- -
- 100%
- +
Глава 1
Хоть он и проделывал это уже несколько раз, к этому обжигающему чувству свободного падения привыкнуть невозможно.
Такое ощущение, будто все внутренности поднимаются к горлу, а по конечностям пробегает короткая электрическая судорога – наверное, так мозг пытается подготовить тело к удару.
Но Аксель не планирует врезаться в землю. При таком низком прыжке парашют нужно раскрывать почти сразу, что он и делает.
Раздается обнадеживающий хлопок ткани, затем резкий рывок – купол ловит воздух, и ноги Акселя болтаются внизу.
Сразу же он понимает, что несколько вещей пошли не так. Во-первых, он слишком близко к корпусу больницы. Настолько близко, что есть реальный риск, что парашют затянет к стене и он сложится. Во-вторых, он падает слишком быстро. Мостовая стремительно несется ему навстречу. Внизу припарковано множество машин – в основном полицейские, армейские и машины скорой помощи. Высока вероятность приземлиться прямо на одну из них, а это гарантированно означает сломанные ноги.
Аксель впадает в панику, дергает за правую стропу. Ему удается немного уйти в сторону, чтобы не задеть здание. Этот маневр также слегка замедляет падение, и он нацеливается на свободный от машин участок улицы.
«Это будет больно» – последняя мысль, когда он подтягивает ноги и изо всех сил тянет обе стропы.
Приземление нельзя назвать мягким. Но он остается жив.
Он гасит удар как может, падает и перекатывается. Сильно бьется плечом о бордюр, а затем его накрывает парашют. Сделав еще несколько перекатов, Аксель оказывается на спине, запутавшись в белой ткани.
Секунду он просто лежит, тяжело дыша и мысленно сканируя тело. Колени, плечо и бедра адски болят, но, кажется, ничего не сломано.
Черт, я сделал это. Не могу поверить, что сделал это.
Затем ближе доносятся крики, искаженные голоса. Он чувствует, как кто-то тянет парашют, пытаясь высвободить его. Аксель пытается помочь, но уже не понимает, где верх, а где низ. Наконец, ткань отдергивают в сторону, и он моргает, осматривая улицу.
Картина напоминает кадры из фильма-катастрофы. Повсюду машины экстренных служб, вооруженные солдаты, ограждения, мигалки, парамедики в полном защитном снаряжении. И, конечно, толпа зевак. Те, кто ближе, смотрят на Акселя с шоком и облегчением на лицах. Несколько человек даже хлопают и одобрительно кричат.
Акселю дико хочется встать и поклониться. Однако, прежде чем он успевает это сделать, перед ним возникает солдат в противогазе, заслоняя обзор, и что-то кричит. В ушах у Акселя звон, и он пытается сказать солдату, что с ним все в порядке, не стоит волноваться.
Но он скоро понимает, что солдата не слишком заботит, ранен Аксель или нет. Покричав на него еще немного, тот просто подходит, хватает его за руку и грубо ставит на ноги. Затем отходит, наводя оружие на грудь Акселя. Другой солдат – которого Аксель до этого не заметил – подходит сзади и несколькими быстрыми движениями отстегивает парашют и отбрасывает его в сторону.
«Повернись налево!» – рявкает первый солдат, жестом указывая стволом. «Налево! Немедленно! Шагай!»
Видя наведенное на себя оружие, Аксель автоматически поднимает руки. «Послушайте, я не заражен, – начинает он. – Вы можете проверить…»
Эти солдаты оказались куда менее разговорчивыми, чем тот, что был на крыше. Потеряв терпение, они хватают его с двух сторон, почти отрывая от земли. Они тащат его через улицу, затем к северной стороне больницы – противоположной главному входу.
Аксель вдруг начинает сопротивляться. Он не хочет идти сюда, хотя и не может сразу понять, почему. Солдаты почти не обращают внимания на его попытки остановиться.
«Пожалуйста, не надо, – слышит он собственный голос. – Пожалуйста, я не хочу его видеть…»
И тут до него доходит, откуда эта паника и отвращение. Солдаты ведут его прямо к тому месту, куда упал Якоб.
Он не хочет смотреть, но не может отвести глаз.
Разглядеть своего младшего брата он не может, за что благодарен, – двое парамедиков в химзащитных костюмах склонились над ним, заслоняя все собой. Кроме одной ноги.
Затем они проходят мимо, и Аксель жадно глотает воздух, не зная, то ли он сейчас заплачет, то ли его вырвет, то ли и то, и другое вместе. Перед его внутренним взором начинает прокручиваться ужасное кино. Якоб падает, летит вниз, его глаза полны ужаса.
Акселя рвет. У него в желудке пусто, так что выходит одна желчь и слюна. Солдаты не замедляют шаг и даже не пытаются ему помочь, и Аксель спотыкается, продолжая блевать.
Когда это наконец прекращается, солдаты останавливаются. Аксель, глядя сквозь слезы, видит перед собой металлический забор. Выглядит как импровизированный загон для скота. Только вместо скота там люди. По крайней мере, человек пятьдесят. Они стоят или сидят. Это смесь из гражданских, больничного персонала и пациентов. Некоторые в куртках и шапках, но большинство – в обычной одежде и явно замерзли. Им раздали одеяла и бутылки с водой.
Снаружи ограждения стоят палатки; Аксель видит, как внутри парамедики осматривают людей, прежде чем отправить их в машины скорой помощи. Никаких зомби он не видит, и это облегчение.
Всю эту сцену резко освещают прожекторы, расставленные вокруг забора. Их свет слепит, и за ними Аксель не видит ничего, кроме темноты. Наверное, так и чувствуют себя на ночных съемках.
Перед ним возникает замаскированный парамедик, светит ему в глаза фонариком, затем наводит на лоб один из тех лазерных термометров, приказывая не двигаться. Аксель пытается подчиниться, но дрожит как осиновый лист. Не уверен, от шока это, от холода или от всего сразу.
«Чист!» – кричит парамедик. «Открывать!»
Двое вооруженных охранников отодвигают воротца. Кто-то сует Акселю в руки сложенное одеяло, и его грубо вталкивают внутрь. Ворота сразу же закрываются за его спиной. Аксель оглядывает других людей в загоне. Немногие даже утруждают себя взглядом в его сторону. Все выглядят оглушенными, испуганными или подавленными. Многие разговаривают по мобильникам.
Аксель проверяет карман. Телефон на месте, и на долю секунды он собирается позвонить Якобу.
Потом осознание бьет его под дых. Он судорожно вздыхает, надеясь, что никто этого не слышал.
Дрожащими руками Аксель разворачивает одеяло, накидывает его на плечи и направляется в угол, ближайший к больнице, где, кажется, никто не хочет находиться. Там несколько метров от забора до здания. В некоторых окнах темно, в других горит свет. В двух из них Аксель видит мертвецов, которые скребутся в стекло. Их не меньше десяти. Теперь он понимает, почему остальные не стоят здесь. Он чувствует себя оленем, на которого голодно уставились хищники, и не может сдержать дрожь.
По крайней мере, их удалось запереть.
«Акс?»
Знакомый голос заставляет его обернуться.
Глава 2
«Более четырехсот зараженных. Господи, ты можешь в это поверить?»
Элла оборачивается и видит свою тетю Грету, которая только что вошла в гостиную. В руках у нее чашка чая, она смотрит на телевизор. Там тихо работает государственный новостной канал, показывая съемку с воздуха больницы в Торике. Бегущая строка внизу гласит: «Вспышка в Торике: 421 зараженный, 98 погибших на данный момент».
