Красная Нить Акайто

ГЛАВА 1: НЕВИДИМАЯ ПЕТЛЯ

Комната дышала старым деревом и воском. Сайори стояла на коленях перед низким, почти детским алтарем. Полка из потемневшего кедра была накрыта белой тканью. Никаких божеств, никаких лиц. Только кусок кимоно: шёлк цвета засохшей крови, расшитый журавлями и пионами, стежки, пережившие чужую свадьбу. В антикварной лавке он лежал двадцать лет назад среди пыльных поясов и поломанной бижутерии. Тогда Сайори выбрала его, словно брала то, что уже смотрело на неё из сумрака.

Рядом лежали мотки красной нити. Она выбрала один и разматывала его медленно, будто каждый шорох мог порвать невидимую ткань мгновения. Нить была грубая, хлопковая, не из тех, что покупают для рукоделия. Такой когда-то стягивали похоронную одежду, плоть усопших, чтобы души не сбежали. Теперь её почти не найти, лишь там, где ещё помнят старые способы связывания и знают их истинную цену.

На ткани ждала соломенная кукла. Маленькая, грубо свитая, без лица. Вместо лика к ней было прикреплено распечатанное фото: молодой мужчина с резкими чертами и спокойным выражением, словно редко приходилось ему оглядываться. Архитектор Ретта Кавасаки, тридцать два года, Сетагая, студия Синкай. Открытая страница в сети, несколько снимков – достаточно, чтобы его образ утвердился в этом мире.

Сайори провела пальцем по бумаге. Она была тонкая и чуть влажная от ночного воздуха, будто дышала вместе с ней. – Прости, – прошептала Сайори. – Это не жестокость. Эта фраза легла на воск и кедр, как пепел, оседая тяжестью. Не для него. Для себя.

Она обмотала нить вокруг шеи куклы: один виток, второй, третий. Туго, но не до хруста соломы. Узел пошёл привычный, петля внутри петли, скользящий, но не отпускающий. Так рыбаки вязали снасти, не желая терять улов: чем сильнее тянешь, тем крепче держит.

Сайори подняла левую руку. На запястье тянулся тонкий шрам, старый, бледный, почти растворившийся. Ноготь прошёлся по нему, кожа натянулась, будто память о другой боли внезапно ожила. Рядом лежала игла – тонкая, острая. Сайори проколола кончик указательного пальца. Боль была резкая, чистая, как звон разбитого стекла. Кровь выступила тёмной каплей в тусклом свете свечи, пульсирующей жизнью. Она коснулась нити на шее куклы, оставив красный след, похожий на каплю росы. Затем провела окровавленным пальцем по собственному шраму.

Мир качнулся не извне, но внутри. Словно что-то щёлкнуло в самой глубине, и невидимая защёлка судьбы сомкнулась. Сайори закрыла глаза.

Он был там. Белые стены, минимум мебели, татами под спиной. Ретта спал. Его дыхание было ровным, спокойным, как течение реки, не знающей порогов. Лицо расслаблено, словно ему не снились предостережения, словно он был недосягаем для теней. И на его шее начала проступать красная полоса. Тонкая линия, след невидимой, но властной руки. Не царапина, не ожог. Лишь отметина нити, неотвратимая.

На шее Сайори отозвалось жжение. Лёгкое, но настойчивое, словно горячая проволока медленно проникала под кожу. Она прижала ладонь – под пальцами было тепло. Ретта шевельнулся во сне. Рука поднялась к шее, нашла метку. На лице промелькнуло напряжение, едва заметное, но настоящее, как первая трещина на стекле.

Сайори открыла глаза. Воздух в комнате сгустился, наполнившись невидимой тяжестью. – Это приглашение, – выдохнула она. – Нить уже существовала. Я только сделала её видимой для тебя.

Кукла лежала на ткани. Нить на её шее тянулась к запястью Сайори, обвивая шрам и исчезая в коже. Не как украшение. Как кол, вбитый в плоть, как яд, текущий по венам.

Она поднялась. Колени затекли, отзываясь ноющей болью. Боль была почти приятной, подтверждая, что тело всё ещё её, хотя бы частично, и она по-прежнему принадлежит себе.

Сайори подошла к окну и раздвинула старую штору. За стеклом – узкая улица, крыши со мхом, дождь по черепице, вода в водостоках. Город ещё спал, но его сон уже размывался серым, предвещая чужое утро.

Она взяла со стола омамори – оберег, сшитый вручную из той же ткани, что лежала на алтаре. Иероглифы были вышиты неровно, но правильно, скрывая истину. Снаружи это выглядело как защита. Ложь. Внутри была не молитва. Там лежал старый свиток с её словами, написанными почерком, словно выведенным чужой рукой: Связанные нитью не расходятся. Связанные долгом не забывают. Связанные судьбой не освобождаются.

Сайори спрятала омамори в карман куртки, застегнула молнию, словно запечатывая неотвратимое решение, и вышла.

Коридор был узкий и тёмный. Здесь пахло плесенью и старым табаком – эхом чужих, давно оставленных жизней. Половицы скрипели, но она знала, куда ставить ногу, чтобы не выдать себя тишине. Сайори спустилась по лестнице и вышла на улицу.

Дождь сразу ударил по лицу, холодный и настойчивый, словно пытался смыть следы. Зонт она не раскрыла. Шла пешком, через переулки, мимо закрытых лавок и пустых детских площадок, где качели покачивались в мокрой темноте. Камеры её не видели. Не потому, что она исчезала, а потому что знала их слепые пятна: старые маршруты, где человеческий глаз скользит мимо, не задерживая внимания.

Сорок минут. Ноги промокли до нитки, волосы прилипли к коже холодными прядями. Сайори не останавливалась, двигаясь, словно заведённый механизм старинных часов.

Дом Ретты был новым, безупречно чистым. Пять этажей, белый фасад, стеклянные двери подъезда. Кодовый замок. Слишком простой, слишком доверчивый. Нить не оставляет выбора.

Сайори знала код. Узнала неделю назад, наблюдая за жильцами, изучая их привычки, как искусный охотник изучает жертву. Люди повторяют себя, нажимают одни и те же цифры, задерживают пальцы на одних и тех же кнопках, будто целуют удачу в лоб, не подозревая, что это поцелуй смерти.

Она вошла. Лифт не вызвала. Поднялась по лестнице, ступая бесшумно, как тень. Пятый этаж. Квартира в конце коридора.

Дверь была закрыта. Сайори достала омамори и положила на порог. Точно по центру. Так, чтобы его невозможно было не заметить, чтобы он встретил Ретту первым. Она постояла несколько секунд, прислушиваясь к пустоте. За дверью царила тишина, в которой чудился лишь отголосок его сна. Он ещё спал.

Жжение на шее усиливалось. Красная линия проступила и на коже Сайори, тонкая, почти невидимая, но ощутимая, как свежий ожог под тканью. Она коснулась её пальцами, чувствуя, как под ними бьётся пульс незримой связи. – Первый шаг сделан, – прошептала она едва слышно, и эти слова растворились в безмолвии коридора.

Сайори развернулась и ушла, не оглядываясь, будто знала, что за спиной ничего уже не изменится.

Дождь не прекращался, монотонно стуча по крышам. Город просыпался, медленно, неохотно. Первые машины ползли по мокрым улицам, фигуры под зонтами стекались к метро, спеша в свои повседневные ловушки. Сайори шла обратно, не торопясь. Куртка промокла насквозь. Ботинки хлюпали, и этот звук раздражал, как чужое, нежеланное присутствие. Ей было всё равно, её тело стало лишь оболочкой.

В комнату она вернулась, когда небо начало светлеть, окрашиваясь в мутные, предрассветные тона. Сняла мокрую одежду, повесила сушиться, чувствуя, как по коже стекает холод. Села перед алтарем.

Кукла лежала на ткани. Нить на её шее держала крепко, невидимыми путами. Сайори коснулась запястья. Шрам был горячий, будто под кожей шло чужое, нетерпеливое движение – чужая жизнь.

Она знала: он проснётся скоро. Увидит метку. Испугается. Начнёт искать ответы. И найдёт омамори. И прочтёт слова. И тогда всё начнётся.

Сайори легла на татами и закрыла глаза. Её дыхание выровнялось, как у человека, умеющего заставить тело молчать, скрывая бурю внутри. Но под веками всплывали образы, яркие и навязчивые: Ретта у окна, Ретта, касающийся шеи, Ретта, смотрящий на порог, на омамори, что стало его приговором. Она не знала его. Ни тепла, ни злости. Он был выбран лишь потому, что оказался в нужном месте в ненужное время. Так же, как когда-то выбрали её.

Сайори сжала кулаки, ногти впились в ладони, оставляя полумесяцы. Она помнила свою красную полосу. Помнила то утро двадцать лет назад, когда кожа горела от прикосновения, будто огонь поглощал её изнутри. Помнила бесконечный поиск, когда каждая тень казалась преследователем. Помнила того, кто был на другом конце этой невидимой связи. Помнила, как он умер. И как нить не оборвалась, но лишь затаилась, чтобы найти себе новую плоть. И теперь Сайори передавала её дальше. Не по своей воле. По долгу, тяжкому и древнему.

Дождь стучал по крыше, монотонно, как отсчёт неумолимого времени. Потолок был серый и потрескавшийся, словно кожа старика. Красная полоса на её шее тускло светилась в предрассветной мутности – отметина, которой достаточно просто быть, чтобы всё остальное потеряло смысл. Петля была затянута. Оставалось ждать, пока он придёт сам. Потому что все приходят. Рано или поздно. Нить не оставляет выбора.

ГЛАВА 2: СТЕНА ИЗ ВОЗДУХА

Крыша старого дома пахла мокрой черепицей и ржавчиной, запахом уходящего времени. Сайори сидела на краю, ноги болтались над пустотой, словно забытые. Пять этажей вниз, тёмные окна, с которых срывались капли. Ветер трепал волосы, холодные струйки дождя стекали по лицу. Она не вытирала их. Этот пронизывающий холод держал сознание в строгих рамках.

Внизу, прижавшись к земле, стоял дом Ретты. Белый фасад, большие, словно смотрящие глаза, окна, аккуратные балконы. Его квартира на пятом этаже, угловая. Свет горел, яркое пятно в серости утра.

Он проснулся.

Сайори видела, как Ретта вышел на балкон, словно ища спасения. Постоял, пальцы прижимались к шее, будто он надеялся, что этот невидимый след исчезнет под давлением, сотрётся, как дурной сон. Потом быстро, почти в панике, вернулся внутрь и пропал за стеклом, став лишь смутной тенью.

Её не волновало его решение. Она ждала того момента, когда нить потянет сильнее обычного, когда она сама напомнит о себе.

В ладони лежал узелок из грубой ткани. Внутри был пепел — серый, лёгкий, как грязный снег. Не от алтарного кимоно, к которому она не прикасалась. Пепел был от клочка шёлка, что она вчера срезала с подола, там, где журавль был вышит особенно туго, где каждый стежок хранил давнюю клятву. Ей нужен был не просто огонь, а живая память ткани, что хранила отголоски давних обещаний.

Пепел пах едко и долго, будто не хотел становиться пеплом, цепляясь за жизнь.

В кармане куртки лежала прядь волос. Длинная, чёрная. Сайори отрезала её час назад одним движением, острым лезвием, не глядя в зеркало, не желая видеть отражения. От мокрой кожи на шее волосы липли чужими, незнакомыми прядями.

Сайори вытащила прядь и подержала над узелком. Слова пришли сами, старые, не записанные нигде, передаваемые так же, как передают болезнь или проклятие. Их нельзя было выучить по книге. Их можно было только носить в себе, как отпечаток. – Граница… проснись.

Она не украшала речь. Не просила. Просто называла, пробуждая нечто древнее.

Сайори туго обмотала прядь вокруг пальцев. Кожа побелела, суставы заныли, словно нить впивалась и в неё. Затем она опустила волосы в пепел и перекатила узелок в ладонях, чтобы серые крупинки прилипли к влажным прядям, навсегда слившись воедино. – Держи.

Ветер усилился резко и не по погоде, будто рядом открыли невидимую дверь в пустое, забытое помещение, и воздух хлынул в эту зияющую дыру. Дождь на секунду пошёл боком, косыми, хлесткими струями. На краю крыши у Сайори поджались пальцы ног, тело само проверило равновесие, ощущая эту зыбкую грань.

Она подняла руки и разжала пальцы.

Пепел с волосами подхватило, закрутило в спираль, серым вихрем понесло вниз. Серое в сером растворялось быстро, но след оставался не в воздухе, а в ощущении, будто пространство вокруг всего района вдруг стало плотнее, осязаемее.

Сайори увидела мерцание.

Едва заметное, как рябь над раскалённым асфальтом в жаркий день. Оно пошло от крыши, спустилось вдоль стен, пересекло улицу, охватило переулки и дворики. Не свет, не дым. То была тонкая трещина в ткани мира, которую замечаешь лишь краем зрения, когда она уже здесь, уже въелась.

Круг замкнулся.

Ровно на расстоянии, которое она измерила ещё ночью шагами и чужими, старыми картами. Пятьсот метров от того переулка, где нить впервые натянулась так, что стало трудно дышать, где лёгкие сжались. Там, у мусорных баков и луж, где в воздухе жил старый запах железа, Сайори почувствовала, как коренится связь. Не увидела, не придумала, именно почувствовала, как чувствуешь занозу ещё до того, как увидишь её, как она начинает саднить под кожей.

Граница не была стеной. Она была тонкой, дрожащей завесой, колышущейся на ветру. Внешне ничего не менялось, но само пространство начинало сопротивляться тем, кто к нему не принадлежал, кто был чужим.

Сайори закрыла глаза.

Печать садилась на район, как влажная ткань на кожу. Тихо. Неприятно. Надёжно, как могильная плита.

Она открыла глаза и посмотрела вниз. – Жди, – сказала Сайори.

Не Ретте. Тому, что лежало под землёй и не торопилось. Тому, что умеет ждать десятилетиями, сотнями лет, пока не придёт его час.

Ветер стих так же резко, как начался. Дождь снова стал ровным, монотонным, убаюкивающим.

Сайори поднялась. На краю крыши её тело само нашло центр тяжести, будто высота была не про страх, а про привычку, про что-то давно усвоенное. Один неверный шаг был бы концом, но в ней давно не осталось места для лишних реакций, для эмоций.

Она посмотрела на окно Ретты. Свет всё ещё горел, упорно.

Любая другая могла бы подумать, что не сегодня. Сайори таких мыслей не допускала. Она знала по опыту, как быстро люди начинают проверять границы, когда привычная реальность даёт трещину.

Она спустилась по пожарной лестнице. Металл был мокрый и холодный, ладони скользили, но она шла ровно, уверенно. Внизу её встретил переулок. Пустой. Здесь камеры не работали не потому, что кто-то их выключил, просто район был слишком старым, слишком неудобным, слишком неинтересным для тех, кто вешает свои бездушные глазки на столбы.

Сайори пошла вдоль невидимого круга.

Она чувствовала его кожей. Лёгкое давление, как когда рядом стоит кто-то большой и молчаливый, и ты инстинктивно не можешь повернуться спиной. Дышалось чуть тяжелее, будто воздух стал влажнее внутри, чем снаружи, наполнился чем-то невидимым.

Граница была не для неё. Печать знала её кровь и её голос, знала пепел ткани, которую она носила на алтаре как напоминание, как часть себя. Она могла пройти туда и обратно, и ничего не цеплялось за её тело, за её душу.

Но для остальных это будет иначе.

Сайори дошла до того самого переулка. Узкий, грязный, лужи и мусорные баки, граффити на стене, ржавые решётки на окнах, похожие на оскаленные зубы. Здесь всё началось, хотя она не любила это слово. Начало в таких местах всегда слишком похоже на конец.

Её память давала не события, а лишь рваные фрагменты, обрывки.

Темнота. Запах крови, едкий, металлический. Руки, которые держат слишком крепко, сдавливая. Сдавленное горло. Воздух, который не приходит, сколько ни открывай рот, сколько ни борись.

И красная линия на шее.

Она проступила тогда, когда ей казалось, что тело уже не принадлежит ей, что она уже не человек. Не украшение, и не метка. Это был факт, печать самой судьбы.

Сайори сжала кулаки. Ногти впились в ладони, и эта боль помогла остаться здесь, на мокром асфальте, а не там, где память любит затягивать, как в зыбучие пески.

Лица она не помнила. Имя своё тогда тоже. В памяти осталось только это жуткое ощущение, что кто-то на другом конце нити существовал. Слишком близко. Слишком реально.

Потом тот человек умер.

А нить не исчезла. Она просто нашла следующего, как паразит, ищущий нового хозяина.

Сайори отвернулась от стен и пошла дальше.

Она знала, что Ретта не первый. До него были другие: кто-то не выдерживал и ломался, теряя рассудок; кто-то уходил в ночь и не возвращался, растворяясь в темноте; кто-то делал то, что делает загнанный в угол зверь. Сайори не хранила их имён. Имена цепляют, мешают, привязывая к прошлому.

Ретта был другим по одной причине. Он не подчинялся нервам и эмоциям, но жил по структуре, по порядку. В его окнах всё было выстроено, в его движениях не было лишнего, случайного. Сайори видела это ещё до того, как положила омамори на порог, словно видела его насквозь.

Она почувствовала, как граница откликается.

Не ярко. Слабо. Как лёгкий толчок в запястье, там, где старый шрам иногда просыпался от сырости, отзываясь ноющей болью. Значит, он подошёл к краю. Значит, проверил.

Сайори закрыла глаза, и картинка пришла сама, чёткая, как видение.

Ретта стоял там, где узкая улица переходит в широкий проспект. Он поднял ногу, сделал шаг и упёрся не в стену, а в воздух. Воздух не оттолкнул, не ударил. Он просто не пустил, став вязким и плотным, как вода, в которую не можешь нырнуть, потому что невидимая поверхность держит тебя, не даёт погрузиться.

Ретта попробовал ещё раз. Сильнее. Снова. Лицо напряглось, линия челюсти стала жёстче, выдавая растущее недоумение. Он не понимал, что это такое, и это было хорошо. Паника приходит позже. Сначала приходит упрямство, отрицание.

Сайори открыла глаза. – Хорошо, – сказала она тихо. – Почувствовал.

Она не улыбалась. На лице было то, что остаётся после долгого ожидания и коротких потерь, что-то выжженное. Тяжесть без театра, без эмоций.

Она развернулась и пошла к своему дому. Шаги были медленные, размеренные, эхом отзываясь в мокром переулке. Её движение не было бегством. Ей не от чего было бежать.

Внутри старого подъезда скрипели деревянные ступени. Они жаловались на каждый шаг, как старики, которые любят напоминать, что всё ещё живы, ещё держатся. Сайори поднялась на третий этаж и вошла в комнату, пахнущую воском.

Сняла мокрую куртку, повесила на гвоздь, откуда уже тянуло сыростью.

Алтарь стоял на месте, нетронутый. Белая ткань, а на ней — кусок кимоно, который она никогда не сожжёт, ибо он стал частью её самой. Там же лежала кукла. Нить на её шее держалась крепко.

Сайори опустилась на колени и коснулась нити.

Под пальцами было тепло. Тихая пульсация, будто эта связь дышала своей собственной, чужой жизнью.

Она закрыла глаза на секунду, проверяя, не дрожит ли мир вокруг, не изменился ли он.

Ретта будет искать выход не потому, что все приходят, а потому что человек так устроен: сначала ломает дверь, а потом начинает смотреть на стены, когда уже поздно. Он будет спрашивать людей, искать в сотнях страниц сети, ходить по кругу и делать вид, что это случайность, пока не поймёт.

Потом он вспомнит омамори.

И придёт к ней.

Сайори открыла глаза и посмотрела на фотографию на кукле. Её палец задержался на бумаге чуть дольше, чем нужно, словно пытаясь разглядеть что-то в его лице.

Ей было жаль его. Это чувство не оправдывало её и не делало мягче. Оно просто существовало, как существует холод от мокрой одежды, как неизбежность. – Дойдёшь, – сказала она.

Не как обещание, но как проверку, как приговор.

На шее красная линия стала теплее, чем вчера, словно живая. В комнате пахло воском, сыростью и чем-то ещё – чем-то неуловимым, но настойчивым присутствием, чем-то древним и ждущим.

Сайори легла на татами. Закрыла глаза, позволяя темноте поглотить её.

За окном город жил своей жизнью. Машины ехали, люди шли, вода капала с крыш, создавая свой собственный, монотонный ритм.

А здесь, внутри невидимого круга, воздух уже был другой.

Он держал.

И ждать оставалось не ей одной.

ГЛАВА 3: ПЯТЬСОТ МЕТРОВ

На рассвете Сайори вышла из дома так, словно растворяясь в сумраке. Небо было серое, молочное, тяжёлое. Дождь прекратился, но воздух оставался влажным и липким, цепляясь к коже и проникая под одежду. Город просыпался медленно, с раздражённым шорохом шин по мокрому асфальту и хриплым кашлем первых машин. Люди в деловых костюмах торопились к станциям метро, прикрывая лица ладонями от пронизывающего ветра, словно защищаясь от невидимой угрозы. Сайори шла против потока, как камень, брошенный в реку. Не ускоряя шаг, не оглядываясь, не позволяя себе лишних движений. В руках она держала маленький узелок из грубой ткани, похожий на комок паутины. Внутри лежали игла, нож и коробок спичек. Не оружие, не амулеты, но то, что помогает оставить след, который уже не вытрешь, который останется навсегда.

Она собиралась пройти круг и закрепить его.

Первая точка располагалась в старом парке, давно обещанном к сносу, но всё ещё стоящем, словно призрак прошлого. У ржавой ограды нашлась щель, будто кто-то ежедневно проверял, не расширилась ли она, не зовёт ли внутрь. Сайори протиснулась. Ветки ударили по рукавам, царапнули запястья, словно цепляясь. Она не остановилась, проходя сквозь них, как сквозь завесу. В центре поляны, словно старая, беззубая пасть, стоял колодец. Каменный, древний, его края были затёрты до гладкости чужими руками. Крышки не было. Только круглая, чёрная, слишком спокойная темнота. Из глубины тянуло плесенью и гнилью, запахом разложения. Где-то далеко внизу булькала вода, и этот звук казался живым, настойчивым для мрачной тишины. Сайори присела у края и посмотрела вниз.

Она не думала о слове утонула. Оно было слишком простое, обыденное. В её памяти поднималось другое, неровное, словно судорога, словно отголосок чужой агонии. То была не её личная память, а та, что врастает в тело, когда чужой долг долго носишь, когда он становится частью твоей плоти. Вспомнились руки, грубо и резко толкающие в спину; короткий крик, сразу глохнущий, запертый в горле; падение. Холодная, обжигающая вода, ломающая дыхание, выбивающая жизнь. Глоток, второй. Паника, не успевшая стать мыслью, превратиться в крик. Лишь тьма, обнимающая со всех сторон.

Сайори резко вдохнула и почувствовала вкус сырости во рту, как будто стояла не на траве, а по колено в ледяной воде. Плечи напряглись сами, непроизвольно. Она открыла узелок, достала иглу и проколола подушечку пальца. Кровь выступила тёмной, почти чёрной каплей, пульсирующей жизнью. Сайори наклонилась над колодцем и позволила капле сорваться вниз, в эту чёрную бездну. Первая. Слово прозвучало тихо, растворяясь в сыром воздухе. Не было ни молитвы, ни просьб. Лишь констатация. Где-то внизу отозвался слабый, но ощутимый всплеск, словно в воздухе рядом что-то сдвинулось, заняло место, что давно пустовало, что ждало. Сайори поднялась. Она не оглянулась, зная, что в этом месте взгляд цепляется за край, и тело начинает спорить с волей, пытаясь убежать. Ей не нужен был этот спор.

Вторая точка ждала в соседнем квартале, у входа в старый, забытый храм. Могучий гинкго рос там, словно держал небо, чтобы оно не рухнуло на землю. Его толстый ствол с корой, испещрённой трещинами, как кожа старика, листья ещё зелёные, но уже с лёгкой желтизной по краям, предвещали скорую осень. Дерево излучало жизнь, но от этого рядом становилось не легче, а тревожнее. Сайори положила ладонь на шершавую кору.

Под кожей ладони ощутилась медленная, древняя пульсация, не похожая на человеческую, а скорее на ритм чего-то вечного, что не торопится и переживёт всех смертных. Её горло на секунду сжалось, и перед глазами мелькнула картина. Двое под деревом: молодые, наивные. Он держал её за руку слишком крепко, будто боялся, что она исчезнет, растворится в воздухе. На ветке вилась красная лента, повязанная в знак обещания. Их смех был коротким и доверчивым, обещание произносить так просто, будто ему не нужна цена, будто оно ничего не стоит. Сайори убрала руку.

Она достала нож. Лезвие было маленькое, складное, острое, как язык змеи. Сайори выдернула один волос, обмотала вокруг ствола и сделала неглубокий надрез в коре, лишь чтобы открыть живую рану. Вложила волос внутрь и прижала кору пальцами, пока та не сомкнулась, зажав его, как занозу, как чужеродное тело. Вторая. Дерево не ответило, лишь листья шелестнули от ветра, и этот звук был слишком обыденным, будто всё вокруг продолжало притворяться, что ничего не происходит, что мир не меняется.

Третья точка располагалась не в парке и не в храме, а между двумя домами, там, где люди проходят мимо, не поднимая глаз, спеша по своим делам. В небольшой нише стояла обветренная каменная статуя Дзидзо, её лицо было мягко стёрто, будто удалились все воспоминания. Перед ней стояли чашка с водой и тарелка с рисом. Кто-то приходил сюда, кто-то считал важным, чтобы вода не высыхала, чтобы духи не забыли. Сайори опустилась на колени. Сложила ладони так, как делают те, кто умеет просить, кто знает, как обратиться к невидимому. Пальцы её не дрожали.

Вспышка пришла без предупреждения, как удар молнии. Та же пара у камня. Стоят тесно, будто боятся, что мир раздвинет их плечами, разлучит. Губы шевелятся, слова не слышны, лишь шепот ветра. Они просили защиты, просили будущего, просили, чтобы всё обошлось, чтобы их обошло стороной.