- -
- 100%
- +
Я прижимаю обе ладони к животу и молюсь. Сейчас самое время: часы только что пробили полночь, и наступило первое января. В Новый год принято загадывать желание, и моё самое заветное и есть эта молитва.
Господи, помоги мне родить ребёнка.
Больше я ничего не прошу. Ни любви, ни счастья, ни денег, ни даже здоровья, хотя мне, как и любой матери, хочется, чтобы мой малыш родился здоровым. Но я выдержу, выстою, если этого не случится, главное — чтобы вообще родился. Я так долго этого жду, и вот — тридцать первого декабря ранним утром тест наконец показал две полоски. Чудо, настоящее новогоднее чудо, которое я безумно боюсь потерять.
За окном валит снег, такой белый, пушистый и чистый, словно прямиком из сказочного леса. Я и чувствую сейчас себя как в сказке, но разве могу иначе? Скоро десять лет, как я пытаюсь забеременеть, и трудно считать случившееся не чудом. Моим чудом, чудом врачей — неважно. Мы сделали это вместе, и я сразу поделилась новостью со всеми своими докторами. Они переживали за меня, как за родную, они этого заслуживают.
Двор обрастает сугробами, машины заметает по самую крышу, а я стою и тихо плачу от счастья, глядя на оконное стекло, на котором медленно тают пушистые снежинки. На улице нет ни одного человека, зато за стенами слышны голоса, музыка, смех — счастливый и беспечный. Всё это удивительным образом откликается во мне — и этот снег, белый и искрящийся серебром, и искренний счастливый смех, пусть и чужой. И я тоже готова смеяться, несмотря на слёзы.
Впервые за последние три года мне хорошо и светло, впервые нет ощущения, что передо мной разверзлась бездна и я падаю туда на бешеной скорости. Потерявшая всё, больная, слепая, глухая и глупая, с вырванным сердцем.
Телефон лежит на подоконнике и начинает звонить как раз в тот момент, когда я вытираю мокрые щёки и легко улыбаюсь. Я кошусь на экран — кто это может быть? У меня совсем не осталось настолько близких людей, которые захотели бы позвонить в Новый год, сразу после полуночи. Есть пара подруг, но они вполне ограничатся сообщениями в мессенджерах, а мама умерла год назад. Неужели спам?
Замираю. Улыбка тает на губах, как снег на оконном стекле.
Не спам. Павел.
Да, так и написано — Павел. Я три года не видела это имя на экране своего телефона и думала, что не увижу больше никогда. Мы расстались спокойно, я отпустила его без истерик и претензий, но это было только внешне. Внутри же всё бушевало, и мне потребовалось много времени, чтобы прийти в себя после его предательства и начать жить дальше.
По сути, я только сегодня и начала это «дальше», увидев две полоски на тесте. И мне бы не хотелось, чтобы Павел разрушил моё спокойное эмоциональное состояние своим звонком. Что ему может быть нужно? Мы давно стали друг другу чужими. Или он напился на Новый год и решил позвонить бывшей жене, как в дурном любовном романе или дурацком анекдоте? Я не хочу быть героиней ни того, ни другого.
Трубку не взяла, но настроение испортилось. В сердце поселилось беспокойство. Может, что-то со свекровью? Любовь Андреевна хорошо ко мне относилась и перенесла наш разрыв очень болезненно, хотя подробностей я не знаю. Я перестала общаться с ней сразу после развода, не могла видеть и слышать любого человека, который мог напомнить мне о Паше. О Павле. Теперь я называю его только полным именем.
Он позвонил во второй раз спустя несколько минут, когда я начала жалеть, что не взяла трубку. Павел не пьёт, и, как бы я к нему ни относилась после его подлого предательства, он не станет звонить мне просто ради того, чтобы по какой-то причине поглумиться. Надо ответить на звонок, хоть и не хочется впускать бывшего мужа в свою жизнь даже на минуту. Особенно теперь, когда я наконец беременна.
— Алло.
В трубке несколько мгновений стояла полнейшая тишина, и я испуганно прижала свободную ладонь к животу. Не надо нервничать, не надо. Мне сейчас нужно думать только о ребёнке, а не о том, что могло случиться у Павла, чёрт бы его подрал.
— Дина…
Его голос дрожал, то ли от удивления, то ли от испуга. Но меня не волновало то, что он чувствует, я лишь хотела поскорее узнать, что ему нужно.
— Зачем ты звонишь?
В отличие от его дрожащего голоса, мой был резким.
— Я… — Павел сипло вздохнул. — Хотел поздравить тебя с Новым годом, Динь.
Я поморщилась. Мало того, что напугал, так ещё и использует это имя — Динь. Он меня так называл когда-то, но то время безвозвратно прошло.
— Не называй меня так, пожалуйста. Тебя тоже с Новым годом. Это всё?
Я надеялась, что Павел скажет «да» и положит уже наконец трубку, но он, помолчав мгновение, негромко произнёс:
— Нет. Я хочу с тобой встретиться. Это важно.
1
Дина
Я сидела в кафе и гипнотизировала тяжёлым взглядом чайник с фруктовым чаем, который заказала, ожидая Павла. Есть не хотелось, несмотря на то что токсикоз у меня ещё не начался, кофе я никогда не любила, чёрный чай пить опасалась — вдруг навредит ребёнку? Теперь я много всего перестала делать и есть, просто на всякий случай. С меня не убудет. Но от фруктового чая с аппетитным описанием про летнюю малину, северную кислую клюкву и морозную мяту отказаться не смогла. И теперь ждала, пока он заварится, глотая слюни и непроизвольно стискивая в кулаке кипенно-белую бумажную салфетку.
Зачем я согласилась на эту встречу? Поначалу я и сама не могла понять. Целых три дня, прошедших после празднования Нового года, не понимала, да и не анализировала особо, занималась только собой, отставив в сторону самокопания. После развода я научилась это делать. Иногда, чтобы выжить, следует перестать мыслить критически, и я это умела. Спала, ела, готовила всяческие лёгкие вкусняшки три раза в сутки, гуляла в заснеженном парке, читала позитивные книги и смотрела комедии. Ничего слёзовыжимательного, сплошной позитив. И вообще не читала новости. И не думала о Павле. А если он всё же пробирался в мои мысли, я нещадно гнала его оттуда, как и все предыдущие три года.
Но сегодня мне пришлось думать о нём, я же ждала сейчас именно его. Поэтому разгадка моего согласия на встречу нашлась быстро. Мне было интересно — нет, не что скажет бывший муж, а действительно ли я вылечилась от любви к нему, как от рака. Я так воспринимала свои чувства к Павлу — как опухоль, которую следует победить. Вырезать, облучить, заесть таблетками и никогда больше не вспоминать о ней. И пока Павла не было рядом, я легко верила в то, что здорова, но если он появится на горизонте?
Нет, я не мазохистка. Я просто привыкла быть честной по отношению к себе. И если чувства остались, значит, мне вновь понадобится помощь хирургического скальпеля, потому что я не желаю жить с дырой вместо сердца.
Я подняла голову, оторвавшись от созерцания вспотевшего белого чайника, и посмотрела за окно-витрину, на улицу, по которой в обе стороны сновали прохожие. Снегопад продолжался, превращая дороги в бело-серое месиво, и большинство людей кутались в шарфы и натягивали капюшоны, прячась от колючих морозных снежинок.
Он потому и привлёк моё внимание, что стоял без шапки, шарфа и перчаток. Стоял в стороне, там, где располагался вход в кафе, и жадно, как-то нервно курил, выпуская в воздух струи дыма пополам с паром. Сердце не дрогнуло и не зашлось, хотя я узнала бывшего мужа. Странно было бы, если бы не узнала. Вот только раньше Павел не курил, да что там говорить — даже не пробовал никогда. А теперь я сидела и смотрела, как он сжимает пальцами тонкую и длинную сигарету, подносит её ко рту, и на кончике вспыхивает яркий огонёк.
Я изучала бывшего мужа, пытаясь понять, что чувствую к нему. Было ли мне любопытно, почему он начал курить? Ни капли. Хотелось ли мне коснуться ладонью его чуть небритой щеки, как раньше, ощутить тепло кожи? Абсолютно нет. Мечтала ли я о том, чтобы он попросил прощения, сказал, что жалеет и вообще на самом деле до сих пор безумно любит меня? Ни за что.
Я самой себе казалась голой пустыней, безжизненной землёй, на которой ничто не способно больше прорасти — ни любовь, ни жалость, ни даже лёгкое любопытство. Павел был для меня пеплом, который можно лишь развеять по ветру — больше ни для чего он не годен, бесполезен.
Наконец бывший муж выбросил сигарету в пепельницу, дрожащей ладонью взъерошил ёжик коротких тёмных волос, провёл по лицу, будто вытирая слёзы. Хотя, конечно, не слёзы — растаявший и превратившийся в воду снег. Развернулся и вошёл в кафе.
Я непроизвольно выпрямилась, глядя в сторону входа. Потом всё же отвела взгляд и налила себе чаю. Малиново-алый… на кровь не похож, скорее, на густой компот. Пожалуй, стоит попробовать.
Сделала маленький глоток. Горячо, но не обжигает, и вкус яркий, насыщенный, не кислый, а скорее кисло-сладкий, приятный. К такому чаю хорошо бы подошло мороженое, но зимой я его не ем — иначе сразу заболевает горло. Может, сырники заказать? В меню точно были. С сырниками тоже будет вкусно.
— Привет.
Я моргнула и подняла голову. Да, не более чем за минуту, пробуя чай и рассуждая о нём же, я умудрилась забыть о Павле напрочь. Так и выживала все три года без него, после того как он меня предал.
— Привет, — ответила ровным голосом, окинув фигуру бывшего мужа быстрым взглядом. Новое чёрное пальто, я такого у него не помню, и сидит оно как-то иначе — похудел он, что ли? А вот волосы прежние, короткие и взъерошенные, только теперь не совсем тёмные, а словно полуседые. Или это снег не до конца растаял?
И глаза, конечно, прежние, серо-голубые, и широкие брови так же низко нависают над ними. А вот на лбу появились вертикальные морщины — три года назад их не было.
Больше всего во внешности Павла я когда-то любила глубокую ямочку на подбородке, как у актёра Бена Аффлека. Касалась её, целовала, смеялась и говорила, что мужа перед рождением кто-то ткнул пальцем в подбородок на счастье и удачу.
Да… глупая была и наивная, влюблённая по уши Динь.
Павел снял пальто, повесив его на вешалку неподалеку от нашего столика. Одёрнул светлый вязаный свитер — его я как раз узнала, сама покупала в подарок, — и я поняла, что бывший муж действительно сильно похудел. И свитер, и джинсы — всё висело на нём, будто было на пару размеров больше.
Но меня это совсем не побеспокоило, я просто отметила факт, как бывает, когда видишь на улице сбросившего вес соседа. Да, молодец, похудел, спортом занимался или болел, какая разница? Не волнует. Не больше, чем бывшие и нынешние мужья Анджелины Джоли.
— Что пьёшь? — спросил Павел нейтральным тоном, садясь напротив. Он тоже смотрел на меня, но его взгляд не был таким же нейтральным, как голос. Я не знала, каким был этот взгляд, предпочитала не анализировать, но то, что мне под ним стало неуютно, — это точно.
— Фруктовый чай.
Павел поколебался, полистал меню. Видимо, хотел, как и прежде, взять со стола вторую чашку — а она тут стояла — и налить себе чаю из моего чайника. Вот только я не предлагала, а он не спрашивал. Спросил бы — разрешила. Что мне, чаю жалко? Я всё равно столько не выпью, а если выпью, до дома не дотерплю.
Заказал в итоге кофе, капучино. Это тоже было странно, как и сигареты на крыльце кафе, — раньше Павел пил кофе, как и я, раз в месяц, и никогда не делал этого в кафе. Варил дома в турке по какому-то своему рецепту, очень сладкий кофе с корицей и сливками, и пил из маленькой белой чашечки. Он её не забрал тогда с собой, и я, подождав пару недель для очистки совести, выбросила её. Как и турку, впрочем. И много чего ещё из оставленных им вещей.
Я сделала глоток чаю, потом ещё один и, как раз когда ставила чашку на блюдце, услышала вопрос, сказанный тихим и словно неуверенным голосом:
— Как ты?
Подняла глаза, посмотрела на бывшего мужа. Он дико нервничал, я видела это так же ясно, как и снег за окном. Когда Павел нервничал, у него всегда чуть дёргались мышцы на лице, создавая ощущение нервного тика. Вот только подобное случалось с ним лишь в минуты крайнего, почти запредельного волнения.
И что его настолько волнует сейчас? Ну не я же.
— Отлично.
Я замолчала и сделала ещё один глоток из чашки, а Павел продолжал сидеть и смотреть на меня. Хоть бы он уже поскорее сказал то, ради чего позвал меня в это кафе, а потом я уйду и больше никогда его не увижу. И вообще у меня там книжка интересная не дочитана…
— Ты прекрасно выглядишь, Динь, — произнёс Павел чуть хрипло, и я выдохнула, почти сражённая внезапно вспыхнувшим раздражением.
Так, Дина, спокойно, ты беременна, тебе нельзя волноваться. И плевать на то, что выглядишь ты сейчас как жёваный башмак, а вовсе не прекрасно, и вообще называть тебя «Динь» этот мужчина давно не имеет права — плевать на всё. Главное — ребёнок.
— Спасибо.
И вновь молчание. Тяжёлое и такое вязкое, тягучее, будто между нами потерялись и повисли миллионы слов, и теперь не могут найти дорогу обратно.
Боже, Дина, что за образы, о чём ты, какие слова? Тебе не нужно от Павла никаких слов.
Принесли его кофе, и бывший муж сразу, почти залпом, выпил половину, как коньяк в глотку захлестнул. Поставил на стол чашку, я проследила за этим движением и нахмурилась, поняв, что мне не чудится и у Павла действительно слегка дрожат руки.
Он пить, что ли, начал? Не пил же никогда, даже по праздникам. Из-за того что однажды, когда Павлу было двадцать, его отец погиб, сев за руль пьяным. Тогда Павел пообещал и себе, и матери, что не будет пить вовсе. Машину ему приходилось водить долго и часто, и обещание пригодилось.
Нет, ерунда, не мог Павел начать пить, Любовь Андреевна не позволила бы. Тогда почему у него трясутся руки?
Он вновь повторил этот жест, как на крыльце кафе, потерев ладонями лицо, будто стирая лишние эмоции. Отнял руки от лица, положил их на стол перед собой и наконец заговорил.
2
Дина
— Я знаю, что это кажется нелепым, но… Динь, я хочу попросить у тебя прощения. За всё. Ты можешь ничего не отвечать, не нужно, я понимаю, что… — Павел тяжело вздохнул, отводя глаза. — Это важно для меня. Я тогда просто ушёл, ничего толком не объяснив, потому что…
— Не надо сейчас ничего объяснять, — резко перебила я его, вновь испытывая раздражение. Какое ещё «хочу попросить у тебя прощения»? Может, убийцам тоже просить прощения у родственников жертв? По абсурдности это приблизительно такой же поступок. — Всё в прошлом. Мы расстались и живём дальше, каждый собственной жизнью. Если тебя по какой-то причине мучает совесть, или, не знаю, что там у тебя есть вместо неё, то утешься — мне давно безразлично то, что случилось три года назад. Выкинь из головы эту чушь и возвращайся к жене и ребёнку.
Павел вздохнул, сглотнул, и его щека снова нервно дёрнулась.
— Нет никакой жены и ребёнка, — сказал он негромко, глядя на меня с каким-то звериным отчаянием. — Нет, Динь.
Я недоуменно моргала, не понимая, что за странное признание сейчас услышала.
Как это — нет? А к кому он тогда ушёл? Он же сказал, что завёл себе бабу и она от него забеременела. Пошутил, что ли? И когда пошутил — тогда или сейчас?
— А куда они делись? — спросила я, сама не осознавая, зачем спрашиваю. И предположила: — Ты развёлся? Второй раз?
Это было глупо, ведь даже если развёлся, ребёнок-то должен остаться. И в целом не стоило спрашивать, ну какая мне разница? Развёлся Павел, как его жену вообще звали, кто у них в итоге родился — плевать. С высокой колокольни плевать!
И я уже открыла рот, чтобы это сказать и попрощаться, когда Павел неожиданно признался:
— Я и не женился. Соня родилась на двадцать четвёртой неделе, она весила всего шестьсот граммов. — Я задохнулась, пытаясь справиться с волной тошноты и безумного ужаса, а бывший муж между тем продолжал меня добивать: — Она прожила только две недели… И потом…
Всё. Я зажала обеими ладонями рот, вскакивая из-за стола, и помчалась по направлению к туалету. Благо я помнила, где он находится, — заходила туда перед встречей с Павлом.
Забежала, даже не заметив, закрылась ли дверь, и склонилась над унитазом, извергая из себя весь выпитый чай.
Господи, какой кошмар… Шестьсот граммов! Двадцать четыре недели! Господи!
Меня трясло от страха так, что зубы стучали. Павел умудрился озвучить то, чего я боялась больше всего на свете. И зачем я вообще пошла на встречу с ним? Надо было дома сидеть и учиться вязать пинетки!
Я встала, покачиваясь, но потом всё же села на унитаз, закрыв ладонями лицо и глубоко дыша распахнутым ртом, пытаясь унять панику. Спокойнее, Дина, спокойнее… Совершенно не обязательно, что то же самое случится с твоим ребёнком, абсолютно не обязательно. Тысячи детей на этой планете рождаются недоношенными, не только дочка Павла. И ты про них знаешь, так почему отреагировала настолько резко именно на его рассказ? Этот ребёнок не первый и не последний. И кого-то из этих детей спасают, и процент выживаемости там, на самом деле, уже довольно высок, наука не стоит на месте.
Постепенно я успокаивалась, дыхание выравнивалось, сердце перестало колотиться. Я хорошо умела контролировать собственные чувства и легко уговаривала себя не переживать, мне пришлось этому научиться, иначе я бы попросту свихнулась. И сегодня навыки в очередной раз пригодились.
Я поднялась, покосилась на дверь — захлопнута, но не закрыта, щеколда свободно болтается. Повезло, что до сих пор никто не вошёл.
Видимо, мои мысли были слишком громкими, потому что мгновение спустя дверь осторожно приоткрылась и в туалет шагнул обеспокоенный Павел.
— Ты совсем? — прохрипела я. Голос после недавнего опорожнения желудка звучал напряжённо, и горло саднило. — Выйди.
— Я волновался, — сказал бывший муж спокойно, разглядывая моё наверняка бледно-зелёное лицо. Я поморщилась и отвернулась от Павла, посмотрела в зеркало — да, трупы и то симпатичнее. Кожа не бледно-зелёная, а какая-то серая, на лбу мелкие бисеринки пота, сухие губы, лихорадочно блестящие глаза, на голубом вязаном свитере — следы рвоты. Павел меня и не такой видел за семь лет брака, но всё же показываться ему сейчас в подобном состоянии было неприятно. Ещё и потому, что у него наверняка возникнут лишние вопросы, отвечать на которые мне не хотелось совсем. И врать в том числе. Я слишком суеверно отношусь к собственной беременности, чтобы убеждать даже посторонних людей — а Павел для меня был посторонним — в том, что её нет.
Повернула кран, наклонилась и попрыскала ледяной водой в лицо. Стало легче, хотя всё ещё тошнило. Выпрямилась, оглядела пострадавший свитер и потянулась за бумажными полотенцами.
— Подожди, давай я.— Павел развернул меня лицом к себе. В руках у него были невесть откуда взявшиеся влажные салфетки, подозрительно похожие на мои. Он проследил за моим взглядом и серьёзно кивнул, ничуть не смутившись. — Да, взял из твоей сумки. Знаю же, что ты всегда с собой носишь.
Краткая вспышка раздражения помешала решительно запротестовать, когда Павел одной рукой начал оттирать влажной салфеткой пятна с моего свитера, а другой — натягивал ткань, взявшись за край одежды.
Дикость какая-то. Он в своём уме вообще? Ну мало ли, всё же смерть ребёнка…
Резко затошнило, и я задышала чаще, вновь покрывшись ледяным потом и ощущая, как по телу бегут противные и до ужаса колючие мурашки.
— Плохо? — Павел перестал чистить свитер, подхватил меня под руки и почти силой усадил на унитаз. — Сядь. Может, скорую вызвать?
— Не надо. — Я вздохнула. Тошнота постепенно унималась. — Лучше просто выйди и закрой дверь.
— Нет, Динь. — Павел сел рядом на корточки и заглянул мне в глаза, словно пытаясь что-то в них прочесть. — Я тебя не оставлю. А если ты в обморок упадёшь? Не нужно так рисковать. Ты же беременна, правильно я понимаю?
Я не могла ответить «нет», просто не могла. Плевать, пусть бывший муж узнает о моей беременности, это лучше, чем соврать, отрицая то, что являлось для меня Божьим чудом.
— Да.
Он выдохнул, и я недоуменно моргнула, не понимая, действительно ли вижу то, что вижу, или мне кажется?
Лицо Павла на мгновение преобразилось, словно осветившись каким-то внутренним добрым светом. Его губ коснулась улыбка, мимолётная и тихая, как касание крыльев бабочки, глаза на секунду вспыхнули радостью. Он действительно будто был рад за меня. Искренне, по-настоящему, как если бы я до сих пор была ему не чужим человеком, а его родной Динь, его маленькой феей, его ангелом-хранителем. А он — моим.
— Какой срок? — спросил Павел тихо, почти прошептал, и голос показался мне полным благоговения.
Нет, ерунда, не может быть такого. Это всё моя неуёмная фантазия. А может, и подсознательное желание того, чтобы бывший муж хотя бы желал мне счастья. В конце концов, я же ему желаю, почему бы и Павлу не ответить взаимностью?
3
Дина
— Я пока не знаю, сейчас же только третье января, негде делать УЗИ. Клиника, в которой я наблюдаюсь, открывается пятого числа, схожу и выясню.
Понятия не имею, почему я настолько многословно ответила, можно было просто сказать: «Не знаю», и всё. Но беременность — это, пожалуй, единственное, о чём я была способна сейчас разговаривать, потому что только она меня и волновала.
— Ты по-прежнему у Ирины Сергеевны? — назвал Павел имя моего врача, вместе с которой мы пытались зачать последние три года нашего брака, до этого я была перебежчиком, искала нормального гинеколога. Только у Ирины Сергеевны получилось справиться со всеми моими проблемами, но перед изменой и уходом мужа даже она оказалась бессильна. Поэтому…
— Нет, не у неё.
Это было не совсем правдой — Ирина Сергеевна Верховская по-прежнему наблюдала меня, но дистанционно. На приёмы же я ходила в клинику, где мне делали ЭКО. К врачу, которому передала меня Верховская, когда стало понятно, что естественным путём забеременеть не получится. И она же сделала всё, чтобы я получила возможность пройти ЭКО бесплатно хотя бы частично.
Павел явно удивился. Ещё бы, он же знал, как я дорожила Ириной Сергеевной. Открыл рот, чтобы задать следующий вопрос, но я его перебила.
— Пойдём. Мне уже лучше. Не стоит занимать туалет так долго, он может кому-нибудь понадобиться.
Павел кивнул и встал с корточек, подал мне руку. Я её проигнорировала, поднявшись сама, и проследовала к выходу.
Уже за дверью, медленно шагая к нашему столику, осознала, что допить чай не смогу. Не после того, как меня им полоскало. Лучше просто воды и домой поскорее, тем более что наша встреча с Павлом как-то умудрилась выкатиться за рамки формальной, и мне это не нравилось.
— Принесите счёт, — попросила я официантку, садясь за стол. — И стакан воды, пожалуйста.
— Вам посчитать вместе или по отдельности? — поинтересовалась девочка, глядя на Павла с восхищением. Интересно, чем он успел её покорить? Тем, что стащил из моей сумки салфетки?
Ответить «по отдельности» я не успела.
— Вместе, — отрезал Павел, кинув на меня упрямый взгляд. Я не стала спорить, только лишние волнения для организма. Хочет он заплатить мои триста рублей за чай — пусть платит. Не обеднеет.
Пока ждали счёт, молчали. Я цедила воду мелкими глотками, Павел смотрел в окно на улицу, занесённую снегом. Снегопад продолжался, и прохожие редели, предпочитая отсиживаться в кафешках. И потом, когда Павел прикладывал к терминалу банковскую карточку и вкладывал в папку чаевые, мы тоже не разговаривали. Но, как только официантка ушла, бывший муж неожиданно заявил:
— Я тебя отвезу.
Я вскинула брови.
— Что, прости? — переспросила с недоумением.
— Я тебя отвезу, — с нажимом повторил Павел. Опять на его лице появился тот упрямый взгляд, которым он окинул меня, попросив общий счёт. Я хорошо изучила такую его реакцию за годы брака — обычно она означала, что сопротивляться бесполезно. Но не в этом случае. Последние минуты я просто мечтала скорее отделаться от Павла, и желательно — отделаться до конца жизни, а он предлагает мне ещё с час по пробкам трястись до дома?