- -
- 100%
- +
Первый луч солнца, пробившийся сквозь шторы, заставил её вздрогнуть и проснуться. В комнату как раз входил мистер Хиггинс с подносом, на котором дымилась чашка свежего чая и стояла тарелка с лёгким завтраком.
Виктория тут же вскочила, поправила волосы и первым делом направилась к окну. Она раздвинула тяжёлые шторы, впуская в комнату поток утреннего света и прохладного, чистого воздуха. Ричард на кровати пошевелился и медленно открыл глаза.
На этот раз взгляд его был ясным. Усталым, но осмысленным.
Он обвёл комнату взглядом: открытые окна, лёгкое покрывало вместо прежнего тяжёлого одеяла, поднос в руках дворецкого, кресло у камина со смятой подушкой. И Виктория — всё в том же вчерашнем платье, с растрёпанными волосами и кругами под глазами, — стоящая у окна.
— Что вы здесь делаете? — спросил он, и в его голосе, несмотря на слабость, прозвучало искреннее недоумение.
— Леди ухаживала за вами всю ночь, милорд, — ответил за неё Хиггинс, ставя поднос на столик у кровати. — Она не отходила от вас ни на минуту. Лично написала рецепт отвара, меняла простыни и давала указания. Если бы не она, жар, боюсь, было бы не сбить.
Ричард перевёл взгляд на жену. Она стояла, сложив руки перед собой, и смотрела на него с тем же тревожным ожиданием, что и ночью. Он нахмурился, всё ещё не вполне понимая, почему её присутствие здесь кажется ей самой таким естественным, а ему — таким чужеродным.
— Виктория, тебе незачем было оставаться здесь на всю ночь, — произнёс он, и в его голосе прозвучало не раздражение, а скорее растерянность человека, столкнувшегося с чем-то, что не укладывается в его картину мира. — Ничего страшного не произошло. Всего лишь лихорадка. Я не собираюсь умирать.
Он сказал это легко, почти небрежно — как говорят о дожде, который пройдёт к утру. И не заметил, как вздрогнула Виктория.
Слово «умирать» ударило её, словно пощёчина. Он произнёс его так просто, так обыденно, даже не подозревая, что для неё это слово уже много лет не было обыденным. Оно пахло лекарствами, звучало тихим, прерывистым дыханием и оканчивалось рассветом, в который Уильям уже не проснулся.
Она смотрела на Ричарда — живого, раздражённого своей слабостью, уверенного, что лихорадка не стоит её тревог, — и чувствовала, как внутри что-то сжимается. Не от обиды. От глухой, безнадёжной пропасти между ними. Он не понимал. Он просто не понимал, почему она сидела здесь всю ночь, почему меняла ему простыни, почему поила отваром. Для него это было излишеством, ненужной жертвой. Для неё — единственным способом не сойти с ума от страха, что история повторится.
— Вы невыносимы, милорд, — произнесла она тихо, но так, что каждое слово прозвучало отчётливо и холодно.
И вышла из комнаты, не оглядываясь.
Повисла тишина. Ричард смотрел на закрывшуюся дверь, всё ещё не вполне понимая, что произошло. Он ведь не сказал ничего дурного. Он всего лишь хотел, чтобы она не волновалась.
— Милорд, — голос Хиггинса прозвучал непривычно мягко, почти укоризненно, — вы были несправедливы. Леди Виктория не отходила от вас всю ночь. Она так переживала за вас, что я никогда не видел ничего подобного. Она не спала ни минуты до самого рассвета.
Ричард перевёл взгляд на дворецкого. В его голове медленно, с трудом, словно сквозь остатки тумана, начало складываться понимание. Слово «умирать». Он сказал «умирать». Ей. Женщине, чей первый муж умер от болезни. Женщине, которая провела два года, борясь за его жизнь, и проиграла.
Он не хотел её обидеть. Он вообще не думал о том, что его слова могут как-то задеть её. Он просто сказал правду, как видел её сам: он не умирает, это всего лишь лихорадка, незачем было сидеть здесь всю ночь. Но она услышала другое. Услышала, что её страх — пустой, её забота — излишняя, а её прошлое — то, о чём можно говорить с такой же лёгкостью, как о погоде.
Укол совести был острым и неприятным. Он, всегда гордившийся своим умом и умением просчитывать ходы, повёл себя как последний болван. Нет, хуже — как человек, который даже не заметил, что сделал больно.
Через несколько минут дверь снова отворилась. Виктория вошла, держа в руках чашку с дымящимся отваром. Лицо её было спокойным, но в глазах ещё читалась та самая затаённая боль, которую он успел разглядеть.
Она подошла к кровати и протянула чашку.
— Вам нужно выпить это. Отвар поможет с кашлем.
Ричард не взял чашку. Вместо этого он накрыл её руку своей. Его пальцы, ещё горячие от остатков жара, мягко, но настойчиво сжали её ладонь — и он заметил, какие они холодные. Она замёрзла. Всю ночь просидела в кресле у едва тёплого камина, укрывая его, поила его, меняла простыни — и даже не подумала о себе.
— Прости меня, Виктория, — сказал он со странной, неожиданной искренностью. — Ты права. Когда я болею, я невыносим. Я не хотел тебя обидеть. Я… я благодарен тебе за заботу. Правда благодарен.
Она взглянула на него, и что-то в её глазах смягчилось. Она не улыбнулась, но лёд, сковавший её черты, начал таять.
— Я прощу вас, милорд, — ответила она тихо, — если вы выпьете этот отвар. Обещаю, он быстро поставит вас на ноги.
Ричард принял чашку и с сомнением заглянул внутрь. Отвар пах травами — горьковато, терпко, но не неприятно.
— И всё же, — произнёс он, глядя на неё уже без насмешки, — зачем ты это сделала? Сидела со мной всю ночь. Ты ведь могла просто послать за доктором и лечь спать.
Виктория опустила глаза, разглядывая пустую чашку в своих руках.
— Потому что я знаю, каково это — болеть одному, — ответила она наконец. — И каково это — ухаживать. Я не могла оставить вас в таком состоянии. Даже если бы хотела.
Ричард долго смотрел на неё. В утреннем свете, падающем из окна, её лицо казалось почти прозрачным, а тени под глазами — глубже. Она была измучена, но не жаловалась. Она сделала то, что считала правильным, даже не ожидая благодарности.
— Спасибо, — сказал он просто. Без иронии.
Виктория подняла взгляд и встретилась с его глазами. Впервые за всё время их знакомства между ними повисла тишина, в которой не было напряжения.
— Отдыхайте, милорд, — сказала она мягко. — Доктор Уэллис скоро прибудет. А я… я, пожалуй, приведу себя в порядок. Увидимся позже.
Он закрыл глаза и провалился в сон — на этот раз здоровый, спокойный, без лихорадочных видений. А когда проснулся через несколько часов, первое, о чём он подумал, было не состояние корабля, не ремонт в Хортоне и не деловые письма. Он подумал о Виктории. И о том, что, кажется, он совсем её не знает. Но хочет узнать.
Глава 8
Доктор Уэллис прибыл вскоре после завтрака — грузный, седовласый мужчина с усталыми, но внимательными глазами и саквояжем, потёртым от долгих лет службы. Его провели в спальню Ричарда, где уже ждала Виктория, успевшая привести себя в порядок, но всё ещё бледная после бессонной ночи.
Осмотр был коротким и дотошным. Доктор слушал дыхание, считал пульс, хмурился, кивал и, наконец, выпрямился, удовлетворённо поглаживая бакенбарды.
— Что ж, милорд, должен признать — вам повезло, что рядом оказалась столь компетентная сиделка. Жар сбит вовремя, лёгкие чисты. Ещё день-два покоя, и будете как новенький.
Ричард, уже успевший натянуть на себя халат и пересесть в кресло, скептически хмыкнул.
— День-два? У меня дела, доктор. Корабль, поместье…
— Дела подождут, — отрезал Уэллис тоном, не терпящим возражений. — Если, конечно, вы не хотите, чтобы лёгкая лихорадка обернулась воспалением лёгких. Я видел достаточно молодых людей, которые считали себя бессмертными.
Он перевёл взгляд на Викторию, и его суровое лицо вдруг смягчилось. В глазах мелькнуло узнавание.
— Леди Уиндем… Простите, я не сразу вас признал. Мы ведь встречались раньше, не так ли?
Виктория кивнула, и в её голосе прозвучала тёплая нотка.
— Да, доктор. Вы были коллегой моего покойного мужа, графа Хортона. Он всегда высоко отзывался о вас.
— Граф Хортон, — Уэллис покачал головой, и в его взгляде промелькнула искренняя печаль. — Прекрасный врач и достойный человек. Я скорбел, когда узнал о его кончине. — Он помолчал, затем улыбнулся. — Впрочем, теперь я понимаю, почему его сиятельство так быстро пошёл на поправку. Вы не только переняли рецепты мужа — отвар, которым вы поили виконта Уиндема, составлен безупречно. Я бы и сам прописал то же самое. Вас можно назвать прирождённой целительницей.
Он повернулся к Ричарду, снова становясь деловитым.
— Итак, милорд. Отвар — каждые два часа, пока кашель не станет мягче. Затем — три раза в день, до полного исчезновения симптомов. И покой. Я заеду через три дня.
Ричард поморщился, но спорить не стал. Доктор откланялся, а Виктория проводила его до дверей, чувствуя странное облегчение от того, что её действия получили одобрение профессионала. И от того, что кто-то ещё помнил Уильяма добрым словом.
После обеда Ричард, разумеется, не выдержал. Лежать в кровати, когда в голове роились планы ремонта в Хортоне, сметы на оснастку «Ариадны» и неразобранная корреспонденция, было выше его сил. Он перебрался в кабинет, заверив встревоженного Хиггинса, что «работа в кресле ничем не отличается от безделья в постели».
Он как раз углубился в письмо от мистера Грейвза с первыми отчётами о ремонте, когда дверь отворилась и вошла Виктория. В руках у неё была чашка с дымящимся отваром, а на лице — выражение спокойной, непоколебимой решимости.
— Ваш отвар, милорд.
Ричард поднял голову, вздохнул, но спорить не стал. Он взял чашку, сделал глоток, поморщился — вкус за ночь не стал приятнее — и вернул её.
— Благодарю.
Виктория кивнула и вышла.
Через два часа она появилась снова. Ричард как раз писал ответ Грейвзу, и её появление заставило его отвлечься на полуслове. Он молча выпил отвар, на этот раз даже не поморщившись, и вернулся к письму.
Ещё через два часа, когда она вошла в третий раз, он уже ждал её. Часы на каминной полке только что пробили четыре.
— Вы следите за временем с точностью королевского гвардейца, — заметил он, принимая чашку.
— Доктор Уэллис велел каждые два часа, — спокойно ответила она. — Я всего лишь выполняю предписание.
— Доктор Уэллис не сидит в моём кабинете и не видит, что я совершенно здоров, — проворчал Ричард, но отвар выпил.
Виктория забрала пустую чашку и, не сказав ни слова, удалилась.
К шести часам, когда она появилась в четвёртый раз, его терпение иссякло. Он отложил перо, откинулся в кресле и посмотрел на неё с выражением мученика, которого заставляют слушать одну и ту же сонату в сотый раз.
— Виктория, ваша забота становится навязчивой. Я чувствую себя значительно лучше. Право, вы могли бы дать мне хотя бы час покоя.
Она поставила чашку на край стола и скрестила руки на груди. В её глазах мелькнул тот самый огонёк, который он уже начал узнавать, — смесь упрямства и едва сдерживаемой улыбки.
— Доктор Уэллис сказал — каждые два часа. Значит, каждые два часа.
— Вы как назойливая муха, — вырвалось у него, и он тут же понял, что сказал лишнее.
Виктория замерла. На мгновение ему показалось, что она снова обиделась, но затем уголки её губ дрогнули, и она медленно направилась к двери. У самого порога она обернулась, и в её голосе прозвучала насмешливая, но совершенно обезоруживающая интонация.
— Если я назойливая муха, милорд, тогда вы кто? Горшок с мёдом, к которому она липнет?
И вышла, оставив Ричарда с открытым ртом и странным чувством, что его только что поставили на место — но так изящно, что он не мог на это сердиться.
Он смотрел на закрытую дверь, и на его губах медленно расцветала улыбка. Горшок с мёдом. Надо же.
К ужину прибыли гости. Граф Джефри Харингтон и леди Лидия Хёрт, как выяснилось, держали путь в Лондон и решили сделать остановку в Уиндем-холле, чтобы проведать сына и заодно поужинать. Тетушка Лидия, едва узнав о болезни, разразилась потоком восклицаний, упрёков и советов, которые Ричард выслушивал с видом человека, привыкшего к подобным бурям.
За столом царила оживлённая беседа. Джефри расспрашивал сына о состоянии «Ариадны» и планах путешествия, Ричард отвечал коротко, но охотно. Виктория, сидевшая напротив, больше молчала, но время от времени ловила на себе взгляд мужа — не холодный и оценивающий, как прежде, а какой-то… изучающий. Словно он пытался разглядеть в ней что-то, чего не замечал раньше.
Когда подали десерт, тетушка Лидия, до этого момента увлечённо обсуждавшая с братом лондонские новости, вдруг перевела взгляд на Викторию и всплеснула руками.
— Дорогая моя! Я только сейчас обратила внимание — вы всё ещё в старом платье! Ричард, — она повернулась к племяннику с выражением праведного гнева, — это неслыханно! Твоя жена до сих пор ходит в старых вещах, а сезон уже открылся! Вас ждут в Лондоне, а ей не в чем показаться в приличном обществе!
Ричард, до этого рассеянно вертевший в пальцах бокал с вином, поднял глаза. Он перевёл взгляд на Викторию, которая слегка покраснела от неловкости, затем на тетушку, и в его голове, кажется, что-то щёлкнуло.
Он поднялся из-за стола, подошёл к окну и несколько мгновений смотрел на сгущающиеся сумерки. Затем обернулся, и на его губах играла та самая лёгкая, почти неуловимая усмешка, которая появлялась у него в минуты, когда он принимал какое-то неожиданное решение.
— Тетушка Лидия, — произнёс он, и в его голосе прозвучала непривычная живость, — почему бы вам не взять Викторию с собой прямо сегодня? Вы едете в Лондон, у вас безупречный вкус — поможете ей с гардеробом. Пусть выберет всё, что сочтёт нужным.
Леди Лидия просияла так, словно ей только что преподнесли лучший подарок в жизни.
— О, Ричард! Это великолепная идея! Виктория, дорогая, вы согласны?
Виктория перевела взгляд с сияющей тетушки на мужа, который всё ещё стоял у окна, и что-то в его позе — расслабленной, почти довольной — заставило её сердце пропустить удар. Она поднялась из-за стола и медленно подошла к нему.
— Хотите избавиться от назойливой мухи? — спросила она тихо, так, чтобы слышал только он.
Ричард повернул голову, и их взгляды встретились. В его глазах плясали искорки — не холодные, как прежде, а живые, тёплые, почти озорные.
— Уверяю вас, милорд, — продолжила она, понизив голос до шёпота, — вы дорого заплатите за это.
Он улыбнулся — открыто, без привычной иронии, — и чуть склонил голову.
— Не в чём себе не отказывайте, дорогая жена. Я всё оплачу. А чтобы вы не волновались о моём здоровье в отсутствие, я попрошу мистера Хиггинса проследить, чтобы я пил отвар.
Виктория приподняла бровь, и в её глазах мелькнул лукавый огонёк.
— Думаю, с мистером Хиггинсом я договорюсь куда быстрее, чем с вами, милорд. Он, в отличие от некоторых, умеет слушать.
Ричард тихо рассмеялся — коротким, неожиданным смехом, которого она никогда прежде не слышала.
— Не сомневаюсь. Вы уже переманили моего дворецкого на свою сторону. Боюсь представить, что будет, когда вы вернётесь из Лондона.
— Вам остаётся только гадать, — ответила она с улыбкой.
За их спинами тетушка Лидия уже щебетала о модистках, тканях и фасонах, а граф Джефри с довольным видом допивал вино. Но в этот короткий миг между Ричардом и Викторией повисло что-то новое — лёгкое, как дуновение ветра, и тёплое, как первый луч солнца после долгой зимы.
Через час карета, увозившая Викторию, тетушку Лидию и графа Джефри в Лондон, скрылась за поворотом подъездной аллеи. Ричард стоял на крыльце, провожая её взглядом. Вечерний воздух был прохладен, но он не спешил возвращаться в дом.
Когда карета окончательно исчезла из виду, он развернулся, прошёл в кабинет и сел за стол. Отчёт Грейвза всё ещё лежал перед ним. Он взял перо, попытался сосредоточиться на цифрах — и не смог.
В доме было тихо. Слишком тихо. Ни детского смеха, ни лая щенка, ни её шагов в коридоре. Всего час назад эта тишина показалась бы ему благословенной передышкой. Теперь она отчего-то казалась пустой.
Он одёрнул себя. Глупости. Он годами наслаждался одиночеством. Работа — вот что важно. Корабль, ремонт, бумаги. Всё остальное — временное помутнение, вызванное лихорадкой и усталостью.
Ричард решительно склонился над отчётом. Но перед тем как провалиться в сон уже далеко за полночь, он поймал себя на мысли, что думает вовсе не о делах. А о том, какое платье она выберет в Лондоне. И вспомнит ли, как он сказал: «Не в чём себе не отказывайте».
Глава 9
Лондонский дом тетушки Лидии на тихой, увитой плющом улице близ Кенсингтон-гарденс оказался именно таким, каким Виктория его представляла: уютным, чуть старомодным, наполненным ароматом сушёных розовых лепестков и воска для мебели. Комнаты здесь были невелики, но обставлены с тем безупречным вкусом, который выдавал хозяйку — женщину, никогда не гнавшуюся за модой, но всегда остававшуюся элегантной.
Утро следующего дня началось с решительного наступления тетушки Лидии на модные лавки Оксфорд-стрит и Бонд-стрит. Виктория, ещё не отошедшая от вчерашней дерзости — «вы дорого заплатите за это» — и от собственного удивления, что Ричард не только не рассердился, но и поощрил её к тратам, пребывала в странном, почти мстительном настроении. Он назвал её назойливой мухой? Что ж. Муха обойдётся ему недёшево.
Она выбирала платья с какой-то холодной, почти деловой решимостью. Одно — дымчато-розовое, с тонкой вышивкой по лифу. Второе — небесно-голубое, из струящегося шёлка, которое тетушка Лидия объявила «совершенно необходимым для визитов». Третье — лимонное, из лёгкого батиста, идеальное для летних прогулок. Она уже готова была остановиться, решив, что трёх нарядов более чем достаточно для женщины, которая через месяц вернётся в Хортон и вряд ли будет часто выезжать в свет.
Но тетушка Лидия только загадочно улыбалась, сидя в кресле с чашкой чая, который ей любезно предложили хозяева лавки. И когда Виктория, удовлетворённая выбором, направилась к выходу, леди Хёрт едва заметно кивнула продавщице.
— Упакуйте всё, что леди мерила. Всё до последнего шарфа.
Виктория резко обернулась.
— Леди Хёрт! Но я же выбрала только три!
— Дорогая моя, — леди Лидия поднялась и поправила кружево на манжете, — вы теперь леди Уиндем. Привыкайте. Три платья — это гардероб гувернантки, а не хозяйки Уиндем-холла. К тому же, — она лукаво прищурилась, — Ричард велел вам ни в чём себе не отказывать. А я редко получаю от племянника столь приятные распоряжения.
Виктория хотела возразить, но продавщица — дородная женщина с цепкими, оценивающими глазами — уже скрылась за портьерой, унося ворох нарядов. Виктория заметила, как пристально та разглядывала её всё время, пока длилась примерка. Это не было обычное подобострастие перед богатой клиенткой. В этом взгляде сквозило что-то иное — жадное любопытство, почти бесцеремонное. Словно женщина сравнивала её с кем-то. Словно она знала что-то, чего Виктория не знала.
— Кто эта продавщица? — тихо спросила Виктория, когда они вышли на залитую солнцем улицу.
— Мадам Дюваль? О, она держит эту лавку уже много лет. Одевает половину лондонских леди. А что?
— Ничего, — Виктория покачала головой, отгоняя смутное беспокойство. — Просто она слишком пристально на меня смотрела.
Тетушка Лидия фыркнула.
— Ещё бы. Вы — леди Уиндем. А ваш муж, простите за прямоту, много лет считался одним из самых завидных холостяков Англии. Весь Лондон гадает, что вы за женщина. Привыкайте, дорогая. Теперь на вас будут смотреть. Всегда.
После обеда, загрузив в карету внушительных размеров багаж — тетушка Лидия настояла на том, чтобы все покупки отправились в Уиндем-холл немедленно, — Виктория попрощалась с графом Джефри и леди Хёрт, которые оставались в Лондоне по своим делам, и отправилась домой.
Дорога прошла в полудрёме. За окном проплывали зелёные холмы, сменяясь полями и редкими деревушками, а Виктория думала о том, как странно повернулась её жизнь. Ещё месяц назад она была нищей вдовой, штопающей детские чулки при свете единственной свечи. Теперь она возвращается в поместье мужа с дюжиной новых платьев и приглашением на бал. И муж этот — человек, которого она боялась и не понимала, — вдруг начал смотреть на неё иначе. И говорить с ней иначе.
«Горшок с мёдом», — вспомнила она и улыбнулась, глядя в окно.
Когда карета въехала в ворота Уиндем-холла, солнце уже клонилось к закату, окрашивая каменные стены усадьбы в тёплые золотисто-розовые тона. Виктория вышла, разминая затёкшие ноги, и замерла.
У кромки небольшого озера, что пряталось в глубине сада, сидели две фигуры. Одна — маленькая, в светлой рубашонке и съехавшей набок шляпе, с удочкой в пухлых руках. Вторая — высокая, в простых тёмных брюках и белой рубашке с закатанными до локтей рукавами, без сюртука, без галстука, с волосами, чуть растрёпанными ветром. Ричард.
Он склонился к Генри, показывая, как правильно насаживать наживку на крючок, и говорил что-то негромкое, серьёзное. Мальчик слушал, сосредоточенно хмуря бровки, и пытался повторить движение. Чуть поодаль, на расстеленном пледе, сидела Джоанна с гувернанткой и, высунув от усердия кончик языка, рисовала что-то в маленьком альбоме.
Виктория медленно пошла к ним, чувствуя, как внутри что-то сжимается и теплеет одновременно. Она не могла поверить своим глазам. Ричард — тот самый Ричард, который говорил, что женится на ней ради земель, что брак для него — сделка, что он не намерен обременять себя семейной жизнью, — сидел на берегу озера и учил её сына ловить рыбу.
Услышав шаги, он поднял голову. И замер.
Виктория стояла перед ним в новом лимонном платье — лёгком, струящемся, подсвеченном косыми лучами вечернего солнца. Широкие поля шляпки отбрасывали тень на её лицо, но глаза сияли. Белые перчатки, изящная сумочка, лёгкий румянец на щеках — она выглядела иначе. Не просто наряднее. Она выглядела так, словно расцвела.
Ричард смотрел на неё и невольно залюбовался. Лимонный цвет удивительно шёл ей — он словно высветил её лицо изнутри, сделал глаза ярче, кожу теплее. Исчезла бледная, усталая вдова, с которой он шёл к алтарю под проливным дождём. Перед ним стояла молодая, цветущая женщина, и он впервые подумал, что, пожалуй, зря считал её «самой заурядной особой».
Дети, заметив мать, с радостными криками бросились к ней. Виктория опустилась на колени прямо на траву, не заботясь о новом платье, и обняла обоих разом — раскрасневшегося Генри, пахнущего озерной водой и солнцем, и Джоанну, прижимающую к груди альбом с рисунками.
— Мама! Смотри, какую рыбу я поймал! — Генри вырвался из объятий и побежал к ведёрку, стоявшему у воды. Он вернулся, держа обеими руками небольшую серебристую рыбку, и его глаза сияли от гордости.
— Это великолепный улов, мой дорогой! — Виктория поцеловала его в макушку и поднялась, отряхивая платье.
Она подошла к Ричарду, который тоже встал, отложив удочку. Несколько мгновений они молча смотрели друг на друга.
— Не могу поверить, что вы играете с детьми, милорд, — произнесла она наконец, и в её голосе прозвучало искреннее изумление.
— Мы не играем, — поправил он с напускной серьёзностью. — Мы ловим рыбу. А это дело серьёзное. Если Генри не поймает рыбу, у нас не будет ужина.
Он выдержал паузу, затем уголки его губ дрогнули.
— К счастью, он оказался способным учеником. Ужин спасён.
Виктория невольно улыбнулась. Его взгляд скользнул по ней снова — уже более открыто, без прежней отстранённости.
— Вы сегодня выглядите по-особенному, Виктория. Вам идёт этот цвет.
Она чуть покраснела и, вспомнив о чеках, торопливо достала их из сумочки. Протянула ему с виноватым видом, как провинившаяся школьница.
— Простите, милорд. Кажется, я потратила слишком много. Я не хотела, правда. Но тетушка Лидия настояла… и выбрала почти всё, что я мерила.
Ричард взял чеки, пробежал глазами по цифрам. На его лице не дрогнул ни один мускул. Он думал о том, что Марианна за одно посещение ювелира тратит вдвое больше, не испытывая при этом ни тени смущения. А эта женщина стояла перед ним, краснея из-за нескольких платьев, которые он сам велел ей купить.
— Это пустяки, — сказал он. — Не волнуйтесь. Надеюсь, вы хорошо провели время в Лондоне?
— Да, благодарю, — она перевела дыхание. — Тетушка Лидия просила передать, что завтра состоится большой бал у лорда Стенли. Мы приглашены. Она сказала, что это отличная возможность впервые появиться в свете. Что скажете, милорд?
Ричард на мгновение задумался. Бал у Стенли — одно из главных событий начала сезона. Он не любил подобные сборища, предпочитая им тишину кабинета или общество тех немногих друзей, с которыми можно говорить без светских условностей. Но тетушка Лидия права: Викторию должны увидеть. И он должен быть рядом с ней, когда это произойдёт.
— Что ж, если тетушка Лидия так считает, значит нам надо поехать, — произнёс он. — Выедем после обеда, как раз успеем к балу. К тому же, — он бросил короткий взгляд на её платье, — будет жаль, если ваши новые наряды пропадут зря.