«Да, это просто безумие», – соглашается Элла, пересаживаясь на диване. – Только что сказали, что это худшая катастрофа в современной истории. Даже хуже, чем атака на Утёйю в 2011-м».
Кадр сменяется – теперь показывают медработников на земле. Все они в тяжелых защитных костюмах и работают внутри оцепления, обозначенного металлическими заборами. Вооруженные солдаты стоят примерно через каждые шесть метров, спиной к больнице. Сцену ярко освещают прожекторы. Камера медленно поворачивается, показывая десятки лиц в масках.
«Я не понимаю, – продолжает Грета. – Посмотри на всех этих людей, которые просто стоят. Почему они не дома? Если бы я жила в Торике, я бы держалась от больницы как можно дальше. И вообще, почему их вообще подпускают так близко к месту событий? А вдруг это передается по воздуху?»
«Нет, не передается, – говорит Элла. – Тут только что, минуты две назад, был какой-то врач. Он сказал, что теперь точно известно – как и ВИЧ. Передается только через кровь или слюну».
«Хорошо, это они выяснили, но они до сих пор не знают, что это такое?»
«Он сказал, что это новый штамм вируса. Но в этом нет ничего необычного. Вирусы мутируют, новые появляются каждый день. Прямо как с ковидом».
Грета вздрагивает. «Если ты не возражаешь, я что-то не припоминаю, чтобы люди с ковидом добровольно выпрыгивали насмерть из окон…» – Она кивает в сторону экрана, где теперь показывают людей, падающих с крыши больницы. Похоже, большинство из них – незараженные, пытающиеся убежать от зараженных.
«Господи», – тихо произносит Элла, и у нее подкатывает тошнота.
Она снова рада, что они живут в нескольких километрах от Торика, и что ее мама еще дальше, в Тронхейме. Она звонила ей раньше, спросила, смотрит ли та новости. Также осторожно поинтересовалась, не хочет ли мама вернуться от кузины пораньше, чем планировала, и что она с радостью за ней заедет. Элла сказала, что все в порядке, она может переночевать здесь. Она знала, что маме нужно рано на работу, и не хотела, чтобы она ехала сюда посреди ночи.
«Нам правда не стоит это смотреть», – говорит Грета, беря пульт, как раз когда Марит возвращается из ванной.
Она уже в ночной футболке. Ее взгляд сразу прилипает к экрану. «Что-нибудь про папу?»
«Нет, но я уверена, с ним все в порядке», – говорит Грета, делая натянутую улыбку и выключая телевизор. – «А вам двоим пора в кровать. Уже за полночь».
«Мама, серьезно, – говорит Марит. – Ты же сказала, я могу не ложиться, пока папа не вернется».
«Да, но это может занять время».
«Я не понимаю, – настаивает Марит, пока мама мягко направляет ее к лестнице. – Его смена закончилась в шесть, он должен был уйти оттуда до того, как все это началось. Почему он хотя бы не позвонил?»
«В новостях говорили, что первые сообщения о зараженных поступили сразу после полудня», – тихо бросает Элла.
Грета смотрит на нее, глубоко вдыхает, явно собираясь с силами. Затем смотрит на Марит. «Я уверена, твой папа в порядке, дорогая. Он, наверное, в карантине. Говорили, они не рисковали, и все, кто покидал больницу, проходили полный медосмотр. Давай, марш в кровать».
«Зачем? – спрашивает Марит, скрещивая руки. – Все равно завтра мы в школу не идем».
«Нет, – терпеливо говорит Грета. – Но тебе все равно нужно выспаться. Давай. И ты тоже, Элла».
«Мне только почистить зубы», – говорит Элла, поднимаясь с дивана.
«Хорошо. Выключишь свет перед тем, как подняться?»
«Конечно».
«Спокойной ночи».
«Споки».
Элла выходит в коридор, не включая свет. Она знает здесь каждый угол. Открывая дверь в ванную, она на секунду замирает, заметив свет из-под нее. Марит, наверное, забыла выключить.
Элла заходит внутрь и чуть не вскрикивает.
Глава 3
Клавс открывает холодильник, щурясь от света.
Он пытался уснуть уже несколько часов, но этот чертов кашель не дает ему покоя. Нужно что-то, чтобы его унять.
Осмотрев полки, он не находит ничего особо привлекательного. Катарина с нового года сидит на какой-то новой идиотской диете, а значит, тут только свежие фрукты и жирная рыба. Клавс терпеть не может рыбу. Но, уставившись на лимон, его осеняет блестящая идея.
«Можно сделать себе грога. Давно не пил».
Он хватает лимон, берет мед из буфета и направляется в гостиную. Катарина вымела из кухни все вкусное: печенье, шоколад, даже кукурузные хлопья исчезли. Но до его мини-бара она не добралась. Собиралась, но он наложил вето, и на этот раз она почему-то его мнение учла.
«Мой виски она не выбросит», – ворчит он, хватая бутылку и неся ее к обеденному столу.
Наливая себе солидную порцию, он подавляет новый приступ кашля, как вдруг краем глаза замечает движение.
Они никогда не задергивают шторы в гостиной, потому что их задний двор полностью закрыт, а за ним только холмы и лес. Так что у Клавса отличный вид на подмерзший газон. И в резком, холодном свете луны он видит, как сквозь живую изгородь протискивается фигура.
«Какого черта…?»
Он забывает о напитке, подходит к окну, чтобы рассмотреть поближе. Человек, проникший в их сад, – мальчишка, и за ним тут же следует еще один. Их трудно различить, но даже без четкого вида лиц Клавс их узнает. В деревне с десяток детей, но только двое выглядят совершенно одинаково. Близнецы. Эти чертовы сопляки. Стиг и Свейн.
Клавса не раз подмывало дать мальчишкам подзатыльник. Как-то раз он застал их, когда они мочились в птичью поилку. А всего месяц назад видел, как они стащили рождественское украшение с газона внизу по улице. И все от скуки. Их мать, психованная тетка, почти их не воспитывает, так что неудивительно, что парни ведут себя как избалованные ублюдки.
И вот, похоже, они затеяли какую-то новую пакость.
Клавс широкими шагами идет к двери в сад. Пылесос стоит там, где его оставила Катарина. Она опрокинула цветочный горшок, и земля рассыпалась повсюду. Видимо, забыла убрать пылесос обратно в чулан. Клавс благодарен за это. Он хватает трубку, отсоединяет ее от шланга и снимает насадку, получая в руки идеальную полутораметровую импровизированную биту.
«Вы вторгаетесь на частную территорию, мальчики, – рычит он, отпирая дверь. – Это дает мне право защищать свою собственность».
Он открывает дверь и выходит на террасу. Ночной воздух ледяной, напоминая, что на нем только шлепанцы, боксеры и халат. Но ему наплевать. Он даже не уверен, что ему еще нужен грог. Гнев согревает его изнутри.
«Эй! – кричит он, направляясь к мальчишкам. – Какого черта вы делаете в моем саду?»
Он ожидал, что они развернутся и бросятся прочь при виде него. Но, к его удивлению, они продолжают идти прямо на него. Они двигаются странно, почти как лунатики, вытянув руки вперед, словно хотят обнять.
Клавс решает, что они пытаются его как-то разыграть, и не ведется. Если они не испугались его угрозы, придется довести дело до конца и преподать им урок.
«Предупреждаю, Стиг и Свейн, – громко говорит он, занося трубку. – Еще шаг, и я из вас все дерьмо выбью!»
Свейн, который идет быстрее брата, кажется, даже не слышит предупреждения. Более того, он ускоряется и издает звук, нечто среднее между хрипом и стоном. Луна светит ему в спину, и лицо мальчика в тени. Но Клавсу кажется, что его рот раскрыт.
Что, черт возьми, на них нашло? – мелькает мысль, и он на секунду замешкался.
Затем он понимает, что ему все равно. Это его шанс наконец-то вбить в головы этим ублюдкам немного здравого смысла.
Свейн издает еще один стон как раз в тот момент, когда Клавс бьет его по ноге.
Трубка попадает чуть ниже колена. Он бьет достаточно сильно, чтобы нога подогнулась, но недостаточно, чтобы сломать кость – он не хочет заходить так далеко, он просто хочет преподать урок, который они не скоро забудут.
И по всем расчетам, этого удара должно было хватить. Он звучит очень болезненно, и Свейн падает на руки и колени. Но к удивлению и разочарованию Клавса, мальчик не издает крика боли. Он даже не ругается. Он просто тут же поднимается обратно.
«Упрямый мелкий…»
Клавс наносит еще один удар, на этот раз по руке Свейна. Рука отлетает в сторону, и завтра точно будет жуткий синяк. Но, опять же, Свейну, похоже, все равно.
«Какого черта…?»
Клавс сам того не замечая, отступает. Стиг догнал Свейна, и оба мальчика идут на него, шатаясь в этой странной, неуверенной манере. Они оба стонут и тянут к нему руки, пытаясь ухватить. И до Клавса наконец доходит, что с парнями что-то очень не так.
Он бросает трубку от пылесоса, разворачивается и бежит к открытой двери в сад.
Катарина внезапно появляется на пороге в ночной рубашке и смотрит на него. «Что, ради всего святого, здесь происходит, Клавс?»
«Заходи внутрь», – хрипит Клавс, щурясь, когда она включает садовые фонари, заливая террасу светом.
«О, господи! – вскрикивает Катарина, ее глаза расширяются при виде мальчиков. – Что с ними случилось?»
Клавс оборачивается и смотрит, и то, что он видит, заставляет его замереть на месте. На полсекунды ему глупо кажется, что это он нанес мальчикам эти повреждения. Но, во-первых, он бил только Свейна, и трубка точно не могла разрезать кожу или разорвать одежду в клочья.
Вторая мысль Клавса – мальчики подрались друг с другом (он точно знает, что это случается довольно часто, они известны своим буйным нравом).
Но как бы близнецы ни злились друг на друга, они сами не могли нанести себе такие повреждения. Они выглядят так, будто прошли через комбайн. Кто-то другой явно сделал это с ними, кто-то большой и сильный, вероятно, вооруженный ножом. Серьезные травмы, вероятно, также объясняют, почему мальчики совершенно не реагируют. Бедняги, наверное, в шоке.
«Мы должны им помочь», – говорит Катарина, и ее голос дрожит.
И Клавс согласен, по крайней мере, в принципе. Но что-то удерживает его. Их глаза. Они черные. Как бильярдные шары.
«Заходи внутрь», – повторяет он, отталкивая Катарину назад. «Нам нужно…»
Клавс пытается сам шагнуть в дом, но его чертов шлепанец цепляется за ступеньку, и он тяжело приземляется на пятую точку.
Свейн уже достаточно близко, чтобы дотянуться до ног Клавса, и он не упускает возможности, кидаясь на него.
Клавс наполовину ловит мальчика, ожидая, что тот рухнет и, возможно, потеряет сознание. Вместо этого Свейн открывает рот и сильно впивается зубами в правую коленную чашечку Клавса.
Тот ревет от боли, но звук заглушает пронзительный крик Катарины.
Клавс сильно отталкивает Свейна, но мальчик впился мертвой хваткой, и его зубы вырывают из ноги Клавса большой кусок кожи и мяса.
«Черт побери! – кричит он, когда хлещет кровь. – Отстань от меня!»
Но Свейн не слушает. А Стиг теперь рядом с ним. Оба набрасываются на него, прежде чем он успевает подняться. Пока они начинают царапать и кусать его со всех сторон, Клавс отчаянно пытается перевернуться, и ему даже удается встать на руки и колени, поползти в дом. Свейн и Стиг вцепились ему в спину, как львята, напавшие на буйвола. Все это время в ушах у Клавса звенит крик Катарины.
«Чтоб вас всех к черту», – думает Клавс, тщетно пытаясь сбросить мальчишек, пока боль пронзает все тело, а кровь хлещет на пол. – «Надо было просто выпить и лечь спать…»
Катарина внезапно замолкает, падая в обморок. Приземлившись на пол рядом с Клавсом, он в последний раз видит лицо жены.
Затем падает и он. Последнее, что он слышит, – это звук, с которым близнецы жадно впиваются в его плоть, рвут и жуют ее.
Глава 4
Крупный парень, на пару лет старше Акселя, осторожно приближается к нему. Он закутан в два одеяла, одно из которых накинуто на голову, как у джедая, и Аксель не сразу узнает лицо.
«Черт, это и правда ты, – говорит парень, широко улыбаясь. – Так и думал. Давно не виделись, чувак!»
«Ага, – бурчит Аксель. – Наверное».
«Не узнаешь?» – спрашивает парень, слегка откидывая одеяло с лица. – «Это я, Линус».
«О, – говорит Аксель. – Привет. Извини. Я не… да».
Акселю сейчас меньше всего хочется вступать в разговор с человеком, которого он не видел несколько лет. Они с Линусом учились в одном колледже. У них была общая пара, они пересекались пару раз на вечеринках, но в целом не общались. Аксель помнит Линуса как типажного крепыша, больше мышц, чем мозгов, и, судя по его накачанным предплечьям и спортивной кофте, мало что изменилось.
«Когда ты пришел? Я тебя до сих пор не видел».
«Я только что попал сюда», – неопределенно бурчит Аксель, не понимая, имеет ли Линус в виду этот загон или больницу вообще.
«О, тебя эвакуировали?»
«Да, нет, я… скорее сам себя эвакуировал».
Линус кивает. «Рад, что ты выбрался. Выглядишь нормально. Ты в порядке?»
«Да, все хорошо», – бормочет Аксель. Он замечает, что Линус пристально его разглядывает, и понимает, что тот спрашивал не о его душевном состоянии. – «Я не заражен, – говорит он ему. – Меня проверили».
«Ну да, только я им ни на грош не верю. Эти ебучие придурки сами не знают, с чем имеют дело. Некоторые из нас тут уже весь день торчат, чувак, а они только и твердят: "Сидите спокойно". Мы тут, блять, воспаление легких заработаем!» Последнюю часть Линус выкрикивает в сторону охранников у ворот. Те даже не шелохнулись. Линус снова смотрит на Акселя. «Говорю тебе, это нарушение наших ебаных прав человека. Держат нас тут, как скот, хотя мы не больные и все такое. Мой тесть – юрист. Я заставлю его надрать им задницы, как только выберусь отсюда».
Аксель пожимает плечами. «Наверное, они просто пытаются не дать инфекции распространиться».
Линус фыркает. «Ты серьезно? Она уже снаружи, чувак. Я видел как минимум… не знаю, троих, кто сбежал, пока меня не поймали…»
Аксель напрягается. «Ты уверен?»
«Абсолютно, чувак. Я сам там был. И сам бы свалил, если бы не эта чертова нога…» Он жестом указывает вниз, и только сейчас Аксель замечает, что правая ступня Линуса туго забинтована.
«Что случилось?» – спрашивает Аксель.
Линус пожимает плечами. «Вросший ноготь. Представляешь? Даже не так уж сильно болело, но мой врач настоял на операции, и вот я выбрал сегодня, из всех дней…»
«Нет, я про тех, кто сбежал».
Линус снова пожимает плечами. «Не знаю, чувак. Я не спрашивал имен. Там был санитар или медбрат, неважно, и девочка-подросток с матерью».
«И они были заражены?»
«Если они сами себе не наносили эти укусы, то да. У парня была здоровая рана на челюсти. У девочки не хватало уха, она ревела. А женщина… я видел, как она отбивалась от зомби, которые напали на девочку. Сама вся в крови, руки изодраны. Мы все вылезли через окно с восточной стороны и попытались смыться. Все убежали, кроме меня. Ирония в том, что я был, наверное, единственным из всей компании, кто не был заражен…»
Линус, кажется, все больше заводится, рассказывая об этом. Его не столько пугает мысль, что зараза вырвалась из больницы, сколько возмущает, что его самого задержали.
«И это только некоторые, – продолжает он, жестом указывая на улицу. – С тех пор как я здесь, я видел кучу беглецов. Двое мужиков даже перелезли через забор, пока эти нацисты не смотрели. Присоединился бы, если бы мог».
«Блин, – бормочет Аксель. – Это плохо…»
«Да, я знаю, чувак. Но если у тебя с собой нет пушки, нам отсюда не выбраться».
«Пушки?» – переспрашивает Аксель, хмурясь. – «Зачем? Чем бы нам помогло оружие?»
Линус понижает голос и говорит, как будто это очевидно: «Мы могли бы заставить их открыть ворота».
«Ты с ума сошел? Они пристрелят нас раньше, чем отпустят».
Линус моргает. «Нет, чувак. У меня план. Я бы не открывал огонь по кучке вооруженных солдат. За кого ты меня принимаешь, за идиота?» Он понижает голос еще сильнее, хотя рядом никого нет. «Не-а, я бы взял заложника. Заставил бы их поверить, что пристрелю его, если меня не выпустят. Очевидно, парень был бы в сговоре, и мы оба чисто бы слиняли».
Аксель качает головой. «Не думаю, что это сработает. Они все равно бы тебя не отпустили».
«Что ж, тогда придумай что-нибудь сам, – огрызается Линус. – Потому что я тут уже шесть чертовых часов торчу, у меня жопа замерзает, и это лучшее, что я придумал. Но, впрочем, какая разница? У нас же нет пушки…»
«Нет, нету». Аксель отворачивается, надеясь, что Линус поймет намек и отвалит.
Линус не понимает. «Ладно, у меня есть другая идея», – начинает он.
«Послушай, – обрывает его Аксель. – Я не собираюсь делать ничего безумного, Линус. Я и так через слишком многое прошел. Я просто хочу…» Он вздыхает. «Я просто хочу, чтобы все это закончилось».
«Я понимаю, но если мы останемся здесь, мы, скорее всего, сдохнем».
Аксель хмурится. «О чем ты? Они же не будут нас убивать».
«Нет, но и спасать тоже не будут».
«Ты в курсе, что мы не в Северной Корее, – говорит ему Аксель. – Государство на самом деле хочет нас защитить».
Линус усмехается. «Чувак, ты просто ни хрена не понимаешь. Если бы ты знал…»
«Эй! Эй-эй! Сюда! Нужна помощь!»
Аксель поворачивается в сторону кричащего. Тот машет солдатам, стоя на коленях рядом с кем-то, кто лежит на спине, укрытый одеялами.
«Блин, – шипит Линус, отступая. – Кажется, еще один сейчас проснется…»
«Что?» – переспрашивает Аксель, замирая.
Линус бросает на него колкий взгляд. «Просто смотри, чувак».
Глава 5
Элла смотрит на своего дядю.
Он сидит на краю ванны. Он не слышал, как она вошла. Все еще в форме, он занят тем, что снимает бинт с руки. На его трицепсе татуировка старого римского императора, и когда он осторожно поворачивает руку, чтобы осмотреть ее, Элла видит рану размером с ноготь большого пальца прямо на груди императора. Края неровные, сочится сукровица.