это сделали люди!
Его хоронили в закрытом гробу и даже не дали попрощаться. Я не видела, что с ним стало. Но догадывалась. Поэтому сама не рвалась открыть крышку. Уж лучше я запомню его высоким, седым, но еще вовсе не старым мужчиной с коньячного цвета внимательными глазами, чем искалеченным мертвым телом. Его видела моя няня. Ее состояния после того мне хватило, чтобы сделать два вывода. Первый: не нужно на это смотреть. Второй: деда убили намеренно.
Я уже подходила к кабинету, когда увидела, что дверь приоткрыта.
— Страшная смерть, — донесся смутно знакомый мужской голос. Я замерла, пытаясь припомнить, откуда его знаю.
— Следователь сообщил, что его убили хищные звери, — сказала директриса.
— Видите ли, Наталья Федоровна, я мог бы сказать о том же, если бы не его руки…
— А что с ними? — перебила женщина.
Мужчина несколько секунд молчал, будто собирался с мыслями.
— Это скорее какая-то невероятно быстро прогрессирующая болезнь, хотя я за десятки лет практики с такой не сталкивался.
И тут я поняла, кто находится прямо за стеной: доктор Йозеф Соломонович Раппопорт, давний приятель моего деда. Когда-то давно он был частым гостем в нашем доме. А потом уехал работать за границу. Выходит, вернулся. И даже утверждает, что видел тело деда. Странно. Не заметила доктора на похоронах. Хотя немудрено: я пребывала в таком состоянии, что едва ли обратила бы внимание даже на пушечный выстрел. Внезапная смерть деда выбила почву у меня из-под ног… Я была потеряна и совершенно не понимала, как теперь жить дальше.
— Но ведь его нашли в лесу, — не унималась директриса.
— Так-то оно так. Да только умер он не от этого. Звери или завершили начатое, или добрались до Петра Дмитрича, когда он уже был мертв. И я склоняюсь ко второму варианту.
Я не выдержала и без стука ворвалась в кабинет.
— Значит, я была права! — голос сорвался. — Его убили!
Наталья Федоровна сидела за столом, напротив устроился Йозеф Соломонович. Они уставились на меня с совершенно одинаковыми выражениями лиц, будто вовсе не ожидали здесь увидеть. И ладно бы я действительно заявилась без спроса, но ведь директриса сама меня позвала.
— Августа, вас разве не учили тому, что подслушивать – это очень дурной тон? — жестко спросила та.
— Прошу прощения, Наталья Федоровна, но сейчас не до хороших манер. Кто-то пытался убить меня этой ночью!
Женщина выразительно посмотрела на доктора, мол, я же говорила.
— Августа, поймите, — она снова обратилась ко мне, но на этот раз более мягким тоном, — вам это просто приснилось! Если бы загадочный убийца существовал на самом деле, его видел бы хоть кто-то. Ни одна из соседок не смогла подтвердить ваши слова о том, что в комнате находился посторонний.
— Потому что они все крепко спали и проснулись только после моего крика! А если бы не нож, я вообще с вами здесь не разговаривала бы! Или вы хотите сказать, что я специально себя порезала?! — я выставила вперед пораненную руку.
Директриса молчала, снова взглядом обратившись за помощью к доктору. Тот встал, поставил внушительных размеров кожаную сумку на стол, раскрыл ее и начал извлекать оттуда какие-то бутылочки, перевязочную ткань и корпию[2]. Мы с директрисой так и застыли, не совсем понимая, что происходит. Тем временем Йозеф Соломонович отставил сумку, подошел ко мне, мягко взял под больную руку и усадил в кресло рядом со своим. Присел сам, обработал руки какой-то остро пахнущей жидкостью и уверенными движениями принялся разматывать пропитавшуюся кровью повязку.
— Во-первых, хочу, чтобы ты успокоилась. Понимаю, что события последних дней крайне неблагоприятно сказываются на состоянии твоего душевного здоровья. Кому угодно было бы тяжело… — начал доктор, но я не дала ему договорить.
— Вы считаете меня душевнобольной?
— Августа, не нужно додумывать за меня то, чего я не говорил, — доктор попытался изобразить на лице улыбку. — Лишь хочу сказать, что из-за потрясения тебе могло все только присниться.
Я сжала челюсти и замотала головой. А он продолжил:
— Пойми, твоего деда убили не люди, а какая-то загадочная болезнь, я уверен. Об этом говорит состояние его внутренних органов.
Пресвятая Богородица, как же хотелось в этот момент выложить все, о чем знаю! Чтобы он поверил мне, чтобы не смотрел так снисходительно. Все, что угодно, только не эта жалость в глазах. Но тогда моя тайна будет раскрыта, а подобного допустить нельзя.
— Это… вы проводили… некропсию?
Врач на секунду остановился и внимательно взглянул в глаза. Меня всегда интересовала медицина, поэтому, прочитав множество справочников в семейной библиотеке, я могла похвастаться знанием некоторых терминов. И все же сейчас было не до того, слова сами вылетели из уст.
— Не я, но мне удалось поприсутствовать во время нее, — покачал головой он и посмотрел на директрису. — Наталья Федоровна, голубушка, распахните шторы, мне мало света.
Она без лишних слов повиновалась. В кабинет проникли яркие, но уже не обжигающие лучи, какие только могут быть в самые последние дни лета.
— Порез очень глубокий, придется наложить швы, — заключил доктор еще через полминуты осмотра. — Держи, — он протянул мне маленький стеклянный пузырек, — выпей.
— Что это? — напряглась я.
— Настойка опиума.
Я принимала опиум всего раз в жизни, когда у меня безумно разболелся зуб. И прекрасно помнила, в каком состоянии находилась после: сознание затуманено, тело слушается плохо. Нет, я не могу себе такого позволить. Сейчас нужна ясная голова.
— Не стоит, — мягко оттолкнула его руку с пузырьком. — Зашивайте так.
В кабинете на несколько секунд повисло недоуменное молчание.
— Зачем терпеть такую боль? — изумился Йозеф Соломонович.
— Так нужно, доктор. Я выдержу.
— Августа, вы поступаете очень неразумно, — вмешалась директриса.
По ее выражению лица я поняла, что она хотела выразить свои мысли гораздо более грубыми словами, но не могла себе такого позволить. Хорошие манеры были у этой женщины в крови. Не зря же она стала управлять одним из самых престижных заведений Северо-Западных губерний. И плату за обучение, хочу заметить, брала соответствующую.
Я с серьезным видом наблюдала за тем, как врач достает иглу и нитки.
— Не бывает настолько реалистичных снов, — сделала еще одну попытку достучаться до него. — Это было наяву.
Он посмотрел на меня внимательно, накрыл своей теплой ладонью мою здоровую кисть и, глядя в глаза, промолвил:
— К сожалению, девочка, бывает. Расскажи мне, как все произошло?
— Вы все равно не поверите!
— Прошу, сделай это для старого доброго дядюшки Йозефа.
Его улыбка казалась столь добродушной, что я не смогла перед ней устоять и рассказала обо всем произошедшем накануне.
— Ты знакома с понятием лунатизма? — осторожно спросил он.
Я шире распахнула глаза.
— Да, читала об этом! Но здесь вы неправы! Лунатики не помнят, как ходили во сне, я же прекрасно отдаю отчет в своих действиях.
— Что-то непохоже, — пробурчала под нос Наталья Федоровна. Я сделала вид, что не слышала ее, все внимание сосредоточив на докторе.
— А ты неплохо осведомлена. Жаль, что женщинам нельзя учиться на врачей, — вздохнул тот. — Однако не все так просто. Эта область еще плохо изучена. Думаю, мы многого не знаем об особенностях сна. Так что все может быть.
— Зачем вы приехали, Йозеф Соломонович? — я резко сменила тему.
— Повидаться с тобой, — пожал плечами доктор. — Ты же знаешь, мы с Петром были добрыми приятелями. Я беспокоюсь о тебе.
— Ну так поверьте мне! Моего деда убили! — воскликнула я. — И теперь пытаются добраться до меня! Но никто и пальцем не шевелит, чтобы разобраться с этим!
Хотелось продолжить тираду, но первый же прокол воспаленной кожи изогнутой иглой выбил меня из реальности. Боль была настолько пронизывающая, что хотелось выть. Я до крови закусила нижнюю губу, пытаясь сдержать рвущийся наружу крик, но все равно из горла вырывались глухие стоны. Йозеф Соломонович остановился и снова предложил обезболивающее. Я снова отказалась.
— Упрямая, — цыкнул он. — Как дед!
Как долго продолжалась эта пытка, не знаю. Показалось, что целую вечность. Когда он закончил, в глазах совсем потемнело. Не только кисть, но и все предплечье беспощадно пульсировало. Врач достал другую баночку, поднял ее и посмотрел содержимое на просвет. Там лежали какие-то круглые пилюли — за коричневым стеклом и не поймешь, какого цвета.
— Хорошо, — сказал он, — будь по-твоему. Хочешь терпеть боль – терпи. Но вот это ты должна принимать в течение недели, иначе рана может загноиться, и придется отнять руку.
Меня даже передернуло от такой перспективы.
— А это точно не снотворное? — прищурилась я.
— Ну что ж с тобой будешь делать?! — всплеснул руками врач. — Нет, это точно не снотворное. И точно не болеутоляющее. Всего лишь противовоспалительное средство. Новейшее в Европе. Привез рецепт с собой, — он постучал себя указательным и средним пальцами по виску. — Едва ли такое можно найти еще у кого-то в России.
Что ж, от этого не откажусь, потому что вряд ли в ближайшее время встречусь с доктором. Я больше не могу здесь оставаться. Сегодня отсюда сбегу.
***
Занятия еще не начались — воспитанницы только съезжались в заведение после летних каникул, а потому у меня было время отдохнуть. После бессонной ночи и пережитой боли хотелось только одного: спать. Не думаю, что загадочный убийца попытается напасть средь бела дня. Возможно, я его отпугнула, но никто не даст гарантии, что он снова не придет в комнату сегодня ночью. Или подкараулит еще где-то. Я нутром чуяла, что смерть деда и эта попытка убийства напрямую связаны. Боже милостивый, ну кому же мы так насолили?..
То ли Наталья Федоровна приказала меня не трогать, то ли никому и дела не было, но без труда удалось проспать до самого вечера. Разбудили меня голоса соседок, дружной кучкой вернувшихся с ужина. Они что-то оживленно обсуждали.
Я приподнялась на локтях, сонно оглядывая комнату. Не сразу сообразила, где нахожусь, а когда поняла, сердце больно сжалось. Покрутила перед носом повязкой. Доктор, зашив рану, оказал мне большую услугу: кровь больше не проступала. Боль слегка утихла. После сна я чувствовала себя если не хорошо, то во всяком случае гораздо лучше.
Вспомнив про пилюли, встала с тяжелой головой, вытащила из прикроватной тумбочки баночку и высыпала на ладонь один кругляш. Доктор сказал принимать их неделю. Но здесь гораздо больше, чем семь штук. Я потрясла баночку, пытаясь на слух определить примерное количество горошин. Ладно, такое добро всегда пригодится. Подошла к подоконнику, на который кто-то поставил графин с водой и стакан.
— Девочки, можно? — я кивнула на жидкость.
— Это общее, — сказала одна из них, оторвавшись от разговора.
Я еще не всех запомнила по именам, но эту точно звали Анна. На правой щеке под глазом у девушки было очень приметное родимое пятнышко, но оно ее совсем не портило. Живое и какое-то светлое лицо обрамляли пшеничного цвета кудряшки. Она уже распустила на ночь строгий пучок, в который непременно надлежало убирать волосы всем воспитанницам, и теперь выглядела по-домашнему уютно.
Странно, но я не услышала в ее тоне пренебрежения. После ночного происшествия, думала, на меня все будут смотреть как на чудачку, но, обернувшись, поняла, что если они и обращают внимание, то скорее с любопытством, свойственным всем девицам.
Я проглотила горькую пилюлю и, запив несколькими глотками воды, смотрела в окно на дворника, который подметал первые упавшие листья. Предыдущие недели выдались сухими и жаркими, каштаны стали лысеть раньше времени.
Мужчина сосредоточенно занимался делом. Я хотела отойти от окна, но что-то было в дворнике не так, вот только не могла понять, что именно. Пока он не повернулся. Его шапка! Он неестественно натянул ее на одну часть лица. А что, если?..
Он, словно почувствовав мой интерес, обернулся. Тогда, ночью, я не видела лица. Не знала, как выглядит неудавшийся убийца. Но он, вероятно, очень хорошо знал меня. И выдал себя! Рассматривая сквозь стекло незнакомого человека, была уверена: это он. Наши с ним взгляды пересеклись всего на секунду. Дворник, как ни в чем не бывало, отвернулся от меня, продолжив свое занятие. Но теперь не покидало ощущение, что он не оставит меня в покое.
— Девочки, — тихо позвала, — а как зовут нашего дворника?
Анна выглянула в окно.
— Нашего – дед Милош, — сказала она уверенно, а потом добавила: — Только этот не наш.
Я поперхнулась остатками воды. Другие тоже подлетели к окну, облепив подоконник со всех сторон.
— Никак дед Милош снова запил, — предположил кто-то из соседок, внимательно вглядываясь в мужчину на улице.
— Лопнуло-то терпение у Натальи Федоровны. Уж сколько раз она его предупреждала: коли занятие свое пагубное не прекратит, вылетит отсюда как миленький, а он все судьбу испытывал, — вклинилась в разговор еще одна.
Анна, видимо, самая жалостливая, попыталась защитить пропойцу: