Сердце в залог

— Я запомню это, — ответил он. — Редко слышу такие слова.

Он помолчал, глядя на детей, которые теперь вдвоём гладили пони, и добавил:

— Виктория, сегодня я собираюсь поехать на вашу мельницу. Ту, что у восточной границы Хортона. Хочу посмотреть, как там обстоят дела. И заехать в сам Хортон — проверить, как продвигается ремонт. Не желаете составить мне компанию?

Она подняла на него глаза.

— Составить компанию?

— Мы могли бы отправиться верхом. После обеда. Дети останутся с гувернанткой, погода прекрасная. Что скажете?

Она колебалась лишь мгновение.

— Да, — сказала она. — Я поеду с вами.

***

После обеда они выехали из ворот Уиндем-холла. Ричард выбрал для Виктории спокойную гнедую кобылу, и она сидела в седле уверенно — видимо, когда-то, до своего заточения в Хортоне, она умела ездить верхом. Они двигались шагом по просёлочной дороге, и солнце золотило верхушки деревьев, а ветер доносил запах нагретой травы и полевых цветов.

Ричард молчал, давая ей возможность привыкнуть. Но он наблюдал. Она больше не была той бледной, испуганной женщиной, что вошла в его дом несколько недель назад. В седле она держалась прямо, лицо её раскраснелось от свежего воздуха, а в глазах появился тот самый живой блеск, который он впервые заметил в библиотеке. Она смотрела на поля, на далёкие холмы, на облака, и что-то в её лице говорило: она скучала по этому. По простору. По свободе.

В Хортоне их встретил мистер Грейвз, управляющий, присланный Ричардом. Он доложил о ходе работ: крыша почти готова, стены в гостиной просушены, через две недели можно будет приступать к отделке. Ричард кивал, задавал вопросы, делал пометки в маленьком блокноте. Виктория ходила по комнатам, касалась стен, смотрела в окна. Дом, ещё недавно казавшийся мёртвым, начинал оживать. Пахло свежим деревом и известью, и в этом запахе было что-то обнадёживающее.

Потом они поехали дальше, к мельнице. Она стояла у реки, на восточной границе земель Хортона, — приземистое каменное здание с большим деревянным колесом, которое сейчас, в летнюю пору, лениво вращалось под напором воды. У входа их встретил мистер Кросс — дородный мужчина с красным лицом и бегающими глазками. Он рассыпался в приветствиях, кланялся, называл Ричарда «ваша милость», а Викторию — «наша добрая леди». Но что-то в его суетливости Ричарду сразу не понравилось.

— Покажите мне книги, — коротко приказал он.

Внутри мельницы пахло мукой и плесенью. Ричард прошёл в крошечную конторку, сел за стол и потребовал приходно-расходные книги за последние два года. Мистер Кросс побледнел, замялся, начал что-то лепетать о том, что записи «не совсем в порядке». Ричард, не слушая, открыл первую попавшуюся книгу и углубился в цифры.

Виктория стояла у двери, наблюдая. Она видела, как его лицо становится всё мрачнее. Как он перелистывает страницы, возвращается назад, сверяет цифры. Наконец он поднял глаза на мистера Кросса, и в его взгляде было что-то такое, отчего управляющий отшатнулся.

— Согласно этим записям, мельница за прошлый год принесла сорок фунтов дохода, — произнёс Ричард ледяным тоном. — Однако я только что пересчитал мешки в хранилище и сравнил с накладными на поставку зерна. Даже по самым скромным подсчётам, реальный доход должен быть не менее ста двадцати фунтов. Где остальные восемьдесят, мистер Кросс?

Управляющий открыл рот, закрыл, снова открыл. Пот ручьём тёк по его лбу.

— Я… расходы, ваша милость… ремонт колеса…

— Ремонт колеса, — перебил Ричард, — стоит пять фунтов, и я нашёл запись о нём в книге. Вы списали пятнадцать. Где остальные десять?

Он поднялся. Он был выше Кросса на голову и сейчас, в гневе, казался ещё выше.

— Вы обманывали леди Уиндем два года. Пользовались тем, что она — женщина, вдова, не имеющая опыта в делах. Вы крали у неё деньги, пока она и её дети голодали. — Он шагнул вперёд, и Кросс попятился, упёршись спиной в стену. — Я не просто уволю вас, мистер Кросс. Я передам вас констеблю. Вас будут судить за хищение. И, уверяю вас, я прослежу, чтобы приговор был самым суровым.

Кросс рухнул на колени. Слёзы текли по его красному лицу, он хватал Ричарда за край сюртука, умолял, клялся детьми и женой.

— Ваша милость! Пощадите! У меня пятеро детей! Жена больна! Я верну всё, до последнего пенни, только не губите!

Ричард брезгливо высвободил сюртук и повернулся к Виктории, чтобы сказать, что она должна видеть, как наказывают тех, кто её обманывал.

И замер.

Она стояла, отвернувшись к окну. Плечи её вздрагивали. Она плакала — беззвучно, сдерживаясь из последних сил, но слёзы всё равно текли по щекам.

Он забыл о Кроссе. О мельнице. О счетах и украденных деньгах. Всё это вдруг стало мелким, неважным, словно пыль, сметённая порывом ветра.

В два шага он оказался рядом. Его руки легли на её плечи — осторожно, почти невесомо, словно он боялся, что она рассыплется от прикосновения. Он повернул её к себе, и она не сопротивлялась — подалась вперёд и уткнулась лицом в его рубашку.

И зарыдала.

Не так, как плачут от обиды или минутной боли. Она плакала так, как плачут, когда плотина, сдерживавшая реку слишком долго, наконец рушится. Глухо, отчаянно, всем телом.

Ричард замер.

Он не умел утешать. В его жизни не было места для чужих слёз — он либо не замечал их, либо считал проявлением слабости, которую презирал. Его мать умерла, когда он был слишком мал, чтобы помнить её слёзы. Отец никогда не плакал при нём. Любовницы, если и плакали, то в подушку, зная, что сцены он не терпит. Он прожил тридцать два года, ни разу не держав в объятиях плачущую женщину.

И теперь, чувствуя, как её хрупкое тело сотрясается от рыданий, как её слёзы пропитывают ткань его рубашки, тёплые и солёные, он не испытал ни раздражения, ни неловкости.

Осторожно он обнял её. Одной рукой прижал к себе — крепко, но бережно. Другой — накрыл её затылок, туда, где из причёски выбились мягкие завитки. Его пальцы сами собой начали гладить её волосы — медленно, успокаивающе.

Он молчал. Не пытался остановить её. Просто дал ей выплакаться в свою рубашку, чувствуя, как её дыхание постепенно выравнивается, как дрожь утихает, сменяясь редкими, судорожными всхлипами.

Впервые в жизни он не хотел, чтобы кто-то побыстрее «взял себя в руки». Он хотел, чтобы она плакала столько, сколько ей нужно. И чтобы он был тем, кто держит её в этот момент.

Он опустил голову и коснулся губами её волос. Не поцеловал — просто прижался, вдохнул их запах: лаванда, дождь, что-то неуловимое, её собственное. Она вздрогнула, но не отстранилась. Напротив, её пальцы, всё ещё сжимавшие его сюртук, чуть расслабились, и она прильнула к нему ещё ближе.

Он закрыл глаза.

Когда её рыдания стихли окончательно, он не разжал объятий. Просто продолжал держать её, давая привыкнуть к тишине. Она первой подала голос — тихий, охрипший, но уже спокойный:

— Простите, милорд. Я не должна была…

Она подняла на него глаза. Красные, опухшие, с мокрыми ресницами. И всё равно — красивые. Живые. Настоящие.

— Этот человек получит по заслугам за то, что обманывал вас, — сказал он тихо. — Я обещаю.

— Нет, — прошептала она. — Прошу вас, милорд. Пощадите его.

Ричард уставился на неё, не веря своим ушам.

— Пощадить? Виктория, он воровал у вас. Он обрёк вас на нищету, пока вы тут… — Он осёкся, не желая говорить о том, как она жила эти два года.

— У него жена и пятеро детей, — сказала она, вытирая слёзы. — Если вы отдадите его под суд, если его посадят… что будет с ними? Они не виноваты в его грехах. Они будут голодать, как голодали мои дети. Я не могу этого допустить.

Он смотрел на неё и не находил слов. Перед ним стояла женщина, которую только что унизили, обманули, обокрали — и она просила пощадить обидчика. Не из слабости. Из доброты. Из того самого сердца, которое, как он теперь понимал, привело её к нищете не потому, что она была глупа или неопытна, а потому, что она не могла причинить боль другому.

Что-то перевернулось у него внутри. Он впервые в жизни почувствовал не раздражение от чужой мягкости, а… восхищение. И странное, незнакомое желание — защитить её. От всех. От Кросса, от целого мира, который только и ждёт, чтобы воспользоваться её добротой.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Ради вас.

Он отпустил её и подошёл к Кроссу, который всё ещё стоял на коленях, дрожа и всхлипывая.

— Встаньте, — приказал Ричард. — Леди Уиндем просила за вас. Я оставлю вам место. Но запомните: отныне хозяин здесь я. И я не прощу ни одной оплошности. Вы вернёте всё, что украли, — частями, из вашего жалованья. И каждую неделю будете лично отчитываться передо мной. Если хоть раз опоздаете, если хоть пенс пропадёт — вы пожалеете, что не попали в тюрьму сегодня. Вам ясно?

Кросс, заикаясь, рассыпался в благодарностях. Ричард, не слушая, повернулся и вышел. Виктория последовала за ним.

На улице их ждали лошади. Солнце клонилось к закату, окрашивая реку в золото. Ричард помог Виктории сесть в седло. Она была лёгкой, почти невесомой, и когда его руки на мгновение задержались на её талии, он почувствовал, как она всё ещё дрожит от пережитого напряжения. Он ничего не сказал, лишь поправил стремя и проверил подпругу, давая ей время прийти в себя.

Затем легко вскочил на своего коня, и они тронулись.

Они ехали молча. Ричард ехал чуть позади, и его взгляд то и дело возвращался к её фигуре — прямой, хрупкой, но исполненной того особого достоинства, которого он раньше не замечал.

Ветер трепал волосы Виктории, выбившиеся из причёски, и в лучах закатного солнца они отливали медью и тёмным золотом. Ричард поймал себя на том, что смотрит на неё чаще, чем на дорогу.

Он думал о том, как ошибался.

Когда он впервые увидел её — бледную, худую, в тёмном платье, с потухшими глазами, — он решил, что перед ним слабая, не приспособленная к жизни женщина. Вдова, которая за два года не смогла навести порядок в собственном доме. «Лишена деловой хватки», — сказал он тогда тётушке Лидии. «Самая заурядная особа». Он был уверен в своей правоте. Он привык судить быстро и редко менял мнение.

А теперь…

Теперь он видел, как она просила пощадить человека, который её обокрал. Не из страха, не из слабости — из доброты. Потому что думала о его жене и пятерых детях. О чужих людях, которые никогда не скажут ей спасибо.

Он вспомнил, как она сидела у его постели всю ночь, когда у него был жар. Тогда он решил, что это просто долг — жена должна заботиться о муже. Теперь он понимал: это было нечто иное. Она не могла иначе. Она не умела проходить мимо чужой боли.

Она была не слабой. Она была… доброй. Доверчивой.

Ричард смотрел на её профиль, подсвеченный закатом, и чувствовал, как внутри поднимается что-то новое, незнакомое. Не раздражение от её мягкости, не презрение к слабости, а… желание защитить. Встать между ней и всеми, кто посмеет её обидеть. Сделать так, чтобы она никогда больше не плакала — разве что от счастья.

Он вспомнил, как тётушка Лидия говорила: «Ты глубоко ошибаешься насчёт неё». Тогда он отмахнулся. Теперь он знал: тётушка была права. А он был слеп.

Они въехали в ворота Уиндем-холла. Ричард спешился, помог Виктории сойти с лошади, и на мгновение их руки встретились. Она подняла на него глаза — всё ещё красные, но уже спокойные, — и едва заметно улыбнулась.

Он ничего не сказал. Только кивнул, отпуская её руку с неожиданной неохотой.

Они вошли в дом, и каждый отправился к себе — переодеться к ужину.

Ужин прошёл в малой столовой, с детьми. Генри всё ещё не мог успокоиться после подарка и то и дело вскакивал, чтобы выглянуть в окно — убедиться, что Звёздочка на месте. Джоанна, сидя рядом с Ричардом, серьёзно объясняла ему, как правильно ухаживать за пони. Виктория молчала, но в её глазах больше не было той настороженности, что утром.

После ужина Ричард ушёл в кабинет. Он сел за стол, разложил бумаги, но работа не шла. Он поднялся, подошёл к окну и увидел её.

Виктория сидела на скамейке в саду, у куста белых роз. Она не читала, не вышивала — просто сидела, глядя куда-то вдаль. Её лицо, освещённое мягким вечерним светом, было неподвижным, почти печальным. Она казалась такой маленькой и одинокой, что у Ричарда сжалось сердце.

Он не стал раздумывать. Вышел из кабинета, прошёл через холл и оказался в саду. Она не слышала его шагов.

— Виктория, — позвал он.

Она вздрогнула и обернулась.

— Милорд?

Он сел рядом с ней на скамейку. Несколько мгновений молчал, глядя на розы.

— Сегодня вы просили пощадить человека, который вас обокрал, — начал он. — Я думал об этом весь вечер. И понял, что… вы не слабы. Вы сильнее, чем я думал.

Она удивлённо посмотрела на него.

— Я хочу, чтобы вы знали, — продолжил он, — теперь вам не о чем беспокоиться. Вы не одна. Я… я защищу вас. От всего. От всех, кто попытается вас обидеть или обмануть. Это моё слово.

Она опустила глаза. Её пальцы теребили край шали.

— Я не хочу быть обузой, — тихо сказала она. — Я хочу научиться. Понимать дела, управлять хозяйством, читать счета. Чтобы больше никогда не оказаться в положении, когда кто-то может меня обмануть, а я даже не замечу. — Она подняла на него глаза. — Научите меня, Ричард, прошу вас?

Он впервые услышал, как она назвала его по имени — без «милорд». И это прозвучало так естественно, так тепло, что у него перехватило дыхание.

— Хорошо, — ответил он. — Научу. Прямо сейчас, если хотите.

Они вернулись в дом и прошли в его кабинет. Он усадил её на диван у камина, принёс книги — приходно-расходные журналы Уиндем-холла, старые счета, образцы договоров. Она слушала, задавала вопросы, хмурилась, переспрашивала. Её волосы, которые она распустила после ужина, мягкими волнами падали на плечи, и в свете камина они отливали медью.

Ричард сидел за столом, делая вид, что работает, но на самом деле наблюдал за ней. Она сидела, склонившись над книгой, и её лицо было сосредоточенным, почти строгим.

Он поймал себя на том, что любуется ею. Как она хмурит брови, когда что-то непонятно. Как покусывает кончик пера, задумавшись. Как её ресницы отбрасывают тени на щёки.

Он впервые в жизни подумал, что, возможно, его сделка с этой женщиной была самой удачной сделкой в его жизни. Только теперь он не хотел называть это сделкой.

Он ещё не знал, как назвать то, что между ними происходит. Но он знал одно: он