- -
- 100%
- +
Мой самый худший кошмар — это не прозвонивший с утра будильник. На всякий случай каждый вечер я завожу целых два будильника — вдруг один сломается?
Надо было заводить три…
Потому что сегодня утром оба будильника промолчали с поразительным единодушием. И вместо того, чтобы встать в шесть утра, я только проснулась в восемь.
Это просто кошмар. Катастрофа. Хуже не придумаешь.
Кто бы мог подумать, что спустя всего месяц после начала работы на новом месте я обзаведусь не только профессионально приклеенной к лицу вежливой улыбкой, но и самой настоящей паранойей? А всему виной он. Конечно, мой босс.
Честно, он хуже двух непрозвонивших с утра будильников. Хуже давки в метро. Хуже цунами. Я порой даже сомневаюсь, что он вообще человек. Люди такими не бывают!
Но давайте по порядку…
.
Что делают обычно после окончания школы? Конечно, поступают в институт. Но увы, я была лишена этой радости. Сразу после выпускных экзаменов у отца случился тяжелый инсульт, от которого он так и не смог оправиться. Мама была вынуждена уволиться с работы, чтобы сидеть с ним, а я, наоборот, пошла работать. Я планировала, что через годок-другой, когда папа более-менее придёт в себя и станет менее беспомощным, я смогу начать учиться, но… мама так переживала за него, что тоже заболела. У неё диагностировали рак лёгких.
В общем, институт мне светил примерно так же, как отдых на Мальдивах. Работа, работа, и ещё раз работа. У меня даже молодого человека не было. Нет, один был, но долго не продержался — рухнул под гнётом моего несовершенного мира.
Я не жалуюсь, нет. Я устроилась на хорошую работу в фармацевтическую компанию. Сначала была просто девочкой на побегушках, потом меня сделали секретарем отдела продаж, а затем — помощником начальника этого отдела. И платили очень щедро для обычного секретаря без образования. Но я действительно старалась, до безумия боясь потерять работу. И маме, и папе была периодически нужна дорогая терапия, на которую никто, кроме меня, зарабатывать не мог.
Так прошли четыре года. И денег всё больше и больше стало не хватать. Цены росли, зарплата не повышалась. Типичная ситуация в нашей стране. Я уже начинала паниковать, как вдруг услышала — генеральному директору нужен секретарь.
Про нашего генерального я слышала много «хорошего». Звали его Владлен Михайлович Разумовский, было ему лет тридцать с гаком, и характером он обладал отвратительным. Примерно как вкус у брюссельской капусты, если вы понимаете, о чём я.
Разумовский терпеть не мог, когда его называли Владленом или того хуже — Владленом Михайловичем — только Владом. Но это была одна из самых нормальных его причуд, как я позже узнала.
Когда я выяснила, что место секретаря генерального вакантно, то решила пойти на поводу у собственной жадности и отправилась в отдел кадров.
— Генеральному нужен секретарь? — сказала я, заходя туда и гордо выпячивая грудь. — Я готова.
Отдел кадров дружно меня пожалел. Я тогда подумала, это из-за характера Разумовского, но теперь понимаю — нет. Они просто абсолютно справедливо сочли меня обделённой мозгом от природы.
Но всё же позвонили генеральному и сообщили, что у них тут новый кандидат. «Ведите» — кратко произнесли в трубке, и я сглотнула. Как? Что?! Прям сейчас?!
— Сейчас, сейчас, — кивнула начальник отдела кадров и, покосившись на моё личное дело, добавила: — Ничего, Олеся, пять минут позора — и ты свободна.
Лучше бы она была права!
Кабинет Разумовского был на следующем этаже, и поднималась я туда на негнущихся ногах. За все четыре года я в его приёмной была только один раз, когда однажды меня попросили туда кофе занести — кончился. А уж в кабинете генерального я вообще не была. И даже не мечтала.
Приёмная показалась мне огромной. Два здоровенных белых дивана, белые же ковры — господи, по ним же ходить страшно! — и секретарская стойка. И всё такое стерильное, как в больнице. Или в морге.
— Заходите, — кивнула мне девушка, сидящая за стойкой. Кажется, она была временным секретарём Разумовского.
Я попыталась улыбнуться, но не смогла, поэтому решила держать лицо кирпичом. Лучше так, чем с перекошенной физиономией. Толкнула дверь, сделала несколько шагов, запнулась о ковёр — снова белый! — и чуть не грохнулась лбом об пол. Почти чудом удержалась на ногах и, выпрямившись, застыла, уставившись на Разумовского.
В таких мужчин влюбляются женщины, да. И я в тот момент почти в него влюбилась. Широкие плечи, идеальный тёмный костюм, светлая рубашка, серый галстук. Короткие почти чёрные волосы, и глаза такие же — как ночное небо. Только без звёзд. Звёзды у меня в глазах закружились, когда я на него посмотрела.
Красавец. Хоть женись. Тьфу, то есть замуж выходи.
А потом он открыл рот, заставив меня пожалеть обо всём на свете. Даже о том, что я на этот самый свет родилась.
— Вы мне не подходите, — процедил и наклонил голову, возвращаясь к чтению каких-то важных документов.
Надо было разворачиваться и бежать, крестясь и обливаясь святой водой. Но… черт меня дернул брякнуть:
— Это почему?
Разумовский поднял на меня тёмные глаза. Оглядел всю, будто бы раздев. Кажется, я покраснела.
— Вам озвучивать все причины, или достаточно будет одной? — спросил с лёгкой насмешкой.
— Все, — сказала я, а потом добавила: — Это повод поработать над собой.
— Ладно. — Он пожал плечами. — Тогда начнём сверху вниз. Во-первых, у вас ужасная причёска. Во-вторых, вы носите очки. В-третьих, вы кошмарно одеваетесь. В-четвёртых, у вас неподходящая фигура. Всё это создаёт неэстетичный вид.
И опять чёрт меня дёрнул воскликнуть:
— Эстетичный вид — единственное, что вас волнует в кандидате на эту должность?! А мозги совсем не требуются?!
Разумовский прищурился, разглядывая меня.
— Надо быть последовательным. Сначала внешность, потом мозги.
Конечно, он был прав. Но я возразила:
— Последовательность — это хорошо, но должны быть приоритеты. Что важнее-то — внешность или мозги?
— Равноценно.
Я даже руками всплеснула.
— Причёску я изменю, очки уберу, одеваться буду классически — чёрная юбка, белая блузка. Фигура, конечно, не модельная, но ведь это дело вкуса! Зато у меня есть мозги. Сколько у вас уже кандидаток перебывало? Пять, десять?..
— Восемнадцать, — уточнил Разумовский. Он всегда был очень точен.
— Ну вот видите! И все были красивые. А с мозгами были?
— Не было.
— Вот! Правильно расставленные приоритеты творят чудеса. Возьмите меня. Может, я не очень красивая, зато с мозгами.
Сейчас я бы уже поспорила с этим утверждением…
Генеральный задумался. Оглядел меня ещё раз с ног до головы. Я постаралась посильнее выпятить грудь и как можно сильнее втянуть живот. Чтобы он видел, как я уже стараюсь работать над своим эстетичным видом.
Разумовский хмыкнул и провозгласил то, что стало моим приговором:
— Я вас беру. Но с условиями. Во-первых, секретарь должен приходить раньше начальника и уходить позже. Прихожу я в девять, значит, вы должны быть на работе раньше. Лучше — в восемь.
Я глубокомысленно кивнула. Хоть в шесть. Любой каприз за ваши деньги.
— Во-вторых, секретарь должен уходить позже начальника. Ухожу я… как придётся. Иногда в четыре, а иногда и в десять вечера. То есть график ненормированный. Вы к этому готовы?
— Готова! — Чуть честь не отдала… Вот уж точно — генеральный. Генерал хренов!
— В-третьих, вы должны выглядеть прилично. У вас с внешностью и так проблемы, поэтому следите за собой. Не обязательно белый верх и черный низ, просто одевайтесь нормально. И никаких джинсов.
Эх, джинсики мои, родимые. Я буду по вам скучать.
— В-четвертых, утром по приезду я всегда пью кофе. Чёрный, без сахара, одну чашку. — Меня передёрнуло. — Запомните. В двенадцать — чай. С двух до половины третьего у меня обед. Обед привозят в офис, сразу проносите ко мне в кабинет. Вы тоже можете обедать в это время, телефон переключайте на секретаря коммерческого директора, у нас с ней договоренность. Она переключает свой телефон на наш с часа до половины второго. Запомните.
Да запомнила я, запомнила. Что тут запоминать-то… Тоже мне, бином Ньютона.
— В-пятых. Я терпеть не могу ошибки. Любые ошибки — орфографические, пунктуационные, ошибки в цифрах или расчётах… Будете ошибаться — уволю. Это понятно?
Конечно. Что тут может быть непонятного! Кажется, я буду работать у чудовища. Только чудовище может считать, что люди не ошибаются. И не ошибаться самому.
— И наконец, в-шестых. Никаких личных дел во время работы. Телефонные звонки, социальные сети, скайп — ничего. Поняли меня?
А вот это плохо. Я периодически звонила маме, узнавала, как у них дела, как они себя чувствуют, что делают.
Ну ничего. Прорвёмся.
— Вопросы есть?
— Да, — я ещё сильнее выпятила грудь. — В туалет можно выходить?
Губы Разумовского чуть дрогнули.
— Можно. Но не засиживайтесь.
2
Вот так и начался мой персональный кошмар. Знаете песенку про «вместо сердца пламенный мотор»? Вот это про Разумовского. У него вообще пламенный мотор вместо всего организма.
Я постоянно принимала звонки, носилась по его поручениям, как бешеный заяц. На работу он приходил не в девять, а чаще всего половина девятого, и сразу начинал меня мучить. То кофе слишком кислый, то монитор не блестит, то ручки у него кончились, то кондиционер сломался, то просто жизнь не удалась. Я старательно улыбалась и кивала — только бы не уволил.
Внешностью я по-прежнему не выделялась, но он, кажется, смирился. В школе меня дразнили Карлсоном за пухлый вид и комбинезончики. Комбинезончики ушли в прошлое, пухлый вид остался. Рост у меня низкий, грудь и бедра — крутые, но талия есть, хоть и не сказать, чтобы очень тонкая. Сантиметров восемьдесят. Много? Ну так и грудь сто десять. Я считаю, это хорошо. Вот когда параметры сто тридцать-сто сорок-сто пятьдесят — вот это уже печально. Но и то — жить можно. Как говорил мой любимый Карлсон — дело-то житейское.
Но я отвлеклась. Волосы у меня каштановые, густые, до лопаток. В тот день, когда я впервые попала к Разумовскому, они просто были не очень чистые. А так, если помыть, расчесать да косу заплести — загляденье.
Кожа у меня белая, и не загорает никогда нормально, обгорает только. Особенно нос. А глаза обычные, среднестатистические — серо-голубые.
В общем, зря он так. Нет у меня проблем с внешностью. Недоразумения есть, а проблем — нет!
А вот у Разумовского проблемы были. Но не с внешностью. С характером! Как так можно жить, не знаю. Не улыбнётся, не пошутит. Одна работа на уме. Да ещё и кофе пьёт — чёрный и без сахара… Хорошо хоть обедает нормально. Раз обедает — значит, живой. Был бы робот — не обедал. Ну, наверное. Я же с роботами не знакома… Есть ведь куклы, которых кормить можно?
Больше всего Разумовский не любил, когда я опаздывала. Хотя как, опаздывала… Я приходила за десять минут до его приезда и просто ещё не успевала ни в туалет сбегать, ни толком отдышаться. Ему не нравилось. Он поджимал губы и смотрел на меня очень недовольным взглядом — противным, но хотя бы похожим на человеческий, а не на взгляд робота с пламенным мотором вместо сердца.
Но в целом я к нему привыкла, как привыкаешь к соседям с постоянно гавкающей собакой или к шуму скоростной магистрали. Раздражает, но куда деваться?
.
Примерно через две недели после начала работы Разумовский меня особенно впечатлил. Я, конечно, с первого дня поняла, что вместо генерального у нас чудовище, но не представляла, насколько.
К боссу приехала делегация иностранных партнеров. Немцы, китайцы, американцы… Куча народу. Все они потащились в переговорную и стали заказывать себе различные напитки, кофе и чай. Записав все пожелания в блокнотик и вежливо улыбнувшись, я подошла к Разумовскому и тихо сказала:
— Прощу прощения, но одна я не справлюсь с таким количеством напитков… Могу я позвать пару девушек себе в помощь?
Босс милостиво кивнул.
Помочь мне разносить дорогущие чашки на блюдечках вызвались секретарь коммерческого директора и молодая длинноногая девушка из бухгалтерии. Я готовила кофе и чай как заведённая, а они с любезными улыбками должны были доставлять их по адресу.
Минут десять всё было в порядке, а потом из переговорной послышался звон, чей-то вскрик, и спокойный голос Разумовского:
— Ты уволена.
Я застыла, не дыша и не решаясь положить на блюдечко второй кусок сахара. Секундой спустя из переговорной выскочила длинноногая Катя вся в слезах, следом за ней вышла Алла Михайловна — секретарь коммерческого директора.
— Чего случилось-то? — прошептала я, косясь на переговорную — там возобновился диалог, как будто ничего не произошло.
Алла Михайловна вздохнула и ответила, неловко похлопывая по спине рыдающую Катю.
— Да она кофе разлила. Вот Влад и рассердился.
У меня даже в глазах потемнело. Кофе разлила?! Вот же ерунда! В конце концов, она не профессиональная официантка!
Только я открыла рот, чтобы выразить своё возмущение, как из переговорной раздался громкий голос босса:
— Олеся, вы там заснули? Мы ждём!
Возмущённо затрепетав ноздрями, я тоже похлопала по спине Катю, подхватила чашку с кофе и направилась в нашу общую пыточную. И не забыла наклеить на лицо положенную улыбку.
Никаких ошибок, Олеся! Никаких слабостей! Никакого разлитого кофе!
Улыбаемся и машем… то есть, подаём.
.
Именно поэтому сегодня утром я была в особенной панике. Из-за непрозвонивших будильников я катастрофически опаздывала на работу. Бежала по эскалатору и молилась: только бы не уволил, только бы не уволил… В конце концов, всего один раз!
Ага, ну да… Как говорил герой Анатолия Папанова: «Достаточно одной таблэтки». Не знаю, кому как, а Разумовскому точно достаточно!
Девять тридцать. Кошмар.
Конечно, почти никого в офисе ещё нет, все нормальные люди начинают работать с десяти. Даже те, которые с девяти, всё равно приходят в десять. Но то — нормальные люди. А то — Разумовский. Как к нему можно применять понятие «нормальный», если я не уверена, что он в принципе человек?
Господи, а давай он сегодня заболеет. Простуда, грипп, отравление, сломанная нога… Что угодно. Да-да, я знаю, я плохая девочка. С чего мне быть хорошей? Мне даже молоко за вредность не дают!
Но увы — роботы не болеют. И Разумовский, как образцово-показательный их представитель, стоял возле моей секретарской стойки и сам — сам, блин!!!! — наливал себе кофе.
Я чуть не разрыдалась.
Когда я вошла, он обернулся и выразительно посмотрел на часы над моей головой.
— Простите, пожалуйста, — сказала я почти искренне. — Опоздала. Больше не повторится.
Он сделал глоток кофе, глядя на меня ещё выразительнее, чем на часы.
— Честное слово, — произнесла я проникновенно и улыбнулась. — Понимаете, у меня будильник не прозвонил…
— Ставьте два, — справедливо заметил Разумовский.
— Я и ставлю! — возмутилась я. — Но они оба не прозвонили… Батарейки, что ли, сели…
— В обоих? — Голос был полон скептицизма.
— Да! — кивнула я. — Такое вот совпадение!
Он прищурился, поставил кофе на стойку, подошёл близко-близко, почти вплотную. Это… чего он такое собирается делать?! Нависает надо мной тёмной громадиной, я уже боюсь. Мамочки! Спасите!!! Убивают!
— Дыхните-ка, — сказал вдруг Разумовский. Чего-чего?..
— Вы с ума сошли, — обиделась я. — Я не пью!
— Совсем не пьёте? — спросил серьёзно, и я по обыкновению выпятила грудь.
— Совсем! — решила уточнить: — Только кефир!
И тут он вдруг улыбнулся. Ой-ой, лучше бы он этого не делал… Я ведь так и растаять могу. И растекусь тут лужицей, потом ковёр будет не отчистить.
— Ну ладно, — сказал Разумовский, продолжая улыбаться, а я в это время продолжала млеть. — Тогда сделайте-ка мне кофе.
— Вы же сами себе уже сделали! — Умиление не помешало мне искренне возмутиться просьбой.
— Сделал, — кивнул босс. — Только вот это совсем не кофе.
— Как это? — удивилась я. — А что же тогда?
— Ну… моя мама называет подобную бурду гуталином с ароматом кофе.
О. У него есть мама.
— Как по мне, вы подобную бурду пьёте каждое утро, — заявила я и на всякий случай уточнила: — Извините.
У Разумовского слегка округлились глаза.
— Возможно, Олеся, возможно. Вот только у вас эта бурда получается гораздо вкуснее. Так что сделайте мне её, пожалуйста. А потом приступайте к своим обязанностям.
Дождавшись моего кивка, начальник величественно удалился в свой кабинет. А я ради интереса попробовала его кофе…
Не знаю, как у него получилось сварить в кофемашине не кофе, а нечто, напоминающее рвотную микстуру, но я даже обрадовалась. Этот человек не идеален!
Может, он всё-таки человек? А?
.
В обед босс удивил меня ещё сильнее. Впервые за месяц он не заперся в кабинете, пожирая принесённый обед для элитных желудков, а выглянул и сказал:
— Олеся, зайдите.
Я непроизвольно напряглась. Босс, зовущий в свой кабинет во время обеда — это не к добру. В лучшем случае к дождю, а в худшем… Что могло случиться, что он меня позвал работать во время законного обеда?
Ладно, чего гадать — сейчас узнаем.
Я зашла. На белом ковре стоял белый журнальный столик, и на этом столике лежали две большие чёрные коробки с обедами. На диване — конечно, на белом! — сидел Разумовский в своём чёрном костюме и глядел на меня, как ещё на одно блюдо в его сегодняшнем обеденном рационе.
— Я вас слушаю. — Я застыла на ковре, не решаясь пройти дальше.
— Садитесь, Олеся, — босс кивнул на диван. Я моргнула.
— В каком смысле? — произнесла с подозрением, и он опять улыбнулся. Второй раз за день! Не к добру это. Чую своей попой пятидесятого размера — не к добру.
— А тут могут быть два смысла? Просто садитесь.
— На диван? — уточнила я.
— Конечно.
Я всё же села и подозрительно оглядела Разумовского. Вроде всё на месте, внешне это он. Но его явно подменили. Скорее всего, это какая-то другая модель робота. Или, может, апгрейдили? Поставили галочку в пункте «человечность».
— Ешьте.
Я захлопала глазами.
— Чего есть?
— Обед.
— Зачем?
Он на секунду задумался.
— Олеся, вы никогда не обедаете. Так нельзя.
— Но вы сами сказали, что мне нужно похудеть, — возмутилась я. — Я поэтому пью только чай. Или кефир.
— Я сказал? — Разумовский нахмурился. — Когда?
— Когда на работу меня принимали.
Он нахмурился сильнее, оглядел меня с ног до головы так, что жарко стало. Надеюсь, диван подо мной не расплавится… Всё же диван генерального, дорогой наверняка — не должен…
— Не помню, чтобы я говорил подобное.
Вот так всегда. Эх, мужики. Сначала ляпнут, а мы потом ночами не спим, не едим, переживаем. А они не помнят.
— Вы говорили, что у меня проблемы с внешностью. Я просто сделала вывод.
Несколько секунд он молчал, продолжая меня разглядывать.
— Не помню. Но раз вы запомнили, значит, я это действительно говорил. Беру свои слова обратно.
Остановите планету, я сойду.
Я даже всё чувство юмора вдруг растеряла. Чего это босс? Белены объелся? Или сегодня на обед суп с наркотиками? В кабинет позвал, обед предложил, слова назад взял. Что дальше? С ложечки будет кормить?
Эй, вы! Инопланетяне! Или откуда Разумовский там родом? Верните мне моего босса!
— Ладно, — я кашлянула. — Извините, я пойду, у меня там…
— Сидеть!
Ух, как рявкнул. Я аж подпрыгнула.
— Олеся, — продолжил он уже спокойно. — Почему вы никогда не называете меня по имени?
Вот тут я на самом деле смутилась. Ну ёлы-палы, он заметил. Да, это мой маленький пунктик. Не могу я. Разумовский — и вдруг «Влад». Не привыкла я к подобной фамильярности по отношению к начальству… Поэтому и не называла его никак. «Здравствуйте-до свиданья-хотите кофе?» Тут имя совсем не обязательно, главное — улыбаться и быть вежливой. А это я всегда умела.
— Э-э-э… — протянула я. — Понимаете…
Разумовский смотрел на меня, явно ожидая объяснений. Правдоподобных. Не правдивых, нет, но хотя бы правдоподобных. А их у меня не было!
— Э-э-э…
— Ну-у-у? — передразнил он меня, и я окончательно зависла.
Разумовский. Меня. Передразнил.
Может, я сплю? Да, наверное.
Я ущипнула саму себя. Чёрт, больно!!
— Олеся, что вы делаете? — Голос босса был полон искреннего изумления.
— Следственный эксперимент, — пробурчала я.
— Да? И в чём же он состоял?
— Я хотела проверить, сплю я или нет.
И тут он заржал. Нет, на самом деле, конечно, он не ржал, просто смеялся. Но это был первый раз, когда он смеялся!
— Ладно, — сказал Разумовский, отсмеявшись. — Потом ответите, когда придумаете ответ. А сейчас ешьте, пожалуйста.
— Это обязательно? — уточнила я жалобно, и он кивнул.
— Ешьте, а то уволю.
Я тут же схватила коробку и стала есть.
На фигуру мне давно было плевать. Тем более, что мне никакие диеты толком не помогали — минус пять килограмм максимум, а потом ступор. Увы — с организмом не поспоришь. Можно было дополнить диету физкультурой, но… попробуйте заниматься ей, работая с восьми утра до девяти вечера почти каждый день. Это просто нереально. Лучше застрелиться.
Так что единственное, что меня волновало — это угроза увольнения. Потерять работу я не могла. Поэтому если Разумовский захочет — я у него с рук есть буду, только бы не уволил.
Он удовлетворенно хмыкнул и взял в руки свою коробку, открыл и тоже принялся за обед. А когда закончил, сказал:
— Можете идти работать. Завтра в то же время приходите на обед.
Я осторожно уточнила:
— Зачем?
Разумовский пожал плечами.
— Я так хочу.
Да уж. Железный аргумент.
3
С этого дня мы и стали обедать вместе. Иногда молча, иногда он что-нибудь у меня спрашивал и периодически ржал над ответами. Да, я знала, что забавная. Иначе ко мне никто и никогда не относился, кроме родителей. Но как можно быть иной при моей внешности и с моим образом жизни? Если бы не чувство юмора, я бы просто не выдержала.
Боль — она не всегда выходит со слезами, иногда она вырывается наружу вместе со смехом. Но вряд ли хоть кто-то из окружающих это понимал.
Примерно через неделю после начала совместных обедов Разумовский вдруг спросил:
— Ну что, вы уже придумали ответ?
— Нет, я уже забыла вопрос, — сказала я, и он засмеялся. — А что вы спрашивали?
— Почему вы не называете меня по имени.
Вот зараза. И далось ему это имя.
— Просто так.
Это был единственно возможный ответ. Но если бы я знала…
— Ах, ну раз просто так… Тогда просто так назовите меня Владом.
Мама дорогая.
— Вы шутите?
— Почему же? — он явно издевался. — Разве я многого прошу? Это всего лишь моё имя. Вас зовут Олеся, а меня — Влад.
— Владлен вас зовут, — съязвила я от смущения.
Он закатил глаза.
— Да, всё собираюсь паспорт поменять… Но это уже детали. Назовите меня по имени.
Я молчала. Язык не поворачивался. Он объявил боссу бойкот.
— Уволю! — пригрозил Разумовский, и я моментально рявкнула:
— Влад!
— Ай! — генеральный подпрыгнул и затряс головой. — Да что ж так громко-то! Потише нельзя?