- -
- 100%
- +
Таня
Счастье мимолётно. В благословенные минуты кажется, что оно бесконечно и не кончится никогда... но в следующий миг случается нечто непоправимое, и былое счастье растворяется в воздухе, оставив о себе на память хмурые серые облака за окном.
А ведь она думала, что больше никогда его не увидит. Думала, что человек, которого она когда-то так сильно любила и который разбил её сердце на части, ушёл навсегда. Да и разве могла она думать иначе после всего, что он совершил?
Таня вздохнула, покачав головой, и в который раз уже вспомнила утренние события…
.
Она проснулась от поцелуя. Нежного и удивительно чувственного поцелуя в щёку, который всё длился и длился, прогоняя сон и ночную тьму, и хотелось улыбаться — так приятно и радостно было.
Ласковые руки Егора проникли под ночную рубашку, погладили бедро, и Таня сладко потянулась, не спеша открывать глаза.
— Просыпайся, соня. Ты просила разбудить тебя без пятнадцати семь.
Точно, просила… Около семи обычно вставала Яся, вскакивая на ноги и требуя к себе внимания, и Таня всё мечтала подняться до этого момента, чтобы успеть умыться и переодеться во что-то теплее ночнушки.
И каждый раз оказывалась не в силах покинуть постель… Слишком здесь было тепло и уютно.
А теперь ещё тут был и Егор.
— Хочешь, я побуду с ней? А ты пока душ примешь.
— Нет, я сама. — Она всё-таки открыла глаза и улыбнулась взъерошенному с ночи Егору. Его каштановые волосы стояли на голове практически вертикально.
С тех пор, как он переехал к ней, прошло две недели. Таня сама настояла — она хотела, чтобы Егор был рядом днём и ночью. Он был для неё идеальным: заботливым, сильным, целеустремлённым, — и Таня не верила своему счастью. С Егором было очень спокойно — словно все грозы вдруг закончились, и судьба решила наградить Таню за всё, что она перенесла в прошлом.
— Тогда я приготовлю завтрак. Яичницу будешь? — спросил Егор, улыбаясь Тане в ответ.
— Буду, — прошептала она, прикасаясь к его губам в кратком поцелуе и внутренне сжимаясь от ощущения щекочущего счастья. Как же ей повезло!
Пока Егор возился на кухне, Таня покормила Ясю грудью. И как раз когда дочка наелась, он заглянул в комнату с вопросом:
— Идёте?
Завтрак проходил в привычном формате — пока кто-то один ел, второй занимался с ребёнком. Сегодня Яся была более-менее спокойной — приезжавшая накануне в гости бабушка, мама Тани, подарила внучке большую пирамидку с разноцветными кольцами, и Ясе игрушка так понравилась, что она до сих пор не могла угомониться. Переставляла кольца, стучала ими об стол и друг об друга, раскидывала в разные углы, после чего громко заявляла: «Во!», что обычно значило высшую степень восторга.
Было около восьми — Егор как раз доедал яичницу, а Таня на полу вместе с Ясей в который раз собирала пирамидку, — когда в дверь позвонили.
Егор нахмурился, поглядев на часы, что висели над дверью.
— Рановато для визитов, тем более в воскресенье. Пойду посмотрю.
Таня кивнула. На сердце почему-то сразу стало тревожно, но она не обратила внимания на это ощущение, полностью сосредоточившись на Ясе.
Она слышала, как Егор прошёл по коридору к двери, открыл её, а следом раздался его спокойный голос:
— Вам кого?
Пара мгновений тишины — и громкое:
— А Таня здесь живёт?
Она замерла, не в силах осознать, чей голос услышала. Не может этого быть. Ей показалось…
— Здесь, — ответил Егор уже напряжённее.
— Позовите её. Мне нужно с ней поговорить.
Таня вскочила на ноги, подхватывая Ясю и забыв про тапочки, и почти побежала в коридор, задев по пути сумку с антоновкой, которую вчера привезла мама. Пакет, шелестя, завалился на бок, и из него, словно мячики, на пол посыпались крупные яблоки.
Сердце бешено стучало в груди. Таня несмело приблизилась к входной двери, чтобы убедиться — это всего лишь похожий голос, а не… не…
Но он стоял там, в дверях позади Егора, и, увидев Таню, замер так же, как и она, — не двигаясь, не улыбаясь и, кажется, даже не дыша.
Наверное, что-то такое было в их взглядах друг на друга, потому что Егор неожиданно толкнул визитёра — не сильно, но достаточно для того, чтобы он переместился на пару шагов назад.
— А ну, проваливай. Ни с кем ты говорить не будешь.
— Егор! — выдохнула Таня, но тут же замолчала — она не представляла, что хочет сказать.
— А ты по какому праву за неё решаешь? — процедил тот, о котором она почти совсем не вспоминала в последние месяцы, и вновь подошёл ближе. — Я не к тебе пришёл, а к Тане. Малыш, давай поговорим. Я…
Больше он ничего сказать не успел — отлетел в сторону, получив мощный удар в челюсть.
— Проваливай, пока я тебя в асфальт не закатал, — произнёс Егор глухо и страшно, а после захлопнул дверь.
Таня, не в силах пошевелиться, уставилась на крышку дверного глазка, которая закачалась от сильного удара.
— Егор… зачем ты так? — спросила Таня тихо, пытаясь успокоить Ясю — дочка уже начинала рваться с рук, требуя опустить её на пол и дать поползать. — Он ведь ничего плохого не сделал, просто хотел поговорить…
— Не сделал?! — мужчина развернулся к ней, прищурился, глядя на Таню так, словно впервые увидел. — Сделать тебе ребёнка, будучи женатым, а потом кинуть — это называется «ничего не сделать»? Хотя, в принципе, ты права, он действительно них** не сделал для тебя и Яси.
— Егор! — она возмутилась, но тут же замолчала — что можно было сказать? Ведь он прав. Но…
— Что — Егор? Я должен был пустить его сюда как ни в чём не бывало? Поговорить? О чём, Тань? Об алиментах с ним можно и по телефону договориться, а больше вам нечего обсуждать.
Она молчала, пытаясь понять, зачем всё же он мог прийти, о чём хотел пообщаться? Какая-то часть Тани при этом брезгливо морщилась и повторяла, что это неважно и Егор прав, но другая… та часть, которая, наверное, всё ещё любила этого человека, — ныла и скулила, словно побитая собака, требуя, чтобы её хозяина хотя бы выслушали. В конце концов, у тебя ведь дочь от него, Таня! А ты…
— Неужели до сих пор любишь? — усмехнулся Егор, скрещивая руки на груди, и она машинально отметила про себя эту позу, которую её институтский преподаватель психологии называла закрытой. — Несмотря ни на что? Будешь слушать всю ту лапшу, что он собирается повесить тебе на уши, а потом простишь?
— Почему лапшу? — пробормотала она, отводя глаза. — Я ведь не знаю, что…
— То есть у тебя есть какие-то другие варианты? — фыркнул Егор. — После того как он тебя бросил и два года не вспоминал о твоём существовании?
— У меня нет никаких других вариантов! — огрызнулась она, сердито посмотрев на Егора. — Я просто считаю, что людей сначала надо выслушивать, а уж потом, по мере необходимости, бить!
— Так то — людей! — криво усмехнулся Егор. — А это… Впрочем, ладно. Хочешь его слушать — слушай. А я, пожалуй, пойду.
— Куда?..
— Домой к себе, куда ещё. Я и так собирался, а тут уж и сам бог велел. Пойду одеваться. А ты… не стой на холодном полу, Тань. Простудишься же.
Егор пошёл в комнату. Она хотела остановить его, но не знала, что для этого нужно сказать, поэтому вернулась на кухню. Посадила Ясю на коврик и, не отрывая взгляда от дочери, которая тут же вновь занялась пирамидкой, прислонилась спиной к столешнице. Квартира погрузилась в угрюмую тишину, и даже Яся, играя, почти не издавала звуков.
Через полчаса Егор ушёл, негромко закрыв за собой дверь и даже не поцеловав её на прощание.
И как только он вышел из квартиры, Яся вдруг разразилась громким недовольным плачем.
2
На самом деле Ясю звали Василисой.
Таня назвала так дочку в память о деде. Милое и домашнее прозвище «Яся» придумала мама Тани, когда их только выписали из роддома.
Впрочем, отца девочки тоже звали Василием. Рождённый в конце апреля, он был щедро одарён весной — ясные, как небо, глаза, волосы цвета спелой пшеницы и солнечная улыбка, сводившая с ума многих девчонок. Он казался человеком без недостатков — по крайней мере, внешних. Высокий, широкоплечий, с мужественными, но не грубыми руками — Таня так любила, когда они нежно касались её шеи и плеч. Когда он обнимал её, то словно превращался в облако. Тёплое и уютное облако, сквозь которое ничто не могло пробиться, чтобы ранить.
Беда, как оказалось, подстерегала внутри этих объятий.
.
Таня, переместив Ясю в комнату и перебравшись туда сама, посадила дочку в манеж и включила компьютер. Пару часов надо было поработать, а потом уже — на прогулку. Накануне Таня надеялась, что, пока она будет разбираться с заказами, с Ясей погуляет Егор, но он ушёл, и помочь Тане было некому.
Впрочем, она привыкла. Последние две недели жила как у Христа за пазухой, расслабилась, а до этого…
Таня работала до самых родов. Она прекрасно помнила, как в день накануне рождения Яси втискивалась в плотно набитую электричку — шла тридцать восьмая неделя беременности, но у Тани и в мыслях не было, что ребёнок захочет появиться на свет чуть раньше, чем запланировано. А так как кормить себя и новорождённую предстояло одной только Тане, она продолжала отважно ездить в офис, хотя и врач из женской консультации, и коллеги, и все подруги в один голос убеждали её не дурить и взять хотя бы больничный.
На календаре тогда было 15-е декабря, и на улице шёл сильный снегопад. Поезда задерживались и приходили на станцию Нахабино уже переполненные. Таня зябла на платформе, несмотря на объёмный и тёплый красный пуховик, и нетерпеливо смотрела на вокзальные часы. Стоять было тяжело, сильно болела поясница.
Наконец прибыла электричка, и огромная толпа хлынула к дверям. Таня закрывала руками живот и старалась держаться подальше от людей. Она забралась в вагон одной из последних. Думала попросить пропустить её к сидячим местам — но, осознав, как плотно стоят там люди, поняла, что пролезать через них будет ещё хуже, чем находиться в тамбуре. Так и простояла в давке до своей станции.
С трудом вылезла на платформу, но в метро спуститься не успела — по дороге почувствовала резкую боль внизу живота и, кое-как добравшись до ближайшей лавочки, вызвала скорую.
— Потерпи, золотая моя… — шептала Таня, поглаживая живот в ожидании врачей. — До роддома… потерпи…
Она знала, что будет девочка.
Спустя 13 часов — 16-го декабря в 00.15 — родилась Яся. Ребёнок оказался немаленьким — 53 сантиметра и 3400 грамм.
Когда ей показали новорождённую дочурку с синеватым сморщенным личиком, заплывшими глазками и сплюснутым носом, Таня, счастливо, но устало улыбнувшись, сказала:
— Очень похожа на моего дедушку.
Акушерка рассмеялась.
— И как звать деда?
— Василием Михайловичем звали.
— Значит, быть ей Василисой! — ещё звонче засмеялась женщина.
В роддоме, убаюкивая дочку, Таня называла её Васильком, но прозвище так и не прижилось, сменившись на Ясю. Наверное, это и хорошо, ведь Васильком Таня когда-то называла отца девочки. Не только из-за имени — ещё и за глаза.
И дочурка, чуть размыкая опухшие веки, тоже смотрела на мир глазами ярко-синего цвета.
3
Компьютер, пока Таня вспоминала собственные роды, включился, и она загрузила почту, стараясь не обращать внимания на тревогу из-за ухода Егора и на какой-то мерзкий привкус во рту — словно съела на завтрак что-то не то. Впрочем, Таня уже и не помнила, что она ела на завтрак, да и неважно это было, завтрак ведь ни при чём — эта гадость царила у неё в душе. Вот только нельзя позволять себе раскиснуть, нельзя! Нужно держаться. А держаться Тане всегда помогала работа.
Сначала необходимо было разобраться с письмами. Накануне прислали заказ на большую партию холодильников для крупного магазина — надо было найти образец договора.
Но он никак не находился, и Таня злилась — потому что о работе по-прежнему плохо думалось, да и рука тянулась к старой папке с грубой надписью «Хлам», куда она когда-то свалила все письма Васи.
Устав бороться с собой, девушка всё-таки кликнула мышкой по иконке.
Темой последнего письма — кстати, непрочитанного — служил популярный символ, обозначающий сердце (треугольная скобка, открытая вправо, и цифра три). Василий всегда так помечал свои письма.
Настоящее сердце непроизвольно застучало.
Письмо было отправлено 16-го ноября прошлого года — надо же, какое совпадение, ровно год прошёл. Беременная Ясей, Таня тогда отправила послание в папку с «хламом», даже не открыв.
Теперь же пальцы выбивали нервный ритм, едва касаясь тачпада на ноутбуке. Быть может, это письмо прольёт свет на то, зачем сегодня приходил Василий?
16-е ноября прошлого года… Таня была на восьмом месяце беременности, и столько же времени они с отцом Яси не виделись. Зачем он приехал сегодня? Зачем написал тогда?
Она, сжав зубы, решительно нажала на иконку письма.
Внутри была фотография и пара строк. Фотография загружалась долго — что с интернетом, в конце концов?! — и чем дольше она загружалась, тем быстрее стучало у Тани в висках.
Наконец изображение появилось на экране, и Таню захлестнула волна воспоминаний.
На фоне мутной Москвы-реки — лежащие на парапете набережной руки, связанные на запястьях красной лентой. Влюблённые руки. На её маленькой побеждённой ладони сверху покоилась его большая рука победителя, пальцы были крепко переплетены, и в то же время расслаблены. Можно было даже разглядеть мурашки на коже, но Таня не могла отвести взгляда от двух до боли знакомых родинок на указательном пальце, которые она так любила целовать.
На глазах выступили слёзы, рука болезненно заныла, словно отвечая на воспоминание о сладостных прикосновениях каждой своей клеточкой.
Этот снимок был сделан в день их знакомства почти четыре года назад, в цветущем мае.
Под фотографией была подпись.
«Наткнулся недавно. Ты знаешь… мысли о тебе сладко-сладко больные».
Это решительно ничего не объясняло — ни что было тогда, ни что происходило сейчас, — и Таня, устав переживать, захлопнула крышку ноутбука.
Чёрт с ней, с работой!
— Яся, детка! Мы идём гулять!
— Во-о-о! — восторженно закричала дочка, хлопая в ладоши.
4
На улице была типичная погода для середины ноября, когда листьев на деревьях уже нет, но и снега нет тоже. От унылого серого неба заныло сердце, и только глядя на Ясю, радостно топающую по тротуару в розовом комбинезоне с мишкой на переднем кармашке, Тане становилось чуть легче.
Когда она смотрела на дочку, всё почему-то теряло значение…
Воздух постепенно становился холоднее, и Таня зябко поводила плечами — надо было надеть шарф потеплее. Она обеспокоенно изучала Ясю, но девочка не подавала никаких признаков замерзания, даже наоборот — была бодрой и весёлой.
Неожиданно пошёл снег, и Таня вспомнила — накануне действительно предупреждали, что сегодня будет небольшой снегопад, но уже к вечеру всё растает.
Первый снег в этом году… И в Ясиной жизни, считай, тоже, ведь снега, который лежал на улице той зимой, малышка уже не помнила.
Яся остановилась посреди тротуара, задрала голову и, открыв рот, посмотрела на небо. Потом высунула язык, явно пытаясь поймать снежинку и чуть покачиваясь на пока ещё неустойчивых ножках. Таня предусмотрительно придерживала дочку за капюшончик и улыбалась её искренней реакции на снег.
— Во-о-о! — сказала Яся, обращаясь к ней и указывая на небо, и неожиданно чётко и внятно произнесла: — Ма-ма!
Таня умилилась. До этого у Яси получалось скорее «амя», а тут…
— Таня… — послышалось сзади негромкое, и она вздрогнула. Сердце вновь забилось — конечно, оно ведь не могло не узнать этот голос.
Она медленно обернулась, понимая, что сейчас рядом нет Егора и, если что-то случится, он не сможет её защитить.
Что может случиться? Зная Василия — что угодно. Когда-то давно Таня доверяла ему, но не теперь.
Он изменился, она не могла этого не признать, хотя прошло не так уж и много времени — чуть меньше двух лет. Но сейчас Вася казался повзрослевшим, каким-то более серьёзным, и в его голубых глазах Таня впервые видела что-то похожее на страх.
Да, Василий по-прежнему был красивым, высоким и мужественным, но всё же — от того зверя, пахнущего хмелем, который приезжал к ней в последний раз, сейчас не осталось и следа.
Яся пока стояла спокойно — её слишком занимал снег, — но Таня знала, что это ненадолго.
— Я… могу поговорить с тобой? — спросил Василий не очень уверенно, совсем не похоже на себя.
Сначала Таня хотела ответить «да», но… перед глазами яркой вспышкой возникло лицо Егора, в груди что-то сжалось, закололо, будто иголками, и она ответила пустым и холодным голосом:
— Зачем?
Мужчина помялся, глядя на Таню, как ей показалось, с мольбой.
Откуда он узнал её адрес? Впрочем, это не так важно как ответ на вопрос, который она уже задала.
— Я бы хотел попросить прощения.
Таня почему-то не удивилась — подсознательно ждала именно этих слов. Впрочем, ждала ли? Она просто думала, что Вася скажет именно их.
— Ты смотрел фильм «Москва слезам не верит»?
А вот Василий подобной фразы точно не ждал — лицо его удивлённо вытянулось.
— Да, но… это было давно, и я мало что помню.
Ясе наконец надоело стоять на одном месте, и она вновь решительно зашагала вперёд, не обращая внимания на незнакомого дядю — всё её существо сейчас занимал снег. Таня пристроилась следом за ней, продолжая осторожно придерживать дочку за капюшон, и, покосившись на Василия, который шёл следом, сказала:
— Это мой любимый фильм. Там героиня после долгой разлуки встречается с мужчиной, который причинил ей много боли, и говорит ему: «Сначала я тебя сильно любила. Потом ненавидела. А теперь я счастлива, что обожглась, потому что не стала бы тем человеком, каким стала».
Несколько мгновений Василий молчал, словно пытался понять, о чём говорит Таня. Она невольно усмехнулась — раньше он никогда не вдумывался в то, что она говорила. Она была для него лишь щебечущей птичкой — да, поёт, да, красиво, но кому придёт в голову пытаться расслышать слова в птичьем пении?
— Значит, ты счастлива?
Счастлива ли она? Теперь Таня хорошо понимала, что счастье — это непросто. Над ним надо работать. И она работала — каждый день, каждый час, каждую секунду. Вот только объяснять это всё Василию… бессмысленно.
— Да.
— Ты замужем?
Странно, что он задал этот вопрос только сейчас.
— Нет, — соврать она и не подумала. Зря, наверное, стоило бы сказать «да»… Но Таня всегда не любила врать. Да и в их отношениях с Василием было слишком много лжи — ни к чему добавлять ещё одну.
— Нет? — повторил он удивлённо. — А, я понял, сейчас это модно даже… Жить вместе, заводить детей, но не расписываться.
Она хмыкнула. Вот, теперь Вася вновь стал похож на себя прежнего.
Слова «это твой ребёнок» вертелись на языке, но Таня пока молчала. Нет, ни к чему ему это знать, только запутывать всё ещё больше. Да и… не заслужил он этого знания.
— А… как её зовут?
— Яся, — ответила Таня машинально, но тут же исправилась: — Василиса.
Молчаливое мгновение — и изумлённое:
— Ка-ак?!
В этот момент Ясе надоело просто топать по тротуару, да и снег, видимо, уже слегка приелся, потому что дочка, указав ладошкой на детскую площадку, громко возвестила:
— Амя! — Ну вот, опять не «мама», а «амя». — Ать!
«Ать» — это было новое Ясино слово. На прошлой неделе Таня сломала себе всю голову, пытаясь понять, что такое «ать», пока дочка, не дождавшись от матери никаких действий, сама не побежала к качелям.
Таня свернула к детской площадке, чуть удерживая Ясю, которая готова была нестись туда чуть ли не галопом, и ответила, не глядя на собеседника:
— Да, Василиса. Если ты забыл — а ты наверняка забыл, — Василием звали моего деда.
— А-а-а… Точно. Значит, в честь деда.
— Верно.
Таня ни капли не соврала — называя Ясю, она действительно делала это только ради деда. Ну и… красивое же имя.
Таня стряхнула снег с сиденья, усадила Ясю, чуть толкнула — качели закачались, и в этот момент дочка увидела незнакомого мужчину рядом с мамой. Нахмурила светлые бровки, изучая его, и Таня похолодела — в этот момент Яся показалась ей ужасно похожей на Василия. Кажется, это не увидит только полный идиот.
— Какая голубоглазая, — сказал Вася, улыбаясь. — Не в тебя. Привет, малышка.
Яся нахмурилась сильнее. Незнакомых мужчин она не очень любила. Ещё и поэтому Таня так удивлялась тому, что дочка быстро привыкла к Егору.
Егор. Где он сейчас?..
— Да, не в меня.
— Интересно… И папа у неё не голубоглазый вроде. В кого же она такой василёк?
Таня молчала. Ответить, кроме вранья, ей было нечего.
— А… Таня… а сколько ей… лет?
«Лет». Ох, мужчины. Ребёнок ещё нормально не ходит — а он уже «лет».
— Мало. Через месяц, 16-го декабря, будет год.
Василий молчал, и Таня украдкой на него посмотрела.
Он хмурился, глядя на Ясю, и из-за этого сейчас был ещё сильнее на неё похож. Точнее, она — на него.
Кажется, он пытался что-то высчитать, но получалось так себе. В математике Василий всегда был не силён, а уж в этой «беременной» математике — особенно.
— А-а-а…
Таня поняла, о чём он хочет спросить, поэтому выпалила:
— Ты закончил? Нам скоро домой, кушать и спать. Насчёт попросить прощения я поняла, прощаю и не сержусь, забыли. Можешь идти, если это всё.
Но Василий не дал сбить себя с толку.
Сделав шаг, он приблизился к Тане — она даже ощутила его запах. Казалось, он сейчас коснётся её руки — и ей, как ни странно, этого вдруг захотелось.
— Это мой ребёнок. — Не спросил, а подтвердил Василий. — Так ведь, Тань?
Внутри неё всё клокотало и стучало. Несмотря на холод, она чувствовала, как пылают щёки.
Надо было сразу прогнать его, как сделал Егор. И не думать, не вспоминать, и не сочинять лихорадочно сейчас ответ на этот вопрос…
Яркое солнце, с которым у Тани раньше ассоциировался Василий, ворвалось в её уютный, но пасмурный мир и устроило пожар, превратив его в пепелище за несколько минут.
— Твой, — сказала она глухо и, подхватив Ясю на руки, пошла по направлению к подъезду. Дочка недовольно завопила — она ещё не накачалась, куда?! — но Тане срочно нужно было попасть домой. Закрыть дверь и запереть её на все засовы.
— Таня! — Василий бежал следом, но не касался её, не хватал за руки — наверное, боялся, Таня ведь несла ребёнка. — Пожалуйста, стой!
Она молчала, не решаясь что-то говорить, чтобы не дать слабину, не остаться здесь, желая послушать, что ещё он может сказать.
«Навешать — лапшу на уши», — раздался в её голове голос Егора, и это придало Тане сил.
— Уходи, — выпалила она уже возле подъезда. — И никогда не возвращайся к нам.
Таня боялась, что Вася пойдёт за ней и в дом, но он вдруг остановился и пропустил её вперед.
И когда она уже почти вошла в подъезд, негромко сказал:
— Я ещё вернусь, Таня.
.
В квартире Яся успокоилась сразу, как только поняла — сейчас её будут кормить. Уселась на свой стульчик и нетерпеливо застучала деревянной ложкой по столу — давай, мама, кашу.
Таня варила эту самую кашу, украдкой вытирая мокрые глаза. Жестокая обида и злость, которые она когда-то с таким трудом заставила затихнуть на самом дне своей души, поднялись в ней сейчас в одно мгновение. Но вместе с ними воскресло и воспоминание о счастливых днях — всё же они были, были у них с Василием! Сладкая боль заполнила её до краёв — и это было хуже всего, потому что мыслить здраво не получалось.