Русская сказка «Сокровенное зеркало»

В стародавние времена, когда Русь красовалась городами славными, стоял на берегах могучей реки Волхов Великий Новгород – город богатый, город торговый, город мудрый.

Широко раскинулся он по обоим берегам: с одной стороны – Торговая сторона, где шум и гомон не утихают ни днём ни ночью. Там купцы заморские товары раскладывают: шёлковые ткани яркие, пряности диковинные, украшения затейливые. Там мастеровые лавки – кузнецов, гончаров, резчиков по дереву. Там торг идёт бойкий, голоса зычные перекликаются, колокола на звонницах гудят, словно море бурное.

А на другом берегу – Софийская сторона, где Детинец (крепость городская) стоит, стены дубовые, башни высокие. Тут и Софийский собор – белокаменный, пятиглавый, как лебедь над водами Волхова. Вокруг него – дворы боярские да дома посадские, улочки узкие, мостовые деревянные. По утрам разносится здесь благовест, а вечевой колокол зовёт народ на сходку, когда надобно важные дела решать.

Мосты деревянные через реку перекинуты, лодки да ладьи у пристаней покачиваются. А дальше, за городскими стенами, – леса дремучие, поля широкие, деревни мирные.

И было в Новгороде ещё одно диво дивное – грамота. Не только бояре да купцы знатные умели читать и писать, но и простые ремесленники, и даже дети из бедных семей. В те времена Новгород слыл городом грамотным, где слово письменное ценилось не меньше, чем искусная работа мастера.

В те стародавние времена в славном Новгороде жил-был паренёк по имени Андрей, сын плотника Микулы. Дом их стоял на окраине Софийской стороны, рядом с шумными мастерскими ремесленников.

Каждое утро Андрей просыпался под звонкий перезвон колоколов Софийского собора. За окном уже кипела жизнь: на Торговой стороне купцы расставляли товары, гончары выставляли горшки да кувшины, а в кузницах весело стучали молоты.

Росту Андрей был среднего, лицом светлый, а глаза серые – словно утренний туман над Волховом.

Помогал Андрей отцу в мастерской: доски строгал, лавки да столы мастерил. Руки у него были ловкие, умелые – любое дело спорилось. Да только вот беда: едва возьмётся за работу, страх нападает. «А вдруг криво сделаю? А вдруг не получится? А вдруг люди посмеются?» – шептали тревожные мысли. Оттого и ходил Андрей чаще грустный, голову опускал, а улыбка на лице появлялась редко, будто гость незваный.

Однажды утром, когда роса ещё блестела на деревянных мостовых, а туман лёгкой пеленой стелился над Волховом, подошла к нему матушка Прасковья Саввишна, ласково погладила по голове и молвила:

– Андрюшенька, солнышко моё, отчего ты всё хмуришься? Руки у тебя золотые, сердце доброе, ум светлый – чего же боишься?

Вздохнул Андрей тяжело:

– Так уж, матушка… Видно, не дано мне уверенности да радости полной. Всё кажется, что не справлюсь, что хуже других…

Подумала мать, посмотрела на сына с любовью и мудростью и молвила:

– Сходи ка ты, Андрюшенька, за город, в лес новгородский. Там, говорят, есть место волшебное, где человек видит себя настоящего – не то, что другим кажется, а то, что в душе живёт. Может, там найдёшь ответ, отчего сердце твоё не радуется.

Обрадовался Андрей – а вдруг и правда поможет? Взял он с собой краюху ржаного хлеба, флягу с квасом да отцовский нож в кожаных ножнах. Перешёл по скрипучему мосту через Волхов, миновал сторожей у ворот и вышел за городские стены.

Сначала шёл Андрей по широким лугам, залитым солнечным светом. Там паслись коровы с бурыми и пёстрыми боками, лениво помахивая хвостами, отгоняя назойливых мух. Повсюду цвели ромашки – будто рассыпанные по траве белые звёздочки с жёлтыми сердцами, а среди них, как капли неба, синели васильки. Лёгкий ветерок колыхал траву, разносил медовый аромат цветущих трав, щекотал лицо и играл с прядями волос.

Потом потянулись берёзовые рощи – светлые, просторные, приветливые. Белые стволы в чёрную крапинку стройно высились вдоль тропы, а тонкая листва шелестела на ветру, словно перешёптывалась о чём-то своём. Солнечные зайчики прыгали по земле, пробиваясь сквозь ветви, а в вышине заливался песней жаворонок – так звонко, что сердце радовалось.

А дальше начался лес дремучий, новгородский – совсем иной, таинственный. Сосны-великаны тянулись до самого неба, их кора шершавая, в трещинах, пахла смолой. Ели стояли густые, тёмные, раскинув мохнатые лапы, будто стражи у входа в неведомые земли. Тропы здесь были звериные – едва заметные, петляющие между корявыми корнями и густыми кустами можжевельника. Воздух стал гуще, наполнился запахом хвои, прелой листвы и влажной земли. Где-то вдалеке ухала сова, а в чаще то и дело слышался шорох – то ли зверь пробежал, то ли ветер качнул ветку.

Шёл Андрей, любовался природой, да и не заметил, как заблудился. Огляделся – ни следа людского, ни голоса знакомого. Только птицы перекликаются да ветер в ветвях шепчет. Присел он на пенёк, задумался: «Куда же теперь идти? Как дорогу назад отыскать?»

И тут по низу леса, меж корней могучих елей, начал стелиться сиреневый туман. Он поднимался медленно, клубился, словно живое существо, окутывал стволы деревьев, прятал под собой мох и папоротники. Сперва Андрей подумал, что это просто утренняя дымка, но туман не рассеивался – он становился гуще, переливался неземным светом, будто сотканный из сумерек и звёздной пыли. Воздух наполнился тонким ароматом цветов и чего-то неуловимо волшебного, словно сама тишина зазвучала тихим перезвоном.

Андрей поднялся, заворожённый туманом, который обволакивал его, мягко касался лица, окутывал плечи, как лёгкая шаль. Всё вокруг изменилось: звуки леса стали глуше, очертания деревьев расплывались, а свет, пробивавшийся сквозь кроны, приобрёл мягкий, мерцающий оттенок. Казалось, сам воздух стал другим – более густым, насыщенным магией.

Когда туман начал рассеиваться, Андрей обнаружил, что стоит в совершенно иной части леса. Деревья здесь были выше и причудливее, их ветви сплетались над головой, образуя свод, сквозь который пробивались лучи странного, серебристого света. И тут сквозь густую хвою пробился необычный свет – не солнечный, а будто изнутри сияет, переливается всеми цветами радуги: то алым вспыхнет, то изумрудом заиграет, то лазурью засветится.

Знакомство с сокровенным зеркалом

Поднялся Андрей, пошёл на тот свет – и видит: посреди чащи, где даже звери редко ходят, стоит избушка на курьих ножках. Окна у неё не простые – зеркальные, отражают всё вокруг, да так ярко, что глаза слепит. А перед избушкой – чудо чудное: зеркало во весь рост, не деревянное, не стеклянное, а словно из лунного света сотканное. Сияет, переливается, будто живая вода. Его поверхность мерцает, будто в глубине таятся тысячи звёзд, а по краям вьются узоры, напоминающие ветви цветущей сирени. Андрей подошёл ближе, затаил дыхание – и понял, что это и есть то самое сокровенное зеркало, о котором ходили легенды.

Подошёл Андрей вплотную, заглянул в зеркальную гладь – и обмер. Не своё отражение увидел, а тени тёмные, страхи давние, мысли горькие, что в душе копились годами. «Что за диво? – прошептал Андрей. – Почто оно меня не узнаёт?»

И тут зеркало заговорило – не голосом человеческим, а словно шелестом листвы, звоном ручья, шёпотом ветра:

«Не диво я, добрый молодец, а зеркало души. Что в сердце носишь, то и показываю. Думаешь, что неудачник, – так и отражаюсь. Веришь, что всё получится, – и образ твой светлеет. Хочешь узнать правду о себе – загляни глубже, да не бойся того, что увидишь».

Замер Андрей, сердце в груди застучало чаще – будто птичка в клетке трепещет, хочет выпорхнуть, а в голове мысли вихрем закружились: «Что же оно покажет? А вдруг я и вправду не стою ни доброго слова, ни счастливого пути?». Хотел было отойти от зеркала волшебного, да ноги вдруг словно к земле приросли, не слушаются. Понял он: вот оно – испытание, которого так боялся да к которому так шёл долго. Шанс узнать, что же на самом деле таится в его душе, за пеленой страхов да сомнений…

Собрав всю свою волю в кулак, снова взглянул он в зеркальную гладь. И открылось ему зрелище дивное: не просто тени смутные, а целые картины из его жизни, увиденные сквозь призму страхов и сомнений.

Увидел он себя маленьким – стоит у широкого дубового стола в приделе Софийского собора, где шла учёба. В руках – берестяная грамота; буквы пляшут перед глазами, строки сливаются в неясную вязь. Начал читать – запнулся, перепутал слоги. А ребята, что сидели за такими же столами вдоль стен, сперва переглянулись, потом захихикали, а вскоре и вовсе разразились громким смехом. Кто-то крикнул: «Да он и азбуки не знает!», другой добавил: «В пастухи ему идти, а не в учёные!»

Щёки у Андрея вспыхнули, ладони стали влажными, а в груди – тесно, будто кто-то сдавил сердце холодной рукой. Опустил он глаза, сжал бересту так, что края затрещали, и подумал тогда с горькой уверенностью: «Я глупый. Никогда ничего не выучу. Всем смешно, а мне – позор…»

И вот – в зеркале та самая сцена. Но теперь, глядя со стороны, Андрей увидел то, чего не замечал тогда в детстве: вокруг него, словно чёрная паутина, растекался тусклый туман – это был его страх, его неуверенность, его вера в то, что он «не такой», «неспособный». Паутина оплетала душу, мешала дышать, заслоняла свет.

Но тут же, в глубине зеркала, проступил иной образ: учитель-священник, что сидел у окна, не смеялся и не ругал его. На столе перед ним лежали церы – вощёные дощечки для письма, – и раскрытая Псалтырь, по которой учили грамоте. Священник лишь слегка наклонил голову, посмотрел с тихим пониманием и едва заметно кивнул, будто говоря: «Попробуй ещё. Ты можешь. Не спеши, вспомни, как мы разбирали буквы вчера».

В тот миг Андрей словно снова услышал его спокойный голос:

– Читай не спеша. Вдохни глубоко, посмотри на строку, найди первую букву. Всё у тебя получится.

И в этот миг Андрей понял: то, что казалось ему раньше правдой («я глупый»), было лишь паутиной страха. А правда – вот она: он умел читать, он помнил буквы, он уже знал больше, чем думал. Просто страх затмил всё остальное.

– Неправда… – прошептал он, глядя на своё маленькое отражение. – Я не глупый. Я могу. Я буду учиться.

Потом мелькнуло другое видение – уже из тех времён, когда Андрей постигать отцовское ремесло. Стоит он в мастерской, у верстака, а перед ним – необработанная доска, гладкая и молчаливая, будто ждёт, какой след оставит на ней рука мастера. В руках – рубанок, тяжёлый, непривычный; пальцы сжимают его неуверенно.

Отец, Микула, стоит рядом – не помогает, не подсказывает, лишь наблюдает. Взгляд у него строгий, но не суровый: так смотрят, проверяя, готов ли ученик шагнуть дальше. Андрей глубоко вздыхает, проводит рубанком по доске – и сразу чувствует: не так. Инструмент идёт неровно, линия получается кривая. Он пробует снова – снова не то.

«Не справлюсь… – проносится в его голове. – Опозорюсь перед отцом. Он-то с детства дерево чувствует, а я… разве я смогу так же?»

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.