Женщина с виллы напротив

В какой-то момент ее взгляд упал на тоненькую стопку буклетов, которые выдали при заселении. С их страниц широко улыбались красивые беззаботные женщины в белоснежных халатах, чьи-то ухоженные руки касались их плеч, висков и ступней, а названия процедур обещали избавление от стресса и перезагрузку беспокойного ума.

Раньше, прилетая в Таиланд, Ольга сразу записывалась на массаж - порой по два сеанса в день, на тело и на ноги. Ей нравилось ощущение расслабленной невесомости, которое сохранялось ещё несколько часов. Теперь же сама мысль о чужих прикосновениях вызывала такое внутреннее сопротивление, что она даже не стала читать условия акций. Буклеты полетели в мусорное ведро - будто вместе с ними можно было выбросить даже потенциальную возможность вторжения в ее личное пространство.

А вот чай она, сама того не ожидая, решила выпить на террасе. В столь ранний час ее соседка наверняка еще не проснулась. И, даже не подумав высушить волосы или переодеться, прямо с мокрой головой и в мятой пижаме вышла на свежий воздух.

Но Элиз, которую она заметила не сразу, уже была на ногах - подтянутая и элегантная, в легком бежевом брючном костюме. Она стояла спиной к Ольге и поливала орхидеи в керамических горшках нежных пастельных оттенков. На круглом столике рядом стояли кофейная чашка и изящный молочник, идеально вписывавшиеся в общую бежево-кремовую гамму, - похоже, завтрак закончился совсем недавно. И если бы в этот момент рядом появился фотограф и начал настраивать камеру, Ольга бы не удивилась, решив, что стала случайной свидетельницей съемки для Pinterest или глянцевого журнала.

Уже успев расположиться в ротанговом кресле, она на секунду застыла, лихорадочно соображая - остаться или юркнуть назад, пока ее не видят.

В этот момент Элиз обернулась и посмотрела прямо на нее. Несколько секунд они словно гипнотизировали друг друга: растрепанная, в мятой пижаме, потерявшаяся женщина средних лет - и безупречно собранная с раннего утра, статная европейка зрелого возраста.

Ольга внутренне сжалась, готовая к тому, что соседка презрительно отвернется. Но та поступила неожиданно: медленно, едва заметно опустила подбородок. Это был жест королевы - плавный, весомый, снисходительный. Кивок-пакт, который без слов говорил: «Я тебя вижу. Ты вела себя глупо. Но мы соседи, будем соблюдать правила приличия».

Ольга судорожно, слишком поспешно кивнула в ответ, едва не расплескав горячий чай на пальцы.

Элиз не улыбнулась. Она повернулась обратно к своим орхидеям и продолжила полив. Аудиенция была окончена.

Первые дни в Хуахине слились для Ольги в длинное и вязкое безвременье, где время будто заблудилось, перестав делиться на дни, часы и минуты. Утро отличалось от вечера разве что направлением света.

Сон по-прежнему был дефицитом, приходил урывками. Она хваталась за любую возможность подремать, и время суток не имело значения. Порой ей удавалось провалиться в забытье на два-три часа подряд, иногда это были короткие липкие отрезки, паузы между которыми заполняли сериалы или документальные фильмы о путешествиях и дикой природе. Днем и ночью тихим фоном на ее вилле звучали чужие невнятные голоса из телевизора, заполняя пространство комнат - говорили, убеждали, спорили, доказывали, но главное, не нуждались в ответах. Ольгу это вполне устраивало и отвлекало от беспощадных мыслей.

Удивительно, но она почти не пропускала рассветы - просыпалась, когда за окнами было темно, и торопилась на берег, который по-прежнему принадлежал ей одной. Входила в прохладную воду и плыла до ломоты в руках и плечах. Только тогда она переворачивалась на спину и качалась на волнах, наблюдая за движением облаков. Там, на глубине, ей было легче. Море не требовало никаких решений, не задавало неуместных вопросов и не напоминало о прошлом. Оно не избавляло от мыслей, но здесь они словно теряли остроту, становясь размытыми, как береговая линия в утренней дымке.

Когда она наконец выходила из воды, подушечки пальцев были сморщенными, как у старушки. Она не торопилась домой. Подолгу сидела или лежала на песке, уставившись в одну точку под медитативный шепот волн. Наматывала километры шагов по пустынному побережью, порой встречая таких же одиночек или смешанные пары - возрастных европейцев с тайскими спутницами. Ни она ни с кем не заговаривала, ни с ней - никто. Короткое приветствие, дежурная улыбка - и дальше каждый в свою сторону. Ее это абсолютно устраивало.

Ей вообще не хотелось ни с кем контактировать. Когда приходил садовник, она просто не показывалась. От включенных в проживание услуг уборщицы и вовсе хотела отказаться - в доме некому было сорить. Но когда поняла, что от этого решения у тайской девушки свободного времени не прибавится, а вот заработок снизится, то передумала. И во время ее визитов просто уходила пройтись по дорожкам курорта.

Единственным человеком, чье присутствие она почему-то не воспринимала как вторжение в свою жизнь, оставалась Элиз.

Когда по утрам Ольга выходила с чашкой чая на террасу, европейка была уже там - неизменно подтянутая и элегантная. Иногда на ней была свободная рубашка песочного цвета и льняные брюки в тон, порой - узкие белые брюки и шелковая блуза глубокого василькового цвета. И никогда - мятая пижама или растянутая майка. Короткие ухоженные волосы выглядели очень естественно, но Ольга знала, что за мнимой небрежностью скрывается тщательная укладка.

На столике перед Элиз почти всегда стояли чашка кофе или стакан воды и лежала толстая тетрадь в темном переплете. И что бы та ни делала - поливала свои орхидеи, читала, сидела задумавшись или что-то сосредоточенно писала, - ее движения всегда были неспешными, выверенными и полными достоинства.

Ольга, сама не отдавая себе отчета, стала выходить на утреннюю чашку чая причесанной и, по крайней мере, не в пижаме. А еще невольно выпрямляла спину, когда садилась в кресло на террасе.

Она все чаще украдкой подсматривала за соседкой, особенно, когда та писала. Ее завораживало, как Элиз сосредоточенно водит ручкой по бумаге, поправляет очки на тонкой цепочке, прерывается и задумчиво смотрит вдаль. Ольге не было видно в деталях ее лица, но она легко могла представить этот взгляд, обращенный внутрь себя, - в такие закоулки памяти, куда посторонним вход точно был запрещен.

Что это – дневник, мемуары, заметки? В какой-то момент она поймала себя на том, что ей очень любопытно. Впервые за долгое время мир за пределами ее внутренней катастрофы вдруг снова привлек внимание.

Они не разговаривали, но каждое утро обменивались короткими кивками - и этого, как ни странно, хватало.

Ольга поймала себя на том, что начала ставить будильник. Формально - чтобы успеть на рассвет к морю, но если говорить начистоту - чтобы не пропустить этот устоявшийся ритуал. Она не спрашивала себя зачем. Просто чувствовала, что теперь присутствие этой молчаливой женщины становится не просто частью утреннего пейзажа - столь же привычной, как шум прибоя или крики птиц в кронах соседних манговых деревьев. Но пока отказывалась признавать, что оно превращается в неотъемлемый пазл ее собственного дня.

Когда однажды Элиз сутки не появлялась на террасе, Ольга встревожилась. Но едва утром следующего дня та объявилась - испытала такое облегчение, что даже рассердилась: и на соседку, и на саму себя. На это нелепое ожидание, возникшее неизвестно откуда. Как можно привязаться к кому-то, с кем тебя связывают только расстояние между домами в пару десятков метров, живая изгородь из жасмина и несколько сдержанных кивков по утрам?

Но именно в этом безмолвном взаимодействии с незнакомкой стало появляться что-то спасительное.

Так незаметно прошел месяц, начался второй.

И вдруг Элиз исчезла.

В первый день Ольга почти не придала этому значения. Да, соседку не было видно, но ее любимая кофейная чашка стояла на столике. Кресло тоже поменяло положение, а вечером в гостиной горел свет, пробиваясь сквозь шторы.

Следующим утром шторы были раздвинуты, на веранде вновь появились привычные чашка с молочником, вечером на кресле лежал легкий плед, а окна до поздней ночи излучали теплый свет.

На третий день Ольга поняла, что то и дело безуспешно высматривает соседку, на четвертый – ощутила раздражение, а на пятый поймала себя на том, что злится. Именно так - злится. Потому что беспокойство означало бы признать то, к чему она не была готова: эта чужая и холодная женщина как-то умудрилась стать частью ее жизни.

Обычно она уходила из дома на время уборки, но в этот день решила дождаться горничную, которая, как ей было известно, приводила в порядок и виллу напротив. Стараясь не выдать волнения, как бы между прочим спросила, как себя чувствует миссис Элиз, которой давно не было видно.

Девушка опустила глаза и пробормотала что-то невнятное, сделав вид, что не поняла вопроса.

Ночью Ольга так и не смогла уснуть. Снотворные не помогали, а бормотание телевизора больше не успокаивало. Она старалась не думать о хозяйке соседней виллы, но это плохо получалось.

Утром, разбитая и напряженная, она впервые не пошла на море. Долго сидела на террасе прямо в пижаме, безо всякого чая, потом вернулась в спальню, переоделась и решительно направилась к выходу.

Будь что будет, к черту приличия - она позвонит в дверь дома напротив и спросит эту надменную Элиз, не нужна ли той какая-либо помощь.

Но когда выходила, едва не наступила на конверт. Плотный, из дорогой рельефной бумаги, он лежал у самого порога. И на нем изящным почерком с легким наклоном было выведено – For Olga.