Два голоса

Как читать эту книгу

Роман для чтения вдвоём.

Здесь два голоса. Мужской и женский. Каждая глава — один день их жизни, рассказанный дважды.

Читайте вслух по очереди. Он читает то, что помечено «ОН». Она — то, что помечено «ОНА». Не заглядывайте вперёд: половина этой книги должна застать вас врасплох.

Их версии не сходятся. Так и задумано.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ЕЩЁ НЕ ЗНАЮТ

Глава первая

Ему восемнадцать. Ей восемнадцать.

ОН

Она соврала мне на второй минуте знакомства. Я узнал об этом через пятьдесят пять лет.

Я вышел на крыльцо, потому что в доме было слишком много людей и все они были веселее меня. Она стояла у перил спиной ко мне.

— Там дышать нечем, — сказал я.

Она обернулась не сразу. С задержкой. За эту задержку я успел пожалеть, что открыл рот.

— Я жду человека, — сказала она.

Не «привет». Не «ага». Сразу — предупреждение.

Восемнадцатилетний я был трусом в девяноста случаях из ста. Это был как раз сто первый.

— Ну, подождём вместе.

И встал рядом. На расстоянии вытянутой руки, потому что тогда мне казалось, что вытянутая рука — это официальная единица приличия.

Мы молчали минуты три. Из дома кто-то заорал припев, мы оба дёрнулись и оба сделали вид, что не дёрнулись.

Потом пошёл дождь, и она не ушла в дом.

Вот что меня перевернуло. Не лицо, не голос — то, что она не ушла в дом. Отступила на полшага к стене и посмотрела на меня: ну а ты?

Я тоже отступил. Теперь между нами была не рука, а ладонь.

— Твой человек, кажется, не придёт.

Она засмеялась. Коротко, вниз, себе в ключицы.

— Кажется, нет.

Дальше два часа. О чём — не помню. Помню только, что она держала стакан обеими руками, как чашку, и что у неё были очень тонкие запястья, и что смотреть на них дольше секунды было почему-то нельзя.

— У тебя брат есть? — спросила она.

— Есть. Старший.

— Он лучше тебя?

Я даже растерялся.

— Все так считают.

— Ну и дураки, — сказала она.

Вот на этом месте у меня что-то щёлкнуло и кончился страх. Такое за всю жизнь было раза четыре. Просто выключается та штука, которая подсказывает, как ты выглядишь со стороны.

Я рассказал ей про собаку, которая умерла, когда мне было девять. Я никому это не рассказывал — ни до, ни, честно говоря, после. У меня в середине села голова, и я замолчал, и она ничего не сказала. Просто стояла рядом и молчала правильно.

Я не прикоснулся к ней. Ни разу, ни пальцем.

Мне на это понадобилось три недели. Я до сих пор не знаю, почему. Вернее, знаю: я был уверен, что если притронусь, всё немедленно кончится.

Шёл потом на станцию один, в мокрых кроссовках, и был счастлив так, как, наверное, больше никогда. Не сильнее — но и не слабее. Просто тогда для этого хватало мокрых кроссовок.

ОНА

Он думает, что заговорил первый.

Пусть думает. Я поняла это году на пятом и с тех пор ни разу не поправила. Мужчине бывает нужно помнить себя тем, кто сделал шаг.

Шаг сделала я. Просто он был такой длинный, что его не заметили.

Я смотрела на него час. Он вошёл последним, поздоровался со всеми сразу одним кивком, чтобы не здороваться с каждым, сел в угол и взял стакан.

И вот тут я пропала. Потому что он взял стакан неправильно.

Он держал его сверху, всей ладонью накрыв, будто тот может улететь. И весь вечер так и держал, и ни разу не поставил. Человек, которому некуда деть руки. Человек, который в чужом доме не уверен, что ему разрешили сидеть.

Я такая же. Просто я научилась это прятать лет на пять раньше.

Он вышел. Я досчитала до сорока — не до десяти, до сорока, я помню это число, потому что сорок это очень много, когда считаешь, — и вышла следом. Встала спиной к двери, чтобы он не подумал, что я вышла за ним.

Он не заговорил.

Я слышала, как он два раза набрал воздух и два раза не сказал. На третий я поняла, что он сейчас развернётся и уйдёт, — и обернулась сама.

— Я жду человека.

Господи, зачем.

Я не ждала никого. Никто вообще не знал, что я там. Это выскочило само — маленькая защитная ложь, чтобы не стоять перед ним голой. Чтобы у меня было алиби: я тут не ради тебя.

Я держала эту ложь пятьдесят пять лет. В первый год было стыдно признаваться, на пятый — уже смешно, на двадцатый — незачем. А на сорок пятый я поняла, что это единственное, чего он про меня не знает. Единственное. И мне стало жалко отдавать.

Он сказал «ну, подождём вместе» и встал далеко, как школьник на линейке, и я подумала: боже, какой хороший.

Про дождь он всегда рассказывает неправильно. Дождь пошёл раньше. Я потому и считала до сорока — ждала, пока начнётся, чтобы был повод стоять под навесом близко.

Вот такая я была в восемнадцать. Все думали — тихая.

Он отступил к стене, и я почувствовала его тепло боком. Не рукой — целой стороной тела, через два слоя мокрой ткани. И весь вечер думала одно: не двигайся, не спугни.

Он говорит, что не помнит, о чём мы говорили. Я помню всё. Про брата, которого всю жизнь ставили выше него. Про то, что он не хотел на этот факультет и не сказал матери. Про собаку.

Мне было восемнадцать лет, и я впервые держала в руках чужую жизнь. Я это поняла ровно в ту секунду и очень испугалась.

Он меня не тронул. Ни разу.

Я ждала так, что у меня к концу вечера болели плечи от ожидания. Каждый раз, когда он поворачивался, я думала — сейчас. И каждый раз — не сейчас.

Шла домой злая. Правда злая. Ну и трус, думала. Ну и пожалуйста.

А дома легла и пролежала до утра с открытыми глазами, и у меня всю ночь горел тот бок, которым я к нему стояла.

Три недели. Ему понадобилось три недели.

Я ни одной из них ему не простила и всю жизнь была за них благодарна.

Глава вторая

Ему восемнадцать. Ей восемнадцать.

ОН

Двадцать один день.

Я записал её номер в телефон в тот же вечер, в мокром тамбуре электрички, и подписал «дача». Не именем. «Дача». Как будто это склад стройматериалов.

И не звонил двадцать один день.

Не спрашивайте почему. Я сам двадцать лет потом не мог себе объяснить, а когда наконец смог, было уже неинтересно. Если коротко: я был уверен, что произошла ошибка. Что на том крыльце она разговаривала не со мной, а с каким-то парнем, которого придумала из темноты, и что стоит мне открыть рот при свете дня — ошибка вскроется.

У меня есть старший брат. Он у нас красивый, громкий и до сих пор всем нравится. Я вырос в доме, где гости, уходя, говорили матери: «Какой у тебя старший-то!» — и я стоял рядом. Меня не обижали. Меня просто не упоминали.

Так что я знал своё место. Девушки вроде неё разговаривают с такими, как я, один вечер. На спор или от скуки.

На третий день я написал сообщение. Стёр.

На пятый написал другое. Стёр.

На девятый брат увидел, как я сижу с телефоном, и спросил, чего я такой. Я сказал: ничего. Он посмотрел через плечо, увидел «дача» и заржал. Он не издевался даже. Он просто заржал, потому что ему было смешно, и сказал: «Ну ты позвони, может, даст».

Я после этого не звонил ещё двенадцать дней.

На шестнадцатый я увидел её в столовой. Она стояла с подносом, в трёх метрах, и посмотрела прямо на меня.

И прошла мимо.

Не отвернулась, не фыркнула. Просто прошла — так проходят мимо стены.

Я сидел над своим супом и чувствовал, как у меня горят уши, и думал: ну вот, я же говорил. Ошибка вскрылась.

А на двадцатый день была вечеринка в общаге, куда меня позвали случайно, и она там была.

И с ней был парень. Высокий, из тех, кто разговаривает громко, потому что уверен, что это интересно всем. Он что-то рассказывал, она смеялась, и в какой-то момент он положил ей руку на поясницу.

Она не убрала.

Я вышел.

Дошёл до лестницы, спустился на пролёт и сел на подоконник между этажами. Сидел там минут сорок, курил чужие сигареты и вёл в голове взрослый мужской разговор с самим собой: ну и правильно, ну и пусть, ну и ничего не было.

Потом дверь наверху хлопнула, и она сбежала по ступенькам и остановилась.

— Ты уходишь? — сказала она.

— Ухожу.

— Понятно.

Она стояла на три ступеньки выше и смотрела сверху вниз, и мне это было унизительно.

— У тебя, я смотрю, всё нормально, — сказал я.

— У меня отлично.

— Заметно.

— Двадцать один день, — сказала она.

Я не понял.

— Что?

— Ничего.

Она развернулась, чтобы уйти наверх.

И я встал и поймал её за запястье.

Впервые. За двадцать один день — первое прикосновение, и я даже не выбирал, куда; рука сама схватила то, что было ближе.

Оно было тонкое и очень тёплое, и я почувствовал под пальцами, как у неё колотится пульс, — быстро, часто, совсем не как у человека, у которого всё отлично.

Мы оба замерли.

Я держал её за запястье, она стояла на три ступеньки выше, и мы молчали, наверное, секунд десять. За эти десять секунд у меня в голове не было ни одной мысли. Я потом всю жизнь пытался попасть в это состояние и попал раза три.

— Отпусти, — сказала она.

Я отпустил.

Она не ушла.

ОНА

Двадцать один день. Он думает, я сказала это в сердцах.

Я вела календарь.

Не в голове — на бумаге, в тетрадке по социологии, на последней странице. Ставила палочки. К концу второй недели палочек было столько, что я стала стыдиться собственной тетрадки и стала ставить их мельче.

Первые три дня я была спокойна. Мальчику надо выдержать паузу, я всё понимаю, у них там свои правила.

С четвёртого по седьмой я придумывала уважительные причины. Потерял телефон. Заболел. Уехал. Умер — да, на шестой день я всерьёз рассматривала вариант, что он умер, и мне от этого стало легче, вот до чего.

С восьмого я начала злиться.

К четырнадцатому я его почти вылечила. Я говорила подруге, что он никакой, что он всё время смотрел в пол и что от него пахло чужим одеколоном. Я говорила это раз шесть. Подруга на шестой раз сказала: «Ты мне это уже рассказывала». Вот тогда я поняла, что дело плохо.

В столовой я его увидела за секунду до того, как он увидел меня.

У меня была секунда решить. И я решила: пройти мимо.

Господи, как я шла. Я никогда в жизни так не ходила — прямо, ровно, с подносом, глядя строго вперёд, и у меня внутри всё кричало. Я села через два стола спиной к нему и не съела ни ложки. Просто сидела над тарелкой двадцать минут, чтобы не встать раньше него.

Он не подошёл.

И вот тогда я по-настоящему решила, что всё.

На вечеринку в общагу я пошла специально. Я знала, что он там будет, — мне сказали. И я надела то, в чём меня не узнавали.

И высокого этого я тоже выбрала специально. Он был совершенно пустой, он с первой минуты говорил только про себя, но у него был громкий смех, и его было видно от двери.

Когда он положил мне руку на поясницу, я чуть не отбросила её рефлексом. И удержалась. И оставила.

Мне двадцать лет за это было стыдно. Не за руку — за расчёт. Я в восемнадцать лет уже умела вот так, холодно, всё рассчитать, и это знание про себя мне никогда не нравилось.

Он вышел через минуту.

Я досчитала до тридцати. Не до сорока — до тридцати, я торопилась.

И побежала за ним.

Он сидел на подоконнике между этажами с чужой сигаретой — он не курил, я знала, что он не курит, и вот он сидел и курил, и у меня всё внутри обвалилось.

— Ты уходишь?

— Ухожу.

Скажи что-нибудь, думала я. Скажи хоть слово, и я всё прощу, всё, прямо сейчас, вот эти двадцать один день целиком, за одно слово.

— У тебя, я смотрю, всё нормально.

— У меня отлично.

— Заметно.

И я не выдержала:

— Двадцать один день.

Сказала — и сразу поняла, что отдала всё. Что теперь он знает. Что я считала.

Я развернулась уйти, и он схватил меня за руку.

Первое прикосновение за всю мою жизнь, от которого у меня подкосились ноги. Не поцелуй, не объятие — пальцы на запястье, довольно грубо, он потом извинялся, что грубо.

Я почувствовала, что он весь дрожит. Вот этот большой, мрачный, который двадцать один день меня не замечал, — он держал меня за руку и дрожал, как собака.

И мне стало его так жалко и так хорошо одновременно, что я испугалась.

— Отпусти, — сказала я.

Он отпустил сразу. Немедленно. Вот это было самое важное за весь вечер, и я поняла это уже тогда: он отпустил сразу.

И я осталась.

Мы просидели на этом подоконнике до половины пятого. Он ни разу больше ко мне не притронулся — трус, дурак, самый лучший.

Про брата он мне рассказал в ту ночь. Про то, как гости говорили матери «какой у тебя старший».

Я тогда ничего не ответила. А надо было сказать: я тебя выбрала, а не его, и выбрала за час до того, как ты открыл рот.

Я сказала ему это только в сорок лет. Слишком поздно. Он к тому времени уже построил себе целую жизнь на мысли, что его выбрали случайно.

Глава третья

Ему девятнадцать. Ей девятнадцать.

ОН

Квартира была Витькина. Витька уехал к матери на выходные и оставил ключи с лицом человека, который делает историческое одолжение.

Там было холодно. Батареи ещё не включили, и я весь вечер думал об одном: главное, чтобы она не замёрзла, потому что если замёрзнет, то уйдёт, и я буду виноват в том, что в октябре холодно.

Я купил вино, которое мне продали без вопросов, и оно оказалось такой дрянью, что мы оба сделали по глотку и больше не трогали.

И вот дальше я вам должен кое в чём признаться, и мне до сих пор, в семьдесят пять, немножко стыдно.

Я соврал.

Она в какой-то момент спросила — не в лоб, а как-то по касательной, между делом: «У тебя это который раз?»

И я сказал: «Ну, не первый».

Первый. Разумеется, первый. У меня руки тряслись так, что я не мог расстегнуть собственную рубашку.

Зачем я это сказал — не знаю. Мне казалось, что девятнадцатилетний мужчина обязан иметь за спиной какой-то опыт, иначе он не мужчина, а недоразумение. Я где-то это подхватил и тащил на себе, как мешок.

Дальше было плохо.

Я сейчас скажу честно, потому что эту книгу, я надеюсь, читают взрослые люди: в первый раз почти ни у кого ничего не получается так, как обещали. У нас не получилось.

То есть получилось, но криво, торопливо, с извинениями, и я в середине от ужаса вообще потерял всё, и была пауза, в которую я хотел умереть. Прямо физически, буквально: лечь лицом в подушку и не дышать.

Она в эту паузу не сказала ни слова.

Вот за это я, кажется, её и полюбил окончательно. Не за то, что она была добрая, — она бывала очень недоброй, вы ещё увидите. За то, что она в ту секунду промолчала правильно.

Она просто положила ладонь мне на затылок. И держала.

И через какое-то время всё наладилось само.

Потом мы лежали под двумя одеялами — я нашёл второе в Витькином шкафу — и она вся была в мурашках, и я водил пальцем по её плечу и смотрел, как они поднимаются.

— Холодно? — спросил я.

— Нормально.

— Врёшь.

— Вру.

Я тогда сказал первое, что пришло в голову:

— Все на той даче думали, что ты тихая.

Она засмеялась в темноте.

— А я не тихая?

— Ты самый громкий человек, которого я знаю, — сказал я. — Просто этого никто не слышит.

Она долго молчала.

— Повтори, — сказала она.

— Что повторить?

— Как ты меня назвал.

— Тихая.

И вот с той ночи — Тихая. Пятьдесят шесть лет.

Она была Тихой, когда мы расставались. Была Тихой в роддоме. Перестала быть Тихой на четырнадцать лет в середине, и это был плохой знак, но я его не понял. Потом снова стала.

Я произнёс это слово в последний раз при обстоятельствах, о которых напишу в конце. И она услышала.

ОНА

Он врёт, что не первый раз.

Он врал в девятнадцать, и он врёт сейчас, в этой самой главе, — я слышала, как он это читал, и он до сих пор не может просто сказать: было страшно.

Ладно. Пусть.

Я поняла всё на второй минуте. Не по неловкости — неловкость у всех. По тому, как он положил вещи.

Он снял рубашку и аккуратно повесил её на спинку стула. Аккуратно. В такой момент. Человек, который двенадцать раз в голове репетировал этот вечер и дошёл в репетиции до стула.

И я решила не мешать.

Это была первая большая работа в моей жизни: целую ночь делать вид, что я не замечаю. Я не сказала ни одного слова, которое могло бы его поймать. Я спросила «который раз» специально — чтобы дать ему соврать и закрыть тему. Я знала, что он соврёт. Мне надо было, чтобы он соврал и успокоился.

Женщины делают это постоянно. Вот прямо постоянно, всю жизнь, и мужчины об этом чаще всего не знают. Мы держим вашу версию себя, как держат под локоть.

В середине у него не получилось.

И вот тут была развилка на всю нашу жизнь. Я могла сказать: «ничего страшного» — и это была бы катастрофа. Я могла сказать «бывает» — катастрофа. Я могла погладить его по щеке — тоже катастрофа, я почему-то это точно знала.

Я положила руку ему на затылок и заткнулась.

Мне было девятнадцать лет. Откуда я это знала — не спрашивайте. Женщины знают такие вещи лет на десять раньше, чем начинают понимать.

Потом всё было хорошо. Не так, как в книжках, — но хорошо.

И вот что я вам скажу про первый раз, раз уж мы взялись за честность: главное в нём случилось не в кровати, а после.

После он не отвернулся.

Я до этого много чего слышала от подруг. Про то, как отворачиваются, как закуривают, как начинают говорить про пары в понедельник. А он лежал лицом ко мне, подпёр голову рукой и смотрел на меня, как смотрят на что-то, что можно потерять.

Мне было холодно и очень хорошо.

— Холодно?

— Нормально.

— Врёшь.

— Вру.

А потом он сказал эту вещь. Про то, что все на даче думали, что я тихая.

Он не знал, что попал в самое больное.

Я всё детство была «удобная». «Такая спокойная девочка». Мать говорила гостям: «с ней вообще никаких проблем». А я лежала ночами и орала внутри — про отца, про школу, про то, что меня никто никогда ни о чём не спросил.

И вот приходит девятнадцатилетний дурак, который на четверть часа раньше не мог справиться с пуговицей, и говорит: ты самый громкий человек, которого я знаю, просто этого никто не слышит.

— Повтори.

— Тихая.

Я плакала. Тихо, он не заметил, — ну или заметил и правильно сделал вид.

Он звал меня так пятьдесят шесть лет.

Было четырнадцать лет в середине, когда он не звал меня никак. Просто никак — ни по имени, ни Тихой, вообще без обращения. Я заметила это на третий год и молчала одиннадцать.

Но об этом позже.

Глава четвёртая

Ему девятнадцать. Ей девятнадцать.

ОН

Я взял её телефон посмотреть время.

Клянусь. Вот именно за этим. Мой сел, её лежал на столе, я взял, нажал кнопку — и на экране висело сообщение.

«Ну ты подумай хотя бы. К.»

Я его прочитал раньше, чем успел решить, читать мне его или нет. Это занимает полсекунды и потом не отменяется.

Дальше я сделал то, за что мне стыдно до сих пор: я открыл переписку.

Там было двадцать сообщений. Ничего особенного, если разбирать по одному. Проводил до общежития. Занял конспект. «Спокойной ночи». Вот это «спокойной ночи» — четыре раза за месяц.

Она вышла из ванной, вытирая голову, увидела меня с телефоном и остановилась.

— Ты чего делаешь?

— Кто такой Костя?

Тишина.

— Ты лазил в мой телефон.

— Кто. Такой. Костя.

— Ты лазил в мой телефон!

Вот так у нас всё и пошло. Два вопроса, друг друга не слышащие, — и это была, я теперь понимаю, генеральная репетиция следующих пятидесяти лет.

— Костя с нашего курса, — сказала она. — Он мне носит конспекты. И он мне не нужен, и он это знает, и ты это знаешь.

— Он пишет тебе «спокойной ночи».

— И что?

— Четыре раза за месяц.

— Ты посчитал?!

Я посчитал. Конечно, я посчитал. Я всё в этой жизни считаю: двадцать один день, четыре сообщения, потом будут годы и суммы на счетах, я такой человек.

Она стала красная.

— Ты понимаешь, что ты сейчас сделал? Ты понимаешь, что ты меня проверял?

— Я время смотрел.

— Не ври мне хотя бы сейчас.

Мы орали минут пятнадцать. Соседи стучали в стену. Я сказал, что если ей нужен кто-то, кто носит конспекты, то пожалуйста. Она сказала, что мне, видимо, нужна не девушка, а протокол. Я сказал, что она мне не ответила ни на один вопрос. Она сказала, что не обязана отчитываться.

А потом она вдруг села на кровать и сказала совсем другим голосом:

— Тебя не Костя мучает.

— А кто?

— Ты меня три недели не звал. — Она посмотрела на меня. — Ты до сих пор не веришь, что я тебя выбрала. Ты каждый день ждёшь, когда я опомнюсь.

Я не ответил.

Потому что ответить было нечего. Она была права на сто процентов, и это было так точно, что у меня перехватило горло.

— Я не буду всю жизнь доказывать, — сказала она.

И вот это оказалось враньём, потому что доказывать ей пришлось всю жизнь, и мне тоже, и по-моему, это и есть брак, но тогда мы этого не знали.

Мы помирились там же, зло, быстро, наполовину одетые, без единого слова. Я держал её лицо и не мог смотреть в глаза. Она один раз укусила меня за плечо — не ласково, а так, как кусают, когда больше нечего сделать.

Потом лежали в темноте.

— Я не буду извиняться за телефон, — сказал я.

— Знаю.

— Но больше не буду.

— Будешь, — сказала она.

Не был. Ни разу за пятьдесят шесть лет. Это единственное обещание, которое я сдержал буквально.

Костю она не удалила. Я проверил через год.

ОНА

Он проверил через год, я знаю. Он думает, я не знаю.

Костя был хороший мальчик, который был в меня влюблён, и я это прекрасно понимала, и — да, скажу правду — мне это было приятно.

Вот вам вся правда про девятнадцатилетнюю меня: у меня был человек, которого я любила до головокружения, и параллельно мальчик с конспектами, чьё «спокойной ночи» я читала перед сном и чуть-чуть грелась.

Я никогда ему ничего не обещала. Я ни разу не написала ему ни одного лишнего слова — можете проверить, там всё было стерильно. Но я не сказала ему «не пиши мне».

И вот это «не сказала» — оно и было тем, за что мне потом стало стыдно.

Не перед своим. Перед Костей. Мальчик год ходил за мной с конспектами, потому что я из тщеславия не потрудилась произнести четыре слова.

А когда он влез в телефон — я взорвалась.

Знаете почему? Не потому, что было что скрывать. Потому что я в ту секунду поняла, что теперь я всегда буду под наблюдением. Что у меня больше нет своей территории. Мне девятнадцать, я четыре месяца как ушла от матери, которая читала мои дневники, — и вот он, тот же самый жест, только уже от любимого человека.