Закон бумеранга

Я всегда считал, что супружеская верность — самая несусветная чушь на свете. Я не видел в ней никакого смысла, кроме искреннего мазохизма и издевательства над собственной природой. Мы и так жертвуем огромной частью своей свободы, заключая брак с одной-единственной женщиной, а когда появляется ребёнок, значение слова «свобода» и вовсе почти забывается. И если уж выбирать между колоссальным напряжением, которое наверняка выльется в семейные скандалы, и возможностью сбросить это самое напряжение — выбор очевиден, разве не так? А женщины делают из этого какую-то грёбаную трагедию. Предательство, подлость, нож в спину… Да, много эпитетов и сравнений я в своё время услышал от Марины, не понимая, зачем настолько драматизировать. Неужели было бы лучше, если бы я, не имея возможности спустить пар на стороне, нёс плохое настроение в семью и срывался на Марине? Всё-таки женщины порой удивляют своей странной логикой.

Да, так я думал всегда, и мне казалось, что ничто на свете не способно изменить моё мнение, крепкое и сложившееся ещё во времена безбашенной юности. Я начал «ходить налево» уже в первый год брака, когда столкнулся на работе с неожиданными трудностями, а среди сотрудниц на переговорах оказалась женщина, которая активно делала мне намёки и строила глазки. Сейчас, если честно, я уже толком не помню ни её лица, ни фигуры, ни даже имени. Она была иностранкой, точнее, француженкой, и её акцент, эмоциональное дрожание голоса и откровенное грассирование — всё меня возбуждало.

И я ни капли не сомневался. Знал и видел, что эту француженку интересует только один приятный вечер — на ночь из-за моей женатости она изначально не рассчитывала. И я подарил ей этот вечер. И, нет, никакая совесть меня не мучила. А почему она должна была меня мучить? Я по-прежнему любил Марину. Ну да, занялся сексом с другой женщиной — и что? Никто же не обижается, когда ешь с почти незнакомым человеком в ресторане за одним столиком. А это почти то же самое — по уровню эмоциональной наполненности так точно. Поел, получил удовольствие, ушёл. Ни минуты о партнёрше больше не думаешь, что есть она, что нет — безразлично. На что тут обижаться? Из-за чего испытывать угрызения совести?

Совсем не из-за чего.

Дальше я продолжал в том же духе. Нет, специально я никого не искал, да мне и не надо было — все женщины, жаждущие недолгосрочных перепихонов, попадались на моём пути сами, без специальных поисков. То на работе коллега была не прочь развлечься, то в фитнес-клубе соседка по снаряду стреляла в меня глазками, то на переговорах с партнёрами что-то успешно нарисовывалось. И всё было отлично: дома любящая жена, маленькая дочка и в целом жизнь — полная чаша, а внебрачные связи — это так, ерунда, чтобы отвлечься и лишний раз не психовать. И я искренне считал, что наши с Мариной отношения, полные гармонии и увлечённости друг другом, частично построены и на моих адюльтерах. Весь негатив и агрессию я дарил ненужным женщинам, а своей нёс только нежность и покладистость.

Но на седьмом году нашего брака Марина обо всём узнала. Обозвала меня козлом, предателем, убийцей… Я возражал, разумеется. И очень активно возражал. Цветы ей носил каждый день корзинами, украшения дарил, взял отпуск и поехал с ней на море. Винился, клялся и божился, что больше ни за что и никогда. Я тогда действительно очень испугался, потому что Марина всерьёз намеревалась уйти, от всех моих стараний поджимала губы — и только. Ничего её не брало, она как заведённая повторяла — развод, и всё тут. И словно не слышала меня, когда я всё ей объяснял, говорил, что одну её люблю, а это так, просто секс и ничего больше.

Мне повезло. В один вечер, когда мы отдыхали на море, я умудрился заболтать жену, напоить и… Да, она допустила меня до тела. С утра на следующий день смотрела волком, зубы сжимала, а я готов был в церковь бежать и молиться, чтобы получилось. Я всегда замечал, когда у Марины цикл, поэтому точно знал, что должен был попасть прям в середину…

И попал ведь! Она забеременела. И разговоры о разводе сошли на нет. Марина сказала, что аборт сделать не сможет, но воспитывать одной двоих детей для неё тоже не вариант, поэтому она останется со мной. Я даже внимания не обратил на эту формулировку — посчитал, что жена сообщила, будто всё по-прежнему, и с нашей семьёй всё в порядке.

Но ни хрена не в порядке.

Иначе я не сидел бы сейчас в машине и, как последний дурак, не наблюдал бы за Мариной и её любовником.

1

Саша

Мой отец, серьёзный вроде бы человек, владелец крупной строительной фирмы, всю жизнь курит от матери тайком. Хотя бы раз в неделю, но смолит где-нибудь подальше от дома — чтобы, с одной стороны, и не воняло от него, и на здоровье не сильно влияло, а с другой — потешить свою тоску по этой дурной привычке, от которой он не сумел отделаться даже больше чем за сорок лет брака. Похожим образом я всегда относился к женщинам, с которыми изменял Марине, — они для меня были всё равно что сигареты для отца. Аккуратно покурить, чтобы жена не узнала, — это можно, но какой человек в здравом уме и трезвой памяти согласится променять супругу на пачку сигарет?

Поскольку мы с отцом часто ездили вместе на переговоры, он всегда хранил одну такую пачку у меня в бардачке. По несчастливой случайности сейчас она оказалась почти полной, и теперь я выкуривал одну сигарету за другой, глядя на Марину, которая сидела за столиком в дешёвой кафешке и улыбалась какому-то мужику. Внешность этого романтического хероя проходила мимо меня — перед глазами стояла пелена ярости, и я ничего не видел, кроме своей жены. Разодетой и накрашенной, блядь, жены, довольной, как сытая кошка!

Зарычав, я затушил сигарету о собственную руку — естественно, обжёг кожу, но боль отрезвила и заставила начать соображать, а не тупо сидеть и злиться.

Как мы с Мариной докатились до такого треша? Когда это вообще всё началось?

Малодушно хотелось сказать, что начало было положено несколько месяцев назад, когда Марина рассказала мне о своём любовнике. Понятия не имею, об этом или о каком-то другом, — я следил за женой впервые. Может, она уже успела поменять партнёра, кто знает? Точно не я, я вообще уже ничего не знаю и ни хрена не понимаю.

Нет, было бы слишком глупо и по-детски предполагать, что всё началось только тогда. Гораздо раньше, конечно. И когда? Четыре года назад, когда я сделал всё, чтобы Марина забеременела и не подала на развод из-за ребёнка? Тоже не то. Да и вообще — у меня разве был какой-то другой выход? Не мог же я развестись с женой, в самом деле! Зачем мне разводиться, если мне не нужна другая женщина в качестве супруги? Секс сексом, но никто не женится на проститутке после проведённой ночи. Да я, блин, не помнил практически ни одного имени тех своих девок. Может, если бы я продолжал ту же политику, что и раньше, что-то и помнил бы — но у меня уже четыре года не водилось никаких любовниц. Не считать же любовницами порноактрис? Вот порнухой я баловался, да, грешен. А что делать, если мы с Мариной занимались сексом в последний раз… Чёрт, а когда?

Сейчас весна, начало марта. Через неделю — восьмое число, а у меня до сих пор ни подарков, ни понимания, что делать. Полный ноль, дыра от бублика.

В этом году мы с Маринкой точно не трахались. И в декабре тоже, и в ноябре вроде. В октябре у неё был день рождения, она выпила… Да, вот тогда она мне и дала. Марина вообще последние годы занималась со мной сексом в основном только в не слишком трезвом виде. Весьма страстно и зло, кстати. Мне потом приходилось даже спину йодом смазывать — было впечатление, что я подрался с диким животным.

Значит, в октябре. Почти полгода. Да, Саш, у тебя не жизнь, а полная хуйня.

Неожиданно Марина за столиком зашевелилась, вставая, и я тоже встрепенулся. И что, мне сидеть и смотреть, как она со своим хероем трахаться идёт? Наверняка поедут куда-нибудь, она ведь меня попросила на весь день с девчонками остаться. Я же на маму свои обязанности перекинул, а сам решил проследить за Маринкой. Пару дней как решил, даже следилку на её телефон поставил, чтобы видеть, где она. И постоянно проверял, если её не было дома, где шляется моя жена. Но ничего подозрительного до сегодняшнего дня не было — Марина ходила в магазин или на работу, и всё. Только сегодня вот пошла в кафе, и я отправился за ней, как последний Отелло.

В том, что чувствовал я именно ревность, я не сомневался — а что же ещё? Хотя и не только ревность. В целом, мне кажется, мной ни разу в жизни не владел подобный коктейль разнообразных эмоций, причём ревность была самой банальной. Ещё я хотел напиться, побиться головой о что-нибудь тяжёлое, прибить Маринкиного хероя и сдохнуть самому. И всё это — одновременно. Но сильнее всего, даже желания убить этого мужика, была моя обида. Такая бесконечная и больная, почти детская — когда ты старался-старался, учил уроки, делал домашние задания, пошёл в школу в новых брючках и белой рубашечке, и прям возле крыльца на неё птичка накакала. И грош теперь цена твоим стараниям, потому что все одноклассники до самой смерти будут помнить, что Сашка Яковлев пришёл на экзамен в обосранном костюмчике. Оценки они твои забудут, а вот про костюмчик — ни за что.

Вот и Марина делала то же самое последние четыре года. Она ни хера не замечала моих стараний, ей было откровенно чихать, что я из кожи вон лез по всем вопросам, что я ни разу за всё это время другую бабу даже за задницу не пощупал! Она помнила только мой обосранный костюмчик из прошлого. Я его уже выстирал, отгладил, сам помылся миллион раз, туалетной водой побрызгался — но Марина всё равно мной до сих пор брезговала, как будто я по-прежнему воняю дерьмом.

Да, это было обидно. Но я как-то смирился с её пренебрежением, надеялся, что со временем всё забудется. Прошёл год, два, три… четыре. И на тебе, пожалуйста, — появился этот херой. Который к тому же… Впрочем, об этом лучше вообще не вспоминать, иначе я точно сегодня кого-нибудь убью.

Заметив, что Маринка и её хахаль, оживлённо разговаривая, вышли из кафе, я выбрался из машины и пошёл им навстречу, стиснув зубы и сжимая кулаки.

2

Сашка

Первым меня заметил мужик. Видимо, сработал инстинкт самосохранения — когда на тебя целенаправленно идёт другой мужик со свирепой рожей, трудно не почувствовать чужую агрессию. Вот он и увидел меня, тут же схватил Марину под локоть и остановился, что-то у неё спрашивая. Думаю, нечто вроде: «Ты знаешь этого придурка?»

Марина повернула голову в мою сторону, и её глаза удивлённо расширились, а с губ тут же пропала беззаботная улыбка. Беззаботная, мать её! Марина не улыбалась мне так четыре года. Равнодушно, вежливо, язвительно — бывало. Но не беззаботно, как когда-то давно, когда ещё не знала о моих изменах.

И осознавать это было блядски неприятно.

А ещё Маринка была красивой. Точнее, не так — она в принципе красивая, стройная, в меру высокая, с хорошей фигурой, короткими тёмными волосами — уже много лет Марина ходит с аккуратным и стильным каре — и такими же тёмными глазами. Я всегда сравнивал оттенок её глаз с цветом растопленного шоколада. Раньше, когда она с теплотой смотрела на меня, я даже словно чувствовал сладость во рту.

Но это раньше. Не сейчас, разумеется.

Сейчас во рту у меня была кислая горечь, словно я долго жевал лимонные корки. Кажется, даже изжога начиналась.

Да, Марина всегда была красивой, но сегодня она явно специально навела красоту и была нарочито красивой — с макияжем и укладкой, в светло-кремовом пальто — видимо, новом, потому что я его никогда не видел, — и даже с маникюром. Мне всегда было смешно, что Марина, последние годы работая маникюрщицей в крутом салоне красоты, так и не полюбила делать маникюр себе. Она всегда ходила с коротко стриженными ногтями, ещё и поэтому я удивлялся, когда она умудрялась ими расцарапать мне спину до крови. Сколько же ярости надо испытывать?

— Саша? — тихо спросила Марина, и её негромкий — почти скромный! — голос взбесил меня окончательно и бесповоротно.

— Привет, — процедил я, злобно зыркнув на спутника своей жены. Мне показалось, что он моложе нас с Маринкой лет на десять. Гладко выбритый, голубоглазый, с длинноватыми каштановыми волосами. У меня-то на голове уже много лет был армейский ёжик — а этот, гляди ты, какой волосатый. Почти как девочка, и лицо такое же сладенькое, хоть кремом мажь. — Я думаю, на сегодня тебе хватит. Пойдём.

— Никуда я с тобой не пойду, — помотала головой Марина и поджала идеально накрашенные губы. Значит, вот этот красавчик-слюнтяй теперь целует их вместо меня, да? И минет она ему делает этими губами, наверное. Меня-то Марина давно не целовала, даже во время редкого секса. Сама — никогда. А когда я тянулся к ней за поцелуем, всегда отворачивалась. — Я же сказала вчера, что мне нужно время до вечера. Ещё день. Возвращайся к детям. С кем ты их оставил, кстати?

— С бабушкой, — рявкнул я и на мгновение сжал зубы. Как же бесит это всё! Я ещё и уговаривать её, что ли, должен?! Я собственную жену, с которой прожил в браке больше одиннадцати лет — скоро двенадцать, годовщина, между прочим! — и до этого ещё год с ней встречался, с любовником застал, а она мне: «Никуда я с тобой не пойду». Марина-то моих девок не видела, а я почему должен на её хероя любоваться?! — Перестань, а? По-моему, сейчас нет смысла препираться.

— Очень даже есть смысл, — возразила Марина возмущённо. — Я рассчитывала на приятное продолжение, а не на ругань с тобой. Езжай, куда ехал.

— А я за тобой ехал. И никуда без тебя не поеду. Выбирай — либо ты добровольно со мной в машину сядешь, либо я сам тебя затащу, только перед этим пропишу твоему красавчику пару оплеух.

Марина знала, что дрался я всегда хорошо — с детства занимался борьбой, да и в армии два года от звонка до звонка отмотал. Отец у нас с братом всегда считал, что мальчики должны служить и отмазывать никого не собирался.

Фигура у Маринкиного хероя была ничего — вроде бы не жирдяй, вполне себе стройный парень. Но что-то в его взгляде подсказывало мне, что драться он не мастер.

— Ладно, Мариш, — усмехнулся он, не дожидаясь, когда Марина, в этот момент явно набиравшая воздуха в грудь, чтобы хорошенько на меня заорать, разразится громом. — Я думаю, он не стоит твоих нервов. Иди с ним, а я тебе вечером напишу, передоговоримся.

Марина тут же сдулась, как воздушный шарик, из которого выпустили воздух, и покосилась на своего любовничка.

— Ты уверен?

— Более чем.

— Не хочет быть побит и вывален в грязи, как бездомная собака, — съязвил я и был награждён презрительно-насмешливым взглядом.

— Много ты понимаешь, кобель, — ответили мне, и тут уже не выдержал бы даже святой, а я пока без нимба. Поэтому я, сжав кулак, заехал Маринкиному хахалю в челюсть с размаху.

Точнее, попытался заехать. Парень оказался не промах, перехватил мой кулак, потянул его вниз вместе с корпусом, заставив меня наклониться, а потом заехал ногой мне в грудь, отталкивая с такой силой, что я грохнулся задницей на асфальт. И всё это настолько быстро и с такой ловкостью, что я даже ничего не понял. А главное — никаких травм, только грязь на груди и жопе от удара.

От этого было даже обиднее. Лучше бы он мне череп проломил.

— До связи, Марин, — услышал я его весёлый голос, а потом отдаляющиеся шаги. Поднял голову, посмотрел на Марину — и едва не выругался, увидев, с каким презрением она смотрит на меня в ответ.

Как на дохлую псину.

— Он тренер по самбо, чтоб ты знал, — произнесла она с гордостью и фыркнула. — Мастер спорта, а не самоучка, как ты. Вставай и пошли. Или ты копчик себе отшиб?

— Ничего я не отшиб, — парировал я со злостью и резко поднялся. Невольно схватился за спину — нет, всё-таки отшиб… Давно не тренировался, расслабился, зажировал. Пора исправляться. — Поехали.

— Угу, — буркнула Марина, и только в этот момент я заметил, что она держит на сгибе локтя букет оранжевых тюльпанов. Её любимых, между прочим.

Значит, он уже знает, какие у неё любимые цветы. И что я — кобель, он тоже в курсе.

Да, Виктор* наверняка поржал бы над этой ситуацией… (*Виктор — один из героев книги «Если ты простишь».) А потом обязательно сказал бы, что больнее всего по нам ударяют бумеранги.

Теперь я знал, что это действительно так.

*

Дорогие читатели, обновить свои воспоминания о героях этой книги можно, заглянув в кусочки номер 19 и 67 романа 'Если ты простишь'

3

Саша

Как только мы сели в машину, Марина сразу попыталась включить радио. Она всегда так делала, когда не хотела разговаривать, эту её привычку я хорошо знал. Бац музыку на полную мощность — и ничего не слышу, не вижу, не трогайте меня.

Но этот номер провернуть я не дал.

— Никакого радио, — сказал я, стоило Марине потянуться к кнопкам на панели. — Поговорить надо.

Она уместила до тошноты бесящие меня цветочки на своих стройных коленках, показательно вздохнула, пожала плечами и выдала:

— Ну давай, бухти мне.

Хотелось заорать. Во весь голос — так, чтобы распугать голубей, которые сидели прямо перед нашей машиной, посреди дороги, и что-то клевали. Тупые птицы, терпеть их не могу, вечно под колёса лезут. Задавишь одну такую — и настроение на весь день испорчено.

Я исподлобья зыркнул на Марину, всю из себя такую невозмутимо-насмешливую, и решил, что мне надо немного успокоиться. Иначе я и правда заору, а этого лучше избегать.

За последние несколько месяцев мы с Мариной ни разу так и не поговорили нормально, по-человечески, чтобы без крика и взаимных претензий. Только если о чём-то нейтральном — Дашкины сопли, которые она приносила из детского сада, покупка новой новогодней ёлки, потому что старая развалилась, день рождения Вики, нашей старшей дочери — ей в феврале исполнилось десять, — сломанный смеситель в ванной… В общем, обычные семейные дела, которые практически не требуют эмоциональной вовлечённости. Марина умела быть нейтрально-равнодушной, это я давно знал, но по-настоящему подобное умение раскрылось в ней только за последние четыре года.

Именно последние четыре года я ощущал себя не человеком, а тараканом.

— Позже, — буркнул я и начал аккуратно выезжать с парковочного места, стараясь не раздавить ни одного голубя. Кто бы знал, как я ненавижу этих крылатых тварей, которые вечно сидят на дорогах и вылетают из-под колёс в последний момент!

Марина молча следила за тем, как я выбираюсь из этой голубиной сходки, и, когда мы наконец миновали птиц, не повредив вроде бы ни одну, вздохнула с облегчением. А мне неожиданно захотелось нервно заржать и побиться головой об руль.

Блядь, у меня в жизни происходит хрен знает что, брак рушится, у жены любовник, а может, и не один, а меня волнует, задавлю я голубя или нет?! И Маринку, судя по этому облегчённому вздоху, тоже. Хотя с ней всё понятно как раз, для неё любая божья тварь имеет большую ценность, чем я, мерзкий таракан, кобель и козёл. Именно так она меня и называла четыре года назад. С тех пор не повторяла, но все эти слова я регулярно видел в её взгляде.

— Слушай, Марин, — глухо произнёс я минут через пять, когда понял, что орать больше не хочется. Наоборот — мной завладела какая-то жуткая апатия. — Мы так и будем жить теперь?

— Так — это как? — поинтересовалась она равнодушно. Ещё и зевнула. Да-да, дорогая, я отлично знаю, что тебе со мной скучно.

— Вот так, — с нажимом сказал я. — Как чужие, блядь, люди. Ты в субботу упёрлась на потрахушки, со мной разговариваешь только по крайней необходимости. Это долго будет продолжаться?

— Ну, ты же сам так жил много лет, — пожала плечами жена. — И тебя всё…

— Да не жил я так! — заорал я, тараща глаза, и всё-таки треснул кулаком по рулю. Попал, естественно, в гудок — по закону подлости. Маринка вздрогнула, и налёт равнодушия с неё сразу слетел.

— Не ори! — рявкнула она сама командирским тоном и, прищурившись, сыронизировала: — Скажи спасибо, что я вообще с тобой разговариваю. Мы уже обсуждали этот момент, Саша. Да, так я и собираюсь жить, пока девчонки не вырастут, тогда я смогу от тебя свалить. Сейчас им слишком сильно нужен папа, я не собираюсь их его лишать. А ты можешь продолжать жить, как и жил, я тебя ни в чём не ограничиваю.

— У меня нет никого уже четыре года. — Мне показалось, что я сказал это с максимальной откровенностью, практически с открытым до мяса сердцем, но Маринка только фыркнула:

— Ага, так я тебе и поверила.

4

Саша

Я не знал, что сказать. Вот вообще.

И мои навыки ведения переговоров вновь оказались бесполезны. Когда дело касается Марины, всё, чему я учился и в институте, и по жизни, превращается в тлен. И, несмотря на то, что я понимаю, откуда растут ноги у подобного ступора, сделать с ним ничего не могу.

Когда ты с кем-то о чём-то договариваешься, главная причина, почему у тебя может не получиться достичь нужного результата, — это твой страх. Страх, что ничего не выйдет, что ты попадёшь впросак, что-нибудь забудешь, скажешь не то — короче, сядешь в лужу. Конечно, когда живот от этого всего крутит и приходит жёсткий понос, не до переговоров.

Я уже начинал чувствовать, как у меня сводит кишки. Опять Маринке всё не так и ничему она не верит! Я уже чуть было не заявил ей, что готов хоть пояс верности носить и чтобы ключ от него только у неё лежал, когда жена продолжила:

— Врёшь ты всё. Я сама видела твою переписку с какой-то девкой в «Телеграме». Она тебе ссылку кинула на альбом со своими фотками, и ты, видимо, всё просмотрел — написал ей, что она огонь и очень секси.

На ближайшем к нам светофоре загорелся красный, и я, отвлёкшись на Маринкины слова, едва не врезался в тачку впереди. Всё же успел затормозить и, когда машина остановилась, повернулся к жене и переспросил, глядя ей в глаза:

— Какие фотки, какой альбом? Я не помню этого даже!

Марина смотрела на меня, и теперь в её взгляде не было равнодушия — там плескалась огромная обида. Но хрен мне стало от этого легче!

Я теперь не знаю, что хуже — равнодушие или такая больная обида размером с чёрную дыру. И точно так же, как и любая чёрная дыра, она без пощады поглощает любой свет и позитив. Что бы я ни делал, Маринка теперь всё видела исключительно в чёрном цвете.

— Обычные фотки, — съязвила жена, и её глаза, к моему полнейшему ужасу, наполнились слезами. — Такие фотки любовницы посылают своим мужикам. В купальнике.

Я просто моргал, глядя на Марину как баран на новые ворота.

Но я и правда баран, наверное. Потому что я ни хуя не помнил.

Чистый лист, твою мать.

— Марин, я вообще не понимаю, о чём ты говоришь, — выдал я гениальное оправдание, залез в нагрудный карман куртки и вытащил свой мобильник. Отдал его жене. — На, держи. Пароль тот же, ты его знаешь. Найди мне эту хрень, потому что я не врубаюсь, о чём речь. Я тебе чем угодно могу поклясться, что у меня четыре года никого не было. Только ты.

Маринка презрительно фыркнула, вновь ни капли мне не поверив, разблокировала телефон, ковырялась в нём минут пять и, когда мы стояли на следующем светофоре, протянула мне трубу обратно.

— Вот, любуйся. Контакт называется «Милка». Отличное прозвище для твоей мокрощёлки, но мог бы…

— Бля-я-ядь, — выдохнул я, посмотрев на экран, и внезапно всё вспомнил. Вот я дебил! Конкретный придурок. Слов нет, твою мать! — Марина-а-а, какое, к чёрту, прозвище? Это имя! Ты не помнишь её, что ли? Мила Милованова она, одноклассница моя, ты её много раз видела, я тебе сам фотки показывал. Я с ней в школе за одной партой сидел лет пять! Она много лет замужем, родила двоих мальчишек и после этого разжирела почти на полцентнера, никак похудеть не могла. И этот альбомчик с фотками она присылала, скорее всего, всем, кому хотела похвастаться результатами похудения. Она ради него бариатрическую операцию делала, прикинь?

Марина молчала, растерянно рассматривая телефон, где красовалась наша с Милкой редкая переписка. Полистала туда-сюда, посмотрела аватарку… и выдохнула: