Гердер и Кант

Аннотация к русскому изданию.

Анна Тумаркин. Гердер и Кант, Том I

Под научной редакцией доктора Людвига Штейна, профессора Бернского университета.

Монография выдающегося швейцарского философа Анны Тумаркин (1875–1951), одна из первых в мире работ, написанных женщиной-профессором, посвящена сложным и драматичным интеллектуальным отношениям ключевых фигур немецкого Просвещения – Иоганна Готфрида Гердера и Иммануила Канта.

Изначально блестящий ученик и восторженный последователь Канта, Гердер со временем становится его самым принципиальным и проницательным критиком. Этот философский диалог-конфликт, подробно исследуемый Тумаркин, представляет собой не просто исторический эпизод, а столкновение двух фундаментально различных парадигм в европейской мысли: критического рационализма Канта, основанного на априорных категориях разума, и историцизма и «философии жизни» Гердера, с её акцентом на чувственность, уникальность культур и органическое развитие.

В первом томе, опубликованном под редакцией известного философа Людвига Штейна, прослеживаются истоки этих отношений – период учебы Гердера в Кёнигсберге, – проводится детальный анализ их ранних работ и выявляются первые точки идейного расхождения. Книга основана на глубоком изучении первоисточников, переписки и широкого историко-философского контекста.

Данное издание, впервые переведенное на русский язык, представляет огромный интерес для историков философии, специалистов по немецкому Просвещению, студентов и всех, кто интересуется развитием европейской мысли и интеллектуальной биографией двух её титанов.

Вопрос и его литература.

Осенью 1762 года Гердер поступил в Кёнигсбергский университет, и 21 августа он впервые переступил порог аудитории магистра Канта. Содержание этой первой лекции, как мы знаем из конспектов Гердера, касалось тогда много обсуждавшегося вопроса о духах (Geisterfrage). После того как Кант рекомендовал его естественное разрешение, он выдвинул это же требование естественного объяснения и по отношению к теологии. Это вольнодумное воззрение, должно быть, пришлось по душе молодому либеральному теологу, и с этого часа он стал ревностным учеником и почитателем Канта. То, что эти отношения впоследствии изменились и что Гердер позже оказался в числе самых злобных противников и критиков критицизма, к сожалению, известно слишком хорошо. Но также слишком широко распространено и сведение этого изменившегося отношения к личным причинам. Так, Геттнер выводит разрыв между Гердером и его бывшим учителем из рецензии, которую последний написал на «Идеи». Однако иначе звучит суждение тех, кто специально занимался этим вопросом; так, Пфлейдерер уже указывает на более глубоко лежащую причину полемики двух философов: их глубокое духовное различие, а не только личные обстоятельства, вынудили их к размежеванию, и в самой природе вещей лежало то, что внутреннее противоречие их философских воззрений нашло своё выражение. Правда, Пфлейдерер придаёт этому духовному различию слишком большое значение и отрицает какое-либо влияние Канта на Гердера даже в университетские годы последнего. Однако с тех пор, как Зуфан доказал философскую зависимость молодого Гердера от своего учителя, она стала неоспоримым фактом. Как таковую её признаёт и Гайм, который, приняв во внимание весь имеющийся материал, лучше всего осветил эти отношения в целом; для него причина разрыва – ни личное отчуждение Гердера от Канта, ни система последнего как таковая, а последствия этой системы; по его мнению, Гердер борется менее против Канта, нежели против кантианства. Наконец, этим вопросом занимается и Кюнеманн, объясняющий разрыв двух философов оскудением гердеровской мысли.

Для решения вопроса о причине этого разрыва мне представляется важнейшим всегда учитывать время высказываемых воззрений и сопоставлять соответствующие точки зрения обоих мыслителей. Этот метод хронологического прослеживания [их пути] кажется мне вдвойне оправданным ввиду, с одной стороны, постепенного развития кантовского мировоззрения, а с другой – зависимости воззрений Гердера от его душевного состояния в каждый данный период.

Второй вопрос, который сам собой напрашивается при рассмотрении обоих философов, – это вопрос об отношении их мировоззрений. Что касается литературы по этому вопросу, то первоначально полемика Гердера вызвала к жизни целый ряд сочинений, всячески его принижающих. В этих сочинениях – большей частью написанных кантианцами – Гердер предстаёт как чудаковатый метафизик, который не умеет и не желает ценить новое в науке. Почти вся первая половина нашего века эта упрёк тяготел над Гердером, и лишь в последние десятилетия отдельные исследователи попытались воздать ему должное. Уже в 1858 году Циммерман объявляет полемику Гердера голосом здравого человеческого смысла, а самого Гердера – благороднейшей публикой, которая восстаёт против школьной философии. Бёмер видит в обоих мыслителях представителей двух различных мировоззрений: идеалистического у Канта и реалистически-естественнонаучного у Гердера; в то время как «идеалистическое, но туманное мировоззрение» Канта представляется ему «своеобразным перевальным пунктом немецкой культуры», в Гердере он видит «счастливейшего философа Германии» и истинного предшественника и представителя естественнонаучного направления. Схожим образом складывается отношение наших философов и у Пфлейдерeра, который противопоставляет монистическое мировоззрение Гердера кантовскому дуализму. Беренбах видит в Гердере даже прямого предшественника Дарвина, который привлекает последователей к «эмпиризму, подвергшемуся остракизму со времён Канта». Более сдержан в своей похвале Михальский, который выделяет отдельные верные мысли «Метакритики» и пытается доказать влияние Гердера на Шеллинга и Лотце. Последней работой о Гердере является, пожалуй, работа Кюнеманна, который хотя и находит здоровое зерно в мировоззрении Гердера, но в его полемике против Канта усматривает признак «застоя мысли в его личности».

Прежде чем мы приступим к решению этого нашего второго вопроса – об отношении мировоззрений наших философов – мы должны ответить на предыдущий вопрос – об их личных отношениях.

Часть первая. 1. Гердер как ученик Канта.

О университетских годах Гердера, как и о его первой встрече с Кантом, нам отчасти сообщают «Воспоминания» (т. I, стр. 59—61), отчасти переписка Гердера. Все лекции, которые Кант читал в 1762—64 годах – по физической географии, математике, логике, этике, философии и метафизике – Гердер, должно быть, слушал и самостоятельно прорабатывал их содержание. Многие места из его писем и юношеских стихов свидетельствуют о его восторге перед учителем, который, со своей стороны, также благосклонно приветствовал ранние произведения гердеровского духа. Так, Гердер пишет Эйхгорну: «Благодаря Канту философия стала любимым полем моей юности», а в одном из своих стихотворений он говорит: «Мой взор на земное вознёсся высоко – он даровал мне Канта». Совершенно иной свет на отношения молодого Гердера к своему учителю проливает предисловие к «Каллигоне»: «Юноша, – говорит там Гердер о себе самом, – восхищался диалектическим остроумием учителя, его проницательностью, его красноречием; но вскоре он заметил, что если он предастся этим прелестям изложения, то будет опутан тонкой диалектической сетью слов, внутри которой он уже сам не будет мыслить. Поэтому он строго обязал себя после каждого часа преобразовывать тщательно услышанное в свой собственный язык…» (стр. 12). Также Каролина Гердер хочет заставить нас поверить, что её муж «охотнее всего слушал, как Кант говорит о великих законах природы; напротив, к его метафизике он нашёл менее вкуса; слепым учеником и пересказчиком Канта он не мог и не хотел стать никогда, и симпатии душ между ними никогда не возникало» (Воспоминания, т. I, стр. 62). Теперь возникает вопрос, в какой мере эти два приведённых места соответствуют истине; против их достоверности более всего говорит известное место из «Писем о поощрении гуманности», где Кант превозносится как философский учитель (XVIII, стр. 324): «Мне выпало счастье знать философа, который был моим учителем… он всегда возвращался к непредвзятому познанию природы и моральной ценности человека… Он побуждал и принуждал к самостоятельному мышлению; деспотизм был чужд его духу. Этого человека, которого я называю с величайшей благодарностью и почтением, зовут Иммануил Кант; его образ приятно стоит передо мной». И что же, лекция этого побуждающего к самостоятельному мышлению, чуждого деспотизму учителя должна была внушать юноше опасение, что он будет «опутан тонкой диалектической сетью слов, внутри которой он уже сам не будет мыслить»? Неужели изложение Канта того времени, который в своей «Извещении о распорядке лекций» – 1765—66 – выставляет исследующий индуктивный метод обучения как наилучший и видит цель лекции в том, чтобы ученики «философствовали, а не заучивали философию, мыслили, а не изучали мыслителей», было действительно столь диалектически опутывающим и скрывающим содержание? Если даже Гердер и считал автора «Критики чистого разума», которую он не мог понять, схоластом, то едва ли он мог предъявить это обвинение Канту 1760-х годов. Сам Гердер пишет Гаману, что из всех его университетских teachers лишь один Кант не был педантом. И в дорожном журнале Гердера 1769 года мы читаем: «Философию и метафизику следует преподавать как результат всех естественных наук; живое учение о них в духе Канта – какие бы это были блаженные часы!» («Жизнеописание», т. II, стр. 214 и след.). Все эти высказывания Гердера противоречат двум приведённым выше местам из «Каллигоны» и «Воспоминаний». Тем не менее, последние всё ещё признаются достоверными Пфлейдерером; лишь Зуфан, а после него Гайм, как мне кажется, окончательно их опровергли. Цель гердеровского сообщения в «Каллигоне» состоит, по Зуфану, в том, чтобы «ограничить и ослабить то прежнее признание в „Письмах о поощрении гуманности“ и приписать недоверию и противоречию учениям Канта, с которыми Гердер выступил поздно и неожиданно, возможно более раннюю дату…».

Гайм указывает на отдельные отзвуки тогдашних воззрений Канта у молодого Гердера; таковы, например, выдвижение на первый план сочинений Баумгартена, предпочтение «аналитическому сократическому методу обучения», требование «физического анализа» в философии, теория неразложимых понятий, наконец, прямые, неоднократные отзвуки «Наблюдений над чувством прекрасного и возвышенного» Канта.

Но даже если бы мы и не были в состоянии доказать эти отдельные отзвуки, глубокое влияние Канта на Гердера оставалось бы для нас неоспоримым фактом, осознавал ли это сам Гердер или нет. Вспомним тогдашнюю позицию Канта. Это было время, когда появились «Ложное мудрствование в четырёх фигурах силлогизма» Канта (1762), «Единственно возможное основание для доказательства бытия Бога» (1763), «Извещение о распорядке лекций» (1765) и «Наблюдения над чувством прекрасного и возвышенного». Если мы оставим в стороне трудный, спорный вопрос о развитии кантовской мысли до 1770 года, то останется, насколько мне известно, общепризнанным фактом то, что в философской позиции Канта 1762 года уже были растворены лейбницевско-вольфовские рационалистические, а также английские эмпирические элементы, и, наконец, вне всякого сомнения stands склонность Канта к естественнонаучному исследованию. Но все эти три элемента мы находим и у Гердера: естествознание было его любимой наукой, эмпиризм – его методом, а рационализм, в конечном счёте, – той точкой зрения, исходя из которой он даже последовательный натурфилософский пантеизм Спинозы permeated лейбницевскими элементами.

Это соединение эмпиризма и рационализма привело Канта к принятию механической причинности, которая, однако, была телеологически окрашенной; она сформировала его учение о «механическом возникновении и поступательном развитии» – и именно это учение, как говорит Куно Фишер, стало исходным пунктом гердеровских «Идей».

С той же догматически-рационалистической точки зрения Кант приходит к своему оптимизму и утверждает, что наш мир является наилучшим и совершеннейшим; эту точку зрения Гердер также никогда не отрицал; целесообразность великого целого всегда была той позицией, с которой он рассматривал отдельное. Все понятия, которые проистекали из кантовского мировоззрения того времени – от живых сил, от лестницы существ, свободного развития природы согласно её имманентным законам, понятие о Боге как о высшем разуме, проявляющем себя в природе, слияние воедино свободы и природы – всё это мы находим в поздних сочинениях Гердера в качестве их основных идей.

Привилегированное положение в кругозоре Канта того времени занимала моральная философия: для него мораль была чем-то установленным, предшествующим мышлению и от него независимым; – и этот моральный элемент является характерным и почти решающим для всей литературной деятельности Гердера – это принцип его учения о человечности. Таким образом, мы находим в мировоззрении Канта того времени зародыши трёх важнейших элементов гердеровского духа: это его натуралистический пантеизм, насыщение его рационалистическими, духовными элементами и, наконец, одушевление целого через идею человечности. Если даже Кант и не оказывал прямого влияния на Гердера, то он, несомненно, влиял на него опосредованно, знакомя его с Лейбницем, Ньютоном, Локком, Шефтсбери и Руссо – философами, чьё прямое влияние на Гердера никем не оспаривается.

Все эти, казалось бы, непримиримые элементы, бродили в Канте в годы 1762—64. Мы встречаем их и у Гердера – как тогда, так и позже. Но если у Гердера они так никогда и не были полностью примирены и приведены к согласию, то Кант стремится к единой и последовательной системе; путь к таковой он находит в юмовском скептицизме. Это – единственный элемент кантовского мышления того времени, который мы не встречаем у Гердера. Правда, и у него встречаются отдельные замечания, которые в сравнении с вольфовским догматизмом звучат скептически; правда, и для него, как и для Канта, метафизика есть «сократовская мудрость не-знания» («Фрагменты», т. II, стр. 17), но речь здесь идёт всегда лишь о «высокой философии», как называет метафизику Гердер, а не о философии вообще. Таким образом, поверхностный скептицизм Гердера проявляется лишь в его противостоянии прежней догматической философии. Кант же, для которого сомнение было подлинно серьёзным делом, преодолел с его помощью сначала все чуждые влияния, под которыми он ранее находился, чтобы в конечном счёте преодолеть и само это сомнение и прийти к своей собственной критической системе. Это глубокое значение Юм не мог иметь для Гердера – с его изначально доверчивой душой, с его абсолютной верой в наше познание. Таким образом, именно тот элемент в духе Канта, который привёл к его критицизму, оказался для Гердера недоступен, и поэтому понимание будущей системы своего учителя было для него изначально закрыто. За исключением скептического элемента, Гердер, как говорит Гайм (I, стр. 41), остался «кантианцем 1765 года, чтобы в конечном счёте выступить против Канта 1781 года, неся в себе заново смешанные и окрашенные мысли становящегося Канта».

Этот единственный элемент, разделивший ученика и учителя, привёл тогда к их первому недоразумению; поводом к тому послужили «Грёзы духовидца». Не без оснований, как мне кажется, Геттнер (III, 2, стр. 251 и далее) называет эти «Грёзы» – программой всей будущей деятельности Канта, предвестником его критицизма. Какую бы позицию ни занимало это сочинение – абсолютно скептическую (К. Фишер, I, 269) или ещё в основе своей эмпирическую (Паульсен, стр. 88), или, наконец, реалистически-рационалистическую (Гейманс в «Архиве», II, 575) – одно можно считать определённым: из всех докритических работ Канта эта по своему содержанию ближе всего стоит к критической системе. Для Канта духовидец Сведенборг – такой же грезитель, как и все догматические метафизики, каждый из которых выдумывает свой собственный мир. В вопросе о том, существуют ли духи, каковы они, существует ли между ними общение, он не высказывается ни за, ни против: любое допущение столь же возможно, сколь и недоказуемо, как и противоположное ему, ибо метафизические утверждения не могут быть доказаны, они есть грёза, сознательный или несознательный обман. Ни гилозоизм, всё одушевляющий, ни материализм, всё умерщвляющий, – недоказуемы; более того: «как нечто может быть причиной или обладать силой, невозможно когда-либо постичь разумом»; подлинная задача философии состоит, therefore, не в treatment вопросов, которые она не в силах разрешить, а лишь в испытании «границ человