- -
- 100%
- +
Кира сидела в беседке и угрюмо смотрела на сад, полный цветов, в том числе насыщенно-алых роз, которые умудрялись цвести почти круглый год, начиная с весны, заканчивая поздней осенью. Каким образом получается превращать обычные растения в такое великолепие у её матери, глупейшей из куриц, Кира не имела понятия, да и не хотела просвещаться. Её всегда раздражали эти бесконечные цветочки повсюду — и в саду, и в доме на подоконниках, а уж мамина любимая зимняя оранжерея вообще бесконечно бесила. Мать проводила там целую кучу времени, пересаживая цветы и поливая их, и Кира не понимала, зачем она всё это делает, если можно поручить подобное садовнику? Глупости какие-то бесполезные…
— Ты звала? — раздался весёлый голос позади, и Кира обернулась. К беседке шёл Артём Родин — её однокурсник. — Чего здесь-то встретиться решила? Холодно же сидеть. Не лето.
— Да, не май месяц, — съязвила Кира, скрестив руки на груди. — Поговорить надо спокойно, и чтобы никто не слышал. Давай, иди сюда.
— Иду, — фыркнул Артём и запрыгнул в беседку, проигнорировав ступеньки. Сел рядом, не глядя на Киру, и обвёл глазами сад. — Круто у тебя мама всё-таки с цветами управляется. Мой отец несколько раз уже садовников менял, но ни у кого так не получается.
Кира покосилась на пышные алые розы, окружавшие беседку, — сейчас, в осенних сентябрьских сумерках, они казались капельками крови, застывшими среди зелени сада, — и презрительно усмехнулась.
— Нашёл чем восхищаться — какими-то цветочками!
Артём с иронией покосился на Киру и поинтересовался:
— Так чего ты звала-то?
— Помощь нужна, — буркнула девушка, поджав губы. — С Федей.
— С Клочковым? — Артём развеселился. — Я-то чем тебе с ним могу помочь, конфетка? Держать, что ли, пока ты будешь его насиловать? Я тебя разочарую, но этот номер не пройдёт — Федька с десяти лет боксом занимается.
— Дурак! — зашипела Кира, и Артём засмеялся. — Олю Зимину знаешь? Она всё время за ним таскается, как собачонка на поводке. Надоела мне, дура влюблённая. Вообще гордости нет никакой!
— То есть когда ты за парнем с первого курса таскаешься — это нормально и гордость есть, а когда другая девушка — так сразу нет гордости? — насмешливо проговорил Артём, и Кира сжала кулаки.
Ух, она бы ему дала сейчас в глаз! Но нет, нельзя. Потому что только Артём Родин мог ей помочь. Только он. Больше никого с подобным уровнем беспринципности Кира не знала.
— Короче, — прошипела она, поворачиваясь к парню лицом, — ты поможешь или нет? Мне нужно, чтобы Олька Зимина от Феди моего отстала.
— Он не твой, прошу заметить, — усмехнулся Родин, и Кира едва не зарычала.
— Мой! Я решила, что мой, — значит, мой. А ты отвадь Ольку. Очаруй её, пусть в тебя влюбится и за тобой таскается.
— И на кой хрен мне это надо? — иронично протянул Артём, наклоняя голову и рассматривая Киру ярко-синими наглыми глазами. — Мне-то что за это будет?
— Назови цену, — воинственно подняла брови Кира. — Что хочешь за услугу?
Родин молчал, прищурившись, и разглядывал девушку. Нехорошо так разглядывал — словно раздевая. Провёл взглядом сверху вниз, задержавшись на груди, обтянутой шерстяным платьем белого цвета, и в его глазах постепенно начинал проявляться блеск, казавшийся Кире зловещим.
— Два условия, Ахматова, — протянул он, подаваясь ближе и многозначительно ухмыляясь. — Во-первых, пока я буду обрабатывать Зимину, мне нужно спускать пар на нормальной тёлке. Зимина мне не по вкусу. Я хочу тебя. Будешь давать мне, где захочу и когда захочу, — окей, тогда по рукам.
Кира облизнула губы. Что ж, не самое неприятное условие.
— Договорились.
— Это ещё не всё, как ты понимаешь. Второе условие — хочу твою тачку. Нравится она мне.
— Ты совсем офигел, Родин? — взвилась Кира и хлопнула его ладонью по груди. — Что я отцу-то скажу?
— То и скажешь, — пожал плечами Артём, насмешливо глядя на девушку. — Что проспорила. Давай, решай быстрее, Ахматова. Холодно тут сидеть. И вообще скоро уже гости приедут, в том числе и Федя с Олей. Они же вместе приедут, да?
Кира вздохнула, пытаясь успокоиться. Гад, какой же Артём гад и сволочь! Но обаятельный. Зимина точно не устоит.
— Ладно. Я согласна на оба условия.
— Тогда надо скрепить сделку, — довольно улыбнулся Родин и тут же откинулся назад на скамейку, похлопав себя рукой по паху. — Давай, начинай. Заценю, как ты умеешь работать ртом. А то вдруг я продешевил?
Кира вполголоса выругалась, но послушно потянула вниз язычок молнии на его брюках…
1
За два часа до этого…
Оля
— Ты уверен, что мне стоит туда идти? — с сомнением протянула Оля, одновременно с разговором по телефону вглядываясь в недра своего шкафа. — Кира меня не жалует.
— Конечно уверен! — решительно заявил Федя, и Оля мягко улыбнулась. Клочков абсолютно не замечал ревности Киры Ахматовой, которая увивалась за ним с середины первого курса. Он вообще с некоторых пор не замечал интереса девушек и никому не отвечал взаимностью. — Она сама сказала: приглашает всех однокурсников на вечеринку в честь начала третьего курса. Всех — значит, всех!
— Федя…
— Оля! — рыкнул Клочков. — Я без тебя не пойду, учти. Мне безумно интересно посмотреть, конечно, как живёт эта фифа. Но без тебя — нет!
— И зачем тебе я? — поинтересовалась Оля с той же мягкой улыбкой и, закрыв глаза, постучала лбом по дверце шкафа. Как было бы замечательно услышать хотя бы раз в жизни: «Затем что я тебя люблю», — но нет, на такое глупо надеяться. Если Федя сможет кого-нибудь полюбить, то точно не её. Оля — лучшая подружка, дорогой товарищ, почти родная сестра… но не любимая девушка.
— Я без тебя чувствую себя лишним, — негромко признался Клочков. — Особенно рядом с нашей «золотой молодёжью». У Киры один телефон стоит в два раза больше, чем зарплата моей матери за полгода. А может, и за год.
— Я не настолько хорошо разбираюсь в телефонах, но, думаю, ты прав, — засмеялась Оля, открывая глаза. — Как она, кстати?
— Мама? Хорошо. Не пьёт четвёртый месяц. Это, конечно, не показатель, но…
— Да, — вздохнула Оля. — Лучше, чем раньше.
Мама Феди уходила в запой несколько раз в год, поэтому Оля её не слишком жаловала. Но и не критиковала — знала, что Клочков любит мать, несмотря ни на что. В прошлом году он, учась в институте на дневном отделении, подрабатывал, чтобы накопить ей на реабилитацию — и вроде бы помогло. Но ни Федя, ни Оля не обольщались — зная характер Нины Викторовны, они предполагали, что со временем женщина всё равно сорвётся.
— Ну, так что? Ты пойдёшь?
— Федя…
— Оля! — он грозно, но шутливо повысил голос. — Выбирай: или едем, или плюём на эту встречу и идём в кино.
Оля лучше бы сходила в кино, но она отлично понимала: раз Федя уговаривает, значит, ему больше хочется попасть в загородный дом Ахматовой. Говорят, у неё там открытый бассейн с подогревом… Не зря же Кира говорила, что можно взять с собой купальник? Но Оля, конечно, ничего подобного брать не будет. Не та у неё фигура.
— Мне нечего надеть.
— Да перестань! — Клочков расфырчался, как кот, которому под нос сунули лимон. — Я пойду в том же, в чём в универ хожу. Дресс-код никто не объявлял, да и нет у меня ни фига. Выпускной костюм вот был, но его моль сожрала. Спасибо маме, она его зачем-то в свой шкаф повесила, а я и не заметил.
— Федя! — засмеялась Оля: знала, что он нарочно её смешит. — Это мальчики могут являться в дом к богатой однокурснице в джинсах и свитере, а девочкам надо принаряжаться. Индекс тщеславия!
— Ах, вот оно что… — голос Феди зазвенел от смеха. — Тогда я сейчас приду.
— В смысле?
— Наряжать тебя приду! Как ёлку новогоднюю.
— Тогда уж лучше как Снегурочку…
Они хором расхохотались — вспомнили, как в прошлом году подрабатывали как раз Дедом Морозом и Снегурочкой во время новогодних каникул. Ходили по квартирам поздравлять ребятишек. Олина мама — аниматор, помогла устроиться. Неплохо заработали, и Оля хотела отдать все деньги Феде, но он не взял.
— Оль, ну? Решайся!
Она вздохнула. Знала ведь, что всё равно согласится — не умела отказывать Феде ни в чём, — зачем только упрямилась…
— Хорошо. Поехали…
— Отлично! — возликовал Клочков. — Тогда я зайду за тобой через час, ладно? Ты успеешь собраться?
— Ну, я же не Кира Ахматова, — улыбнулась Оля. — Конечно, успею.
2
Федя
До дома Оли идти было не дольше пяти минут, но Феде обычно хватало и трёх — он всегда быстро ходил. А иногда даже бежал, стремясь поскорее прийти в квартиру к Оле, где ему было гораздо уютнее, чем у себя дома. Особенно если мать приводила друзей-собутыльников, выкинуть которых можно было только с дракой, но Клочков избегал конфликтов. Собутыльники его матери были мягкими, как капитошки, бороться с такими — словно бить лежачего. Да и смысл? Только ссориться с мамой. Она всё равно приведёт кого-то на следующий день, а потом будет лежать на диване и храпеть на всю квартиру.
От вечных попоек матери Федя сбегал к Оле. Это началось в одиннадцатом классе, когда…
Хотя лучше не вспоминать. Не сейчас. Вспоминать — значит, портить себе настроение, а оно сегодня понадобится.
Под ноги Феде упал абсолютно жёлтый кленовый лист — один из первых, почувствовавших, что лето закончилось и сентябрь близится к середине. Клочков наклонился и взял его в руку. Светло-жёлтый, плотный, с мягкой и чуть прохладной поверхностью, он отчего-то напомнил Феде Олю. Отчего парень и сам не мог понять…
Бросив лист обратно на асфальт, Федя продолжил путь. Зашёл в подъезд, набрав код почти не глядя, поднялся на четвёртый этаж, не воспользовавшись лифтом, и позвонил в квартиру Зиминых.
Открыла Мария Александровна — мама Оли.
— Здравствуй, Федя, — радушно сказала она, распахивая дверь. — Проходи. Оля сказала, что вы собираетесь за город, к какой-то вашей однокурснице. Надеюсь, ночевать не останетесь?
— Ну, я не останусь, а насчёт Оли не знаю… — пошутил Федя, и Мария Александровна погрозила ему пальцем.
— Ты мне это брось! Чтобы привёз её обратно не позднее полуночи.
— Иначе карета превратится в тыкву?
— Не карета, а твоя голова, — крикнул с кухни Леонид Аркадьевич, Олин папа, и Федя засмеялся.
Олины родители понравились ему с первого дня близкого знакомства. Федя даже по-белому завидовал подруге, что у неё такая замечательная семья. Мама работала аниматором на детских праздниках, папа — учитель рисования в ближайшей художественной школе. Никто не пил, причём даже по праздникам, что казалось Феде вершиной семейного счастья. Половина его детства прошла в попытках привести в чувство мать, а вторая половина — в уборке квартиры после очередной попойки.
— Обещаю, не позже полуночи! — Федя поднял руки, и тут Мария Александровна спросила:
— Обедать будешь?
Клочков задумался. Время было уже обеденное, даже послеобеденное, но он не обедал — холодильник дома был почти девственно пуст: они с мамой вчера, в пятницу, доели то, что она готовила на неделю, а новое ещё не появилось. И сегодня не появится, потому что мама ушла на работу. Она трудилась санитаркой в больнице, и её рабочий день составлял сутки, поэтому раньше завтрашнего утра Федя маму домой не ждал.
— Я бы поел, тёть Маш…
— Отлично, тогда иди на кухню к Лёне. Он как раз тебе картошки с котлетами оставил. Оля же сказала, что ты зайдёшь…
Клочков слегка смутился: ему было неловко объедать небогатых родителей Оли, но он знал, что отказываться бесполезно и даже вредно — обидятся. Поэтому покорно сел за стол рядом с Леонидом Аркадьевичем и начал с аппетитом уничтожать картофельное пюре с котлетами.
Оля была похожа на обоих родителей, но всё же на маму чуть сильнее — Мария Александровна тоже была небольшой и пухленькой, со светлыми густыми волосами и крупной грудью. Хотя черты лица у Оли были скорее от Леонида Аркадьевича — более мягкие. И глаза его — ярко-голубые, а не серые, как у мамы.
Оля пришла на кухню через несколько минут, когда Федя уже почти уничтожил свой обед, и приветливо улыбнулась.
— Всё, я готова. Нормально выгляжу?
Клочков не сразу справился с мыслями. Повезло, что он в это время как раз жевал — можно было легко оправдать затянувшуюся паузу, старательно работая челюстями. А потом ещё и воды выпить…
Оля была в платье. В нежно-голубом платье с юбкой чуть ниже колен и небольшим каплеобразным вырезом на груди, в котором немного виднелась её пышная грудь.
— Здорово, — старательно улыбнулся Федя, стараясь слишком уж не нырять взглядом в вырез. Вот ведь хитро придумано! Всё закрыто, и плечи, и рукава длинные. Только «капелька» на груди… — Я тебя в последний раз в платье видел на выпускном вечере.
— Я в этом платье ходила в прошлом году на день рождения к маминой сестре, — сказала Оля с мягкой улыбкой. — Решила, что сегодня тоже пригодится.
— Это правильно, — кивнула Мария Александровна, с удовольствием рассматривая преобразившуюся дочь. — Оль, может, тебе причёску сделать? А то эта косичка… И накраситься?
— Не надо, — покачала головой девушка. — Мне тогда совсем некомфортно будет. Хорошего понемножку. Сейчас Федя доест, и пойдём.
— Я доел, — кивнул Клочков и вскочил с табуретки. — Готов.
— Может, вам такси заказать? — предложил Леонид Аркадьевич. — С комфортом доедете. Всё лучше, чем в электричке.
— Не надо, — быстро сказала Оля. — Меня в машине только мутить будет, приеду вся зелёная. Так справимся.
— Ну, как хотите, — махнул рукой Зимин-старший.
Федя промолчал: он отлично знал, что Олю уже пару лет как почти перестало тошнить в автомобилях. Но она всегда использовала эту отговорку, зная, что Федя не позволит платить за себя её родителям. А у самого Клочкова денег на такси не водилось.
Он был бесконечно благодарен Оле за её деликатность. И вообще считал её лучшим человеком на свете.
Самым лучшим.
По правде говоря, Федя думал, что не годится Оле даже в подмётки…
3
Оля
Выйдя на улицу, Оля зябко поёжилась, переступив с ноги на ногу. Она настолько редко ходила в платьях или юбках, что каждый раз, надевая то или другое, сразу начинала мёрзнуть. Даже летом в жару ей было не по себе, что уж говорить про осень. Тем более что накануне началось похолодание — того и гляди пар изо рта пойдёт.
Федя покосился на неё, вздохнул и пробормотал:
— Может, всё-таки такси?..
— Не выдумывай, — мотнула головой Оля. — Сейчас в автобус сядем, потом в электричку, везде тепло.
— Ещё от станции до дома Киры идти.
— Всего минут десять, я по карте смотрела. Ерунда.
Они зашагали к остановке, и Федя тут же непроизвольно взял Олю за руку. Девушка на мгновение прикрыла глаза, наслаждаясь этим прикосновением и пожимая ладонь Феди в ответ. Она знала, что ничего особенного в таком поведении Феди нет и для Клочкова это ровным счётом ничего не значит — он делал так последние три года, с тех пор, как они подружились, спаянные общим горем. Для Феди это не было признаком влюблённости, и, пусть окружающие порой принимали их за парочку, Оля старалась не обращать ни на что внимания. Девушка понимала: если Федя узнает правду о её чувствах, тут же перестанет с ней общаться.
На первом курсе, когда за Клочковым начали увиваться девушки — на их факультете девчонок в принципе было большинство, — Оля осторожно поинтересовалась, почему он ни с кем не встречается.
— Мне не нужна ничья любовь! — отрезал тогда Федя. И добавил то, что причинило Оле сильную боль — словно удар кулаком в солнечное сплетение: — Даже твоя!
Она знала, что он сказал это сгоряча. Оля верила: пройдёт время, и Федя передумает. Встретит какую-нибудь девушку, полюбит её и отпустит прошлое. Пока прошло слишком мало времени… всего-то три года. Ничтожно мало. Не переболел ещё…
Но в любом случае: любовь Оли Феде точно никогда не будет нужна. Какой-то другой девушки — да, со временем, но не её.
Впрочем, все эти мысли быстро оставили Олю. В автобусе, а потом и в электричке они с Федей принялись привычно болтать обо всём подряд, шутить и смеяться, и девушка выбросила из головы свои тревоги. Кроме одной: Оля беспокоилась из-за предстоящего вечера.
Факультет журналистики, на котором учились они с Федей, считался в их институте одним из самых «блатных». И действительно, богатых дочек и сыночков на курсе было больше половины. Держались они особняком, общались в основном только друг с другом, почти игнорируя простых ребят — таких, как Клочков и Зимина. И Оля думала, что так и будет до конца обучения, но…
Когда они с Федей учились на первом курсе, в конце первого семестра в институте проводился творческий конкурс. Участникам предлагалось представить на суд комиссии преподавателей собственные стихи или рассказы в количестве не больше трёх штук, а потом ещё и прочитать что-то одно со сцены.
Оля не участвовала — она, в отличие от Феди, никогда ничего не писала. Ну, кроме школьных сочинений. А вот Клочков писал — и стихи, и рассказы, и даже большие романы пытался. Поэтому и решил участвовать в конкурсе. Как он сказал, пожав плечами: «Попробую свои силы».
Со сцены Федя читал стихотворение, посвящённое Наташе Ивановой — своей девушке и Олиной лучшей подруге. Наташа умерла три года назад — в то время они учились в одиннадцатом классе. И когда Федя читал стихотворение, предварительно рассказав, кому оно посвящено, в зале многие плакали. Клочкову присудили первое место, и после этого Федя из незаметного первокурсника сразу стал «звездой» факультета. О нём даже напечатали статью в студенческой газете…
Клочков не «зазвездился», совсем нет. Но, когда к нему начали подходить ребята из числа «золотой молодёжи», от общения не отказывался. А так как Федя везде таскал за собой Олю, то ей тоже приходилось общаться с этими ребятами. Девушке они не особенно нравились, да и Феде, признаться, тоже… Но ему было любопытно. Интересно, как живут «птицы высокого денежного полёта», как он их называл. И говорил, что это полезно — набирается материал для будущего творчества.
Материал. Что ж, Оля не возражала — пусть набирается. И молча терпела странные привычки новых знакомых: и манерность, и вечную язвительность, и лёгкую брезгливость по отношению к окружающим. Феде хочется — значит, надо.
Поэтому сейчас, направляясь на дачу к Кире Ахматовой, Оля не испытывала особого восторга. Точнее, даже ни капли восторга не испытывала. Она делала это только ради Феди и очень надеялась, что ничего ужасного на этой вечеринке не произойдёт.
Оле не нравилась Кира. И вовсе не потому, что Ахматова строила Клочкову глазки с того дня, как он победил в институтском конкурсе. Не она первая, не она последняя…
Просто Кира была какой-то особенно противной. Постоянно насмешничала, кичилась и вредничала больше других. Оля с Федей учились в параллельной группе, поэтому пересекались с Кирой только на лекциях, но и этого хватало, чтобы сделать вывод о стервозности её характера.
Феде было безразлично. А вот Оля беспокоилась…
4
Федя
Дому Киры сильнее всего подходило название «коттедж». По крайней мере, так подумалось Феде, когда они с Олей подходили к воротам. Было в нём что-то такое… американское. Ни «дача», ни «усадьба», ни тем более банальное «дом» к этому строению не имели отношения. Именно «коттедж» — двухэтажный, с панорамными окнами, уличной террасой на первом этаже и балконом на втором. Даже через забор дом производил впечатление, что уж будет, если войти на территорию…
— Живут же люди, — пробормотал Федя, тем не менее не испытывая ни малейшей зависти к деньгам Киры. Так бывает: кому-то в жизни везёт с предками, кому-то не очень. Чего завидовать? Учиться надо и работать, чтобы в люди выбиться. Может, и у него когда-нибудь будет такой вот «коттедж»… Ну, или хотя бы дача.
— Да, красивый дом, — кивнула Оля, когда после звонка им открыли калитку. — Но мне больше нравится сад. Смотри, сколько цветов! И это в середине сентября!
— Да, и правда, — удивился Федя. Он, как и Оля, такого никогда не видел, поэтому некоторое время ребята ходили по саду, любуясь на клумбы и просто высаженные растения, и только потом подошли к дому.
Больше всего Федю в этом здании впечатлили окна — наверное, потому что он не понимал, как можно жить практически без стен, с окнами вместо них. Видно же всё как на ладони! Хотя кому тут смотреть? Деревьям если только.
Правда, потом Федя заметил, что окна на втором этаже занавешены — значит, существует способ «закрываться» от внешнего мира. Свет там не горел, в отличие от первого этажа — здесь иллюминация была на всю катушку. И музыка грохотала, и то и дело раздавались взрывы хохота, доносящиеся из распахнутой двери.
На открытой веранде был организован фуршет — несколько столов ломилось от угощений и алкоголя, в креслах были разбросаны пледы, но мало кто сидел — в основном однокурсники Феди и Оли стояли и разговаривали, кое-кто курил, разглядывая сад. То и дело мимо проносился слуга с подносом — что-то забирал или, наоборот, ставил.
Слуга. Федя хмыкнул, непроизвольно сжав ладонь Оли в своей руке.
— Ты чего? — шепнула Зимина, и он, с улыбкой повернувшись к девушке, наклонился и сказал ей на ухо:
— Вон видишь парня в белой ливрее? Я подумал, что это слуга.
— Судя по всему, ты правильно подумал.
— Само собой. Дело не в этом. Просто, блин, двадцать первый век на дворе… А тут слуги, как в девятнадцатом. Хорошо хоть без парика. А дамы без вееров.
Оля засмеялась, и они вместе шагнули на веранду.
Клочков сразу влился в компанию однокурсников, по привычке таща за собой Олю, как на аркане. Разговаривал со всеми сразу, перебрасываясь ничего не значащими для него фразами, и постепенно пробирался ко входу — надо было срочно заводить Олю в тепло, пока она не замёрзла.
День уже начинал клониться к закату, и в пронзительно-оранжевых лучах словно уставшего к вечеру солнца окружающие предметы, да и люди казались Феде охваченными пожаром. Он с восторгом озирался — настолько красивым было всё вокруг — и вдруг зацепился взглядом за Олину косичку… И замер на мгновение, впитывая в себя блеск её волос — золотых, как солнце, — и мягкость улыбки, синеву глаз…
Что-то взметнулось в душе — что-то светлое, открытое и искреннее, — и Феде неожиданно захотелось прижать Олю к себе покрепче, коснуться губами её волос, щеки, губ…
Губ?..
Додумать эту мысль Федя не успел.
— Ах, вот ты где! — раздался совсем рядом пронзительный и какой-то злой голос Киры Ахматовой. — А я тебя везде ищу!
5
Оля
Голос Киры словно пробудил Олю от краткого сна, вызванного каким-то необычным выражением на Федином лице. Такое выражение она видела в последний раз очень давно — ещё когда была жива Наташа. Тогда Федя смотрел на Олину подругу с таким же трепетным восхищением и будто светился изнутри.
«Показалось, наверное», — подумала Оля, вздохнув, и повернулась к Кире одновременно с Федей.
— Меня? — с недоумением переспросил Клочков. — Зачем?
— Как это — зачем? Мой папа такое шампанское купил специально для нашей вечеринки! — Кира манерно закатила глаза. — А ты ещё не пробовал!
Оля непроизвольно улыбнулась. И всё-таки забавно у Киры получалось игнорировать её. Зло, но забавно.
Оля совсем не сердилась — понимала, что такую девушку, какой была Кира, должно бесконечно раздражать наличие «соперницы» рядом с Федей. И неважно, что Оля саму себя соперницей не считала — глупо было так думать. Для Феди она друг, а Кира… пожалуй, пока никто. Несмотря на все её старания.
Кира и сейчас старалась — это было заметно. Гладкие, как атлас, чёрные волосы лежали на плечах, спине и груди с поистине королевской небрежностью. Смуглая кожа чуть блестела от какого-то крема, макияж был безупречен — ни прибавить, ни убавить. Тёмно-карие миндалевидные глаза глядели на Федю с поволокой, призывно и волнующе. А уж платье… Куда там Оле против этого белоснежного великолепия с открытыми плечами и глубоким декольте! Грудь у Киры заслуживала всяческих похвал — аппетитная и какая-то скульптурная, даже Оля засмотрелась. Зимина не сомневалась, что парни и вовсе должны были слюни на такую грудь пускать.