Красная Нить Акайто
- -
- 100%
- +
Сайори разжала ладони, достала спичку и чиркнула. Пламя вспыхнуло ярко, неуместно, как смех на похоронах. Она поднесла огонь к своей ладони и держала, пока кожа не начала гореть. Боль была ясная, без фантазии, чистая и жгучая. Сайори выдохнула через нос, не давая себе ни звука, ни стона. Она погасила спичку и прижала обожжённую ладонь к камню. Оставила влажный красный след, отпечаток боли. Третья. Камень был холоден и безразличен. След на нём выглядел чужим и живым, словно кровь камня. Сайори поднялась. В узелке оставались две вещи, не терпящие ожидания, требующие немедленного действия.
Четвёртая точка вела в переулок, где вывеска выцвела, будто её долго песочили, стирая память. Лавка дарумы. Грязные стёкла пропускали лишь тусклый свет. Всюду теснота. На полках теснились круглые красные фигурки с пустыми, незакрашенными глазами. Сайори вошла, и дверь скрипнула, как будто предупреждала её или прогоняла. За прилавком сидел старик. Его морщинистое лицо, седые волосы и мутные, водянистые глаза смотрели на Сайори так, как смотрят на человека, принёсшего в помещение сырость с улицы, нарушившего давний покой. – Рано пришла, – сказал он. Голос его был хриплым, усталым, словно говорил он так тысячи лет. Никаких тайных знаний, никакой особой роли – просто старик, которому не нравилось утро и кто-то, нарушивший его покой. Сайори не ответила. Она взяла с полки маленькую даруму. Красную, гладкую, с одним закрашенным глазом и одним пустым, смотрящим в никуда.
Керамика в ладони была холодна. Пальцы слегка налипли от влажности, и фигурка чуть скользнула. Вспышка возникла в этот миг, будто память цеплялась за предмет, а не за слова, за вещь, а не за обещание. Двое в лавке смеются. Он держит кисточку, закрашивает первый глаз и говорит что-то о втором, о том, что будет потом, когда-нибудь, когда всё станет хорошо. Она кивает слишком быстро, слишком уверенно, веря в эти пустые слова. Второй глаз остаётся пустым, как обещание.
Сайори поставила даруму обратно на полку. Старик следил за её руками, не отрывая взгляда.
– Не трогай товар, если не покупаешь, – буркнул он, его голос был сухим, как осенний лист.
Сайори достала иглу, проколола палец и коснулась пустого глаза дарумы, оставив на белом кружке тёмную точку крови, словно проливая свою часть клятвы. – Я заплачу, – сказала она. Старик не спросил чем. Просто отвернулся, словно сделал вид, что не видел, что не хотел видеть. Четвёртая. Она вышла, и дверь снова скрипнула ей вслед, закрывая за ней что-то невидимое. На улице воздух показался плотнее, чем раньше, хотя погода не менялась, словно сам город сжимался.
Пятая точка была современной и блестящей, и от этого раздражала сильнее всего. На углу притаилась камера. Чёрная, маленькая, аккуратная, словно хищный глаз, она смотрела на перекрёсток круглые сутки, без стыда и совести. Сайори встала прямо под ней и подняла голову. Объектив казался тёмным, как зрачок, лишённый души. Секунду ничего не происходило, потом пришла вспышка воспоминания.
Не старая память. Не из тех, что пахнут плесенью. Год назад, двое стояли у того же угла. Голоса рвали воздух, острые, как осколки. Он хватал её за руку, она вырывалась. Ладонь летела в его лицо, оставляя красный след. Он толкал, она падала на мокрый асфальт, и боль прошивала тело. Камера всё это видела и молчала, не шелохнувшись.
Сайори достала из кармана маленький, острый, тяжёлый камень, словно её собственная злость, и бросила. Стекло треснуло, расходясь паутиной. Камера дёрнулась и замерла, ослепнув. На секунду воздух показался легче, будто спал какой-то груз, но это была лишь короткая иллюзия. Пятая. Сайори опустила голову и прислушалась к себе. Боль в ладони от ожога пульсировала тупо, неприятно. Саднили пальцы от проколов, напоминая о каждом шаге. В груди стояло лёгкое давление, как от тесного воротника, не дающего вздохнуть полной грудью. И ещё было ощущение связки между точками, невидимой и строгой, словно цепь.
Пять мест, пять ран, пять якорей, вбитых в землю. Не красивые символы, но геометрия, которая держит, которая связывает.
Сайори пошла обратно к колодцу. Ноги стали тяжёлыми, будто на подошвы налипла грязь, тянущая вниз. Она шла по знакомым улицам и чувствовала круг вокруг района так же отчётливо, как ощущают границу огня или опасность. Снаружи люди спешили на работу, смеялись, ругались по телефону, их голоса казались далёкими и нереальными. Внутри этого круга звуки были чуть глуше, будто воздух поглощал часть голосов. На поляне колодец стоял так же спокойно, как и раньше, чёрной дырой в зелени. Сайори подошла к краю. Тянуло вниз. Не романтично, не красиво. Просто притяжение, упрямое, как привычка, как неминуемая судьба. Носок ботинка повис над пустотой. Ещё шаг, и спор прекратится. Ещё шаг, и вода закроет рот, унося всё прочь. Её пальцы в кармане нащупали металл.
Сайори вытащила шпильку Хана-кандзаси. Старая, потускневшая, из серебра с патиной, она несла на конце маленький цветок сакуры, почти стёртый временем, но всё ещё различимый. Не украшение, не память, но метка. Она подержала шпильку на ладони и почувствовала, как холод металла выравнивает дыхание, успокаивая. Это было не утешение, а инструмент. Подсказка для Рётты. Предмет, который он поднимет, потому что заметит, потому что не сможет пройти мимо чего-то странного, словно зова. Сайори убрала шпильку обратно.
Не сегодня. Сегодня он ещё должен пытаться ломать воздух, разбивать невидимую стену. Она села у колодца, спиной приникая к стволу старого дерева, росшего на краю поляны. Закрыла глаза.
Связь показала Рётту не как видение, а как сухую, бесстрастную картинку, будто кто-то включил камеру внутри его квартиры. Он сидел за столом, перед ним лежала карта района. Рётта делал отметки ручкой, медленно и аккуратно. Проводил линии, прикидывал расстояния, искал закономерность, как ищут выход из пожара, когда не видно огня, лишь дым и жар. Сайори не улыбнулась. Её губы только дрогнули, и это движение было почти чужим, незнакомым. – Ищи, – сказала она тихо, в пустоту, в ожидание. – Рисуй. Рётта поднял голову, оглянулся, будто услышал звук, шорох. Лицо его напряглось, он нахмурился, чувствуя что-то. Потом снова опустил взгляд к карте, упрямо, как человек, не позволяющий себе паники, борющийся до последнего.
Сайори открыла глаза. Небо было низким, серым. Воздух пах мокрой травой и плесенью, предвещая что-то древнее. Круг держал ровно пятьсот метров, ни больше, ни меньше. Не потому что так казалось красивым, но потому что так замкнулось, так было предначертано. Сайори провела пальцами по запястью, там, где старый шрам иногда становился горячим от сырости, ноющей болью. Это тепло отвечало ей сейчас как слабый ток, как едва уловимая связь. Рётта был внутри. Он отмечал границы, ломал воздух, собирал факты, пытался понять происходящее. Выхода не было. Была только дверь. И она знала, что рано или поздно он перестанет искать её в стенах и начнёт искать того, кто поставил круг. Сайори опустила ладонь на траву и почувствовала влажную, холодную землю под пальцами, её пульс. Ей нельзя было прыгать. Ей нельзя было исчезнуть. Пока нет. Она сидела у колодца и ждала не конца, а первого шага Рётты в правильную сторону. Там, где он ещё не понимал, что это тоже шаг внутрь круга, ещё глубже в ловушку.
ГЛАВА 4: КАЧЕЛИ
Луна висела низко, словно старый, потрёпанный фонарь. Свет от неё был не белым, а грязноватым, как от лампы в подъезде, которую давно не меняли, и она еле светила. Сайори шла по улице без спешки, словно двигалась сквозь воду. Ночной воздух был влажным, пах бетонной пылью и чем-то затхлым из ливнёвок, запахом разложения. Проезжали редкие машины, их фары вырезали на асфальте полосы света и тут же гасли, оставляя тьму. Никто не оглядывался на неё, так и должно было быть.
В ладони лежала шпилька Хана-кандзаси. Старое серебро, тяжёлое для такой изящной вещи. Металл быстро вытягивал тепло из кожи, оставляя холодный отпечаток. На конце цветок, почти стёртый временем, линии лепестков сгладились, будто его тёрли пальцами много лет, пытаясь стереть память. Сайори держала шпильку так, чтобы не оставить на ней лишнего, ни чужой, ни своей энергии. Не из аккуратности, а из привычки, ставшей частью её существа.
Детская площадка находилась в конце квартала, между двух тёмных домов. Днём сюда не приводили детей; никто не говорил почему, просто не задерживались. В этом месте всегда хотелось ускориться, пройти мимо и уйти, не оглядываясь. Песок под ногами оказался мокрым и холодным, словно земля пила эту сырость. Сайори ступила на него и почувствовала, как подошва будто на секунду прилипла, удерживая её. Ржавые цепи качелей скрипнули от ветра, хотя ветра почти не было, словно они двигались сами. Две качели раскачивались сами по себе, их небольшой ход был ровен, как дыхание того, кто спит глубоким, мёртвым сном, не просыпаясь даже от шума.
Сайори подошла ближе. Она не смотрела по сторонам, ей и так было ясно: никто из соседних окон не наблюдает. Люди в таких домах ночью вжимают головы в подушки, прячась от звуков. Если где-то скрипит железо, они делают вид, что это трубы, что это не их дело. Сайори села на качели. Деревянное сиденье было потрескавшимся, шероховатым. Через ткань брюк чувствовалась влажная заноза, словно предупреждение, словно предчувствие боли. Она оттолкнулась ногами. Вперёд. Назад.
Скрип цепей стал ровнее, монотоннее. Ритм подхватил тело и упростил мысли, погружая её в транс. Внутри, под кожей, тянуло тонко и настойчиво, как если бы кто-то держал за нитку, дёргая. Сайори закрыла глаза.
Сначала ничего. Только холод на скулах, мокрый запах песка и ржавчины, въедающийся в ноздри. Потом пришёл первый провал, обрывок чужой памяти. Смех ребёнка: короткий, резкий, как удар по стеклу, мгновенно стихающий. Ноги в воздухе, ощущение невесомости, высоты, ступни в тонких кедах. Свист цепей, быстрый, весёлый, как песня. И тут же резкое пустое место, будто кто-то выдернул кадр из плёнки, оставив пробел.
Сайори не открывала глаз. Она качнулась выше, глубже погружаясь. Вперёд. Назад.
Второй провал был липким, неприятным. Голоса взрослых: злые, сорванные, как крик. Слова не складывались, но смысл давил на кожу, проникал под неё. Пальцы на плечах, слишком сильные, до боли, до синяков. Плач: сухой, без воздуха, задыхающийся. Потом глухой удар, словно ладонь попала по щеке. И снова пустота, поглощающая всё.
Сайори почувствовала, как напряглись её мышцы живота. Тело пыталось остановиться, но она не дала, заставляя себя двигаться дальше. Ещё выше.
И на верхней точке пришёл третий провал, самый резкий: Камень под коленями. Край, гладкий от времени, скользкий. Запах плесени: затхлый, тяжёлый. Тяжёлый воздух, который хочется оттолкнуть руками, чтобы он не давил. Толчок в спину: резкий, неожиданный. Падение, и сразу вода: холодная, жёсткая, режет рот и нос, забивая лёгкие. Воздуха нет, только ледяная тьма.
Сайори открыла глаза. Качели зависли на мгновение, как на поломанной петле, застыли. Потом пошли вниз, неохотно. Цепи скрипнули протяжно, жалуясь. В груди у Сайори стояло давление, как от тесной ленты под рёбрами, не дающей дышать полной грудью. Она сделала короткий вдох, по самому краю, будто боялась набрать слишком много воздуха, слишком много чужой памяти.
Шаги на песке. Она услышала их до того, как они приблизились. Чужой вес, чужой ритм, неуверенный. Человек старался идти тихо, но песок предательски выдавал его. Сайори не обернулась. Её шея потеплела под красной линией; это тепло было не от крови, а от чего-то другого. Он пришёл.
Рётта остановился на краю площадки. Сайори чувствовала его, как ощущают присутствие в комнате, когда кто-то стоит слишком близко, даже если не смотришь, а лишь чувствуешь его тень. Он подошёл медленно. Сел на соседние качели. Цепи жалобно заскрипели под его весом, словно протестуя. Несколько секунд они просто качались, в разных ритмах, не глядя друг на друга. Два тела в ночи, железо, мокрый песок, низкий, грязный свет луны.
Рётта заговорил первым, его голос был глухим: – Ты. Сайори продолжала качаться, не меняя ритма. – Я видел тебя, – сказал он. – У крыши. У парка. Она не ответила, лишь цепи скрипнули в ответ. Он сглотнул. Сайори услышала звук, слишком громкий в этой наступившей тишине. – Что ты со мной сделала?
Сайори повернула голову. Посмотрела на него. Лицо бледное, под глазами тёмные круги, как тени. На шее, под линией, проступали синяки, как будто он ночью держал себя за горло и не заметил, не осознал силы. Рётта выдержал её взгляд не сразу. Отвёл глаза в сторону, будто проверял, не стоит ли кто-то ещё в темноте. Потом снова посмотрел на неё, уже упрямо, решительно. Сайори кивнула на его качели. – Качайся. – Зачем? – Просто качайся.
Он сжал пальцы на цепях. Несколько секунд сопротивлялся так, будто это приказ, который он не собирался выполнять, словно борясь с невидимым. Потом всё же оттолкнулся. Вперёд. Назад. Песок шуршал под его обувью. Скрип цепей стал вторым голосом в этой зыбкой тишине. Сайори не ускорялась. Она держала ровный ход и слушала, как его тело ловит ритм, погружаясь.
– Я не понимаю, – сказал Рётта, его голос дрогнул. – Я ничего… Сайори не дала ему закончить. – Не говори. – Тогда что делать? Она ответила очень коротко, слова были как удар. – Дышать.
Рётта качнулся выше. Вдох у него стал рваным, как после бега, хотя он сидел. На верхней точке его плечи дёрнулись, будто кто-то потянул за нитку внутри мышц, заставляя его дёрнуться. Провал пришёл к нему. Сайори увидела это по тому, как у него изменились пальцы. Они сжали цепь сильнее, до белых костяшек. Колени чуть разошлись, будто он готовился приземляться после прыжка, которого не было. Рётта моргнул несколько раз, быстро, как при ярком свете, пытаясь отогнать видение. Губы приоткрылись, чтобы сказать что-то.
– Это… – выдохнул он, голос был хриплым. – Я… Сайори молчала, её взгляд был прикован к нему.
Он качнулся ещё раз. И провал ударил сильнее, с новой силой. Рётта резко подался вперёд, будто его тянуло к земле невидимой силой. Ноги дёрнулись. Качели пошли не по дуге, а рывком, словно цепь за что-то зацепилась, внезапно оборвавшись. Рётта попытался остановиться, но не успел. Он сорвался, не удержавшись.
Падение было глухим, тяжёлым. Песок ударил по спине, хрустнул под плечом, словно что-то сломалось. Воздух выбило из него одним коротким, свистящим звуком. Сайори сошла с качелей и подошла. Он лежал, глядя вверх в мутное небо. Лунный свет делал его лицо чужим, плоским, почти бумажным, лишённым жизни. Он попытался подняться, но снова опустился, сил не хватало. Рука дрогнула в воздухе, будто не находила опоры, цепляясь за пустоту. Сайори присела рядом.
– Не вставай, – сказала она, её голос был ровным, без эмоций.
Рётта посмотрел на неё, и в этом взгляде было не доверие и не просьба, а лишь отчаянная попытка собрать происходящее в какую-то схему, понять. – Это не моё, – сказал он с трудом.
– Я этого не… Сайори протянула руку. Не к его лицу, не к шее. К его ладони. Она разжала его пальцы. Вложила шпильку: холодную, тяжёлую, будто кусочек льда. Закрыла его пальцы обратно, сжав.
Металл мгновенно забрал тепло его кожи, обжигая. Рётта вздрогнул, будто его ударили током, словно энергия перетекала в него. Сайори увидела, как на его запястье, ближе к внутренней стороне, проступает тонкая красная линия. Не такая, как на шее. Ещё слабая, но уже проявившаяся. Рётта зажал ладонь, удерживая шпильку, и сдавленно выдохнул. – Что это? Сайори поднялась. – Не теряй. – Почему? Она не ответила, лишь тишина повисла в воздухе.
Шум города на секунду вернулся. Где-то хлопнула дверь машины, далёкий, приглушенный звук. Вдалеке кто-то засмеялся, будто не здесь, будто в другом городе, в другом мире. Сайори отступила к краю площадки. Там туман стелился ниже, чем должен был. Молочный, густой, он не поднимался вверх, а лежал на песке, как мокрая, холодная ткань. Рётта сел, опираясь на локоть, с трудом. Его взгляд цеплялся за Сайори, но он не успевал за ней, как не успевают за человеком, который уже решил, который уже уходит. – Подожди, – сказал он, его голос был почти мольбой.
Сайори сделала ещё шаг. Туман коснулся её обуви и тут же проглотил щиколотки, окутывая. – Ты не можешь просто… Она остановилась на секунду. Не обернулась полностью, только повернула голову, чтобы он мог видеть её профиль. – Можешь не приходить, – сказала она. – Но ты всё равно придёшь. Это звучало не как угроза, а как констатация факта, как неизбежность. Она шагнула в туман, и её силуэт распался, будто ночь перестала держать его, растворяя.
Рётта остался на песке. В руке у него была шпилька, и он держал её так, как держат улику, которая не должна существовать, которую невозможно объяснить. Качели скрипели за его спиной. Уже пустые, но всё ещё двигались, продолжая свой монотонный танец. Рётта медленно поднялся. Плечо ныло от падения, напоминая о боли. Он не проверял, не сломано ли что. Он смотрел на запястье. Тонкая красная линия грела кожу, как раздражение от металла, как свежая рана. На шее синяки ныли тупо, не давая забыть о себе, о том, что произошло. Он сунул шпильку в карман и пошёл прочь с площадки. Не быстро, не уверенно, но ровно, упрямо. Там, за мокрыми улицами и глухими дворами, его квартира ждала. И стена, которая уже начала что-то писать на себе, готовясь к новому этапу.
Глава 5: ПО СЛЕДАМ
День. Солнце бьёт в окна квартиры Рётты, режет глаза белым, безжалостным светом. Сайори стоит посреди гостиной, одна. Тишина плотная, почти осязаемая, давящая.
Он на работе. Уехал час назад. Она видела, как он вышел из подъезда, поймал такси, растворился в потоке машин. Усталый, растерянный, с тёмными кругами под глазами, словно не спал несколько ночей. Граница для неё условна. Она входит и выходит свободно, как тень. Печать знает её кровь, её дыхание, её намерение, как часть себя. Сайори медленно поворачивается, оглядывая квартиру.
Всё аккуратно, минималистично, холодно. Стол у окна завален чертежами, словно бумажными лабиринтами. Карандаши в стакане, линейка, циркуль, ластик — инструменты архитектора, создающего порядок. На журнальном столике чашка. Кофе остыл, на поверхности пленка, тонкая, как лёд. Он не допил, забыл или не смог. Сайори подходит. Касается чашки. Керамика холодная, мертвая. Она поднимает чашку к губам. Делает глоток. Горький, холодный, словно яд, противный. Но она пьёт медленно, до дна, вбирая в себя его утро. Его кофе, его утро, его жизнь. Какая простая, линейная жизнь, выстроенная по чётким правилам. Сайори ставит чашку обратно. Вытирает губы рукавом, стирая чужой вкус.
Потом идёт дальше, к балкону. Дверь приоткрыта. Ветер шевелит занавески, словно невидимые пальцы. Запах города — выхлопы, бетон, чужая еда, смешанные в один удушающий аромат. На балконе коробки, старые, картонные. Скотч пожелтел, местами отклеился, едва держась. Сайори становится на колени. Открывает первую коробку. Внутри — детские вещи: школьные тетради, дневники, значки, игрушки. Память прошлого, не того, что ищет она, а этой, его, жизни. Она перебирает вещи аккуратно, не нарушая порядка, не оставляя следов. Под слоем тетрадей фотоальбом. Сайори открывает. Фотографии выцветшие, почти призрачные. Мальчик, родители, школа, улыбки, застывшие на бумаге. Она смотрит на его детское лицо. Другое. Но глаза те же: чуть грустные даже тогда, в самом начале. Сайори закрывает альбом. Кладет обратно, как будто ничего не было. Достает из кармана куртки маленький узелок. Разворачивает. Внутри — серьга. Серебро потемневшее, покрытое ржавчиной, словно кровью. Форма колокольчика фурин — маленький, изящный. Когда-то звенел на ветру, издавая мелодичные звуки. Теперь молчит. Металл мёртвый, холодный, словно хранящий в себе нечто безмолвное. Сайори берет серьгу в руку. Сжимает. Острая боль в мочке уха — призрачная, но яркая, как молния. Она вздрагивает. Касается уха. Пусто. Но память кричит, словно живая рана. Эта серьга была на ней в ночь гибели, когда её столкнули в колодец, в ледяную пасть. Вода смыла вторую. Осталась только одна. Её нашли спустя годы у края канала, куда тело вынесло течением, где оно обрело свой последний приют. Сайори держит серьгу перед глазами. Смотрит на свет. Ржавчина красноватая, местами зеленая, как плесень. — Он не узнает тебя, — шепчет она. — Никогда не видел на мне в этой жизни. Серьга не отвечает — холодная, мёртвая, но пропитанная чужой судьбой. — Но его пальцы должны коснуться ржавчины. Ржавчина — это память воды и времени. Она перенесёт его туда, на берег канала. Сайори достает из кармана маленький пакетик соли: крупной, морской, пахнущей морем и смертью. Высыпает щепотку на ладонь. Достает иголку. Прокалывает палец. Кровь смешивается с солью — темная, густая, как патока. Сайори опускает серьгу в смесь. Натирает осторожно. Ржавчина впитывает кровь, становится темнее, оживая. Активация, проводник памяти. Серьга теперь не просто предмет. Она — мост между прошлым и настоящим, между её смертью и его забвением, что скоро закончится. Сайори вытирает серьгу о ткань. Кладет в коробку между тетрадями, не на поверхности, а глубже, чтобы он искал и наткнулся случайно, как находит забытое сокровище. Закрывает коробку. Встает. Смотрит на балкон. На город за стеклом, безмолвно распластавшийся внизу. Ветер треплет занавески. Где-то далеко гудит сирена, словно плачет. Жизнь продолжается, не замечая ничего.
Сайори поворачивается. Идет обратно в гостиную. Останавливается у стола. Смотрит на чертежи. Планы зданий, эскизы фасадов, точные линии, углы, расчёты. Он строит порядок из хаоса, создает структуру, логику, чтобы спрятаться от безумия. — Прости, что я впускаю в твою жизнь гниение и призраков, — шепчет Сайори, её слова почти неслышны. Она касается чертежа. Пальцы оставляют едва заметный след: влага, соль, кровь — три печати. Потом уходит тихо. Дверь закрывает бесшумно. Замок щелкает, запирая что-то внутри. Коридор пуст. Лифт спускает её на первый этаж, наружу.
Сайори выходит из подъезда. Солнце слепит, пронзая глаза, она щурится. Идет не домой. Останавливается за углом дома, у старого здания. Подворотня темная, пахнет мусором и сыростью, словно безысходностью. Оттуда видно его балкон — пятый этаж. Окна блестят на солнце, как глаза. Сайори прислоняется к стене. Достает сигарету. Обычно не курит, но сейчас нужно, чтобы руки были заняты, чтобы время шло медленнее, растягивая ожидание. Чиркает зажигалкой. Дым горький, едкий, царапает горло. Она затягивается, кашляет. Ждет. Часы ползут, как больные мухи. Солнце движется по небу. Тени удлиняются, становясь призрачными. Сайори стоит неподвижно, как камень, как тень, растворившаяся в стене. Сигарета сгорает дотла. Она бросает окурок. Давит ботинком, словно уничтожая доказательство. Достает вторую. Потом третью. Вечереет. Небо розовеет на западе, как кровоподтек. Машины включают фары, прорезая тьму.
И тогда она видит его. Рётта возвращается. Такси останавливается у подъезда. Он выходит медленно, устало, словно несёт на себе груз целого дня, а не только своих кошмаров. Поднимается по ступенькам. Исчезает за дверью, проваливаясь в ловушку. Сайори смотрит на окна его квартиры. Свет включается, озаряя квадрат. Силуэт появляется за стеклом. Он снимает куртку. Вешает ее на крючок. Идет на кухню. Наливает воду. Пьёт, пытаясь смыть сухость в горле. Сайори видит всё не физически, а через связь. Красная нить показывает ей его движения, его страхи. Рётта ставит стакан. Идет в гостиную. Останавливается у балкона. Смотрит на коробки. Замечает их. Секунды тянутся, как патока. Сайори затаивает дыхание, сердце стучит в ушах. Рётта подходит к коробке, той самой. Открывает. Перебирает вещи: тетради, альбом, игрушки. Останавливается. Достает серьгу. Вертит в пальцах. Ржавый металл тускло блестит в свете лампы, отбрасывая мертвенные отблески.
И тогда это случается. Озноб — резкий, пронзительный, до самых костей. Рётта вздрагивает. Роняет серьгу. Она падает на пол со звоном, отдаваясь эхом в тишине. Он хватается за горло. Дыхание сбивается, становится прерывистым. Грудь сжимается, не давая вздохнуть. Вспышка. Не видение, а ощущение, пронзающее до глубины души. Запах тины — густой, удушающий, въедающийся в ноздри. Вода — холодная, грязная, ледяная. Во рту привкус крови — металлический, противный. Звук падения в воду, громкий всплеск. Крик, оборванный захлебом, застрявший в горле. Рётта падает на колени, задыхается. Руки скребут пол, пытаясь за что-то ухватиться.
Сайори, стоя за углом, чувствует то же. Озноб пронзает её. Спина выгибается непроизвольно. Горло сжимается, не давая воздуха. Запах тины. Вкус крови. Звук воды, грохочущий в ушах. Сайори хватается за стену. Ноги подкашиваются. Она скользит вниз, садится на асфальт, не в силах держаться. Дышит тяжело, хрипло. Грудь болит. Во рту кровь, она прикусила язык. Но улыбается слабо, печально. — Хорошо, — шепчет она. — Первая волна дошла до берега. Память живёт в мозгу, не в сознании. Тело помнит то, что разум забыл, что он пытался вычеркнуть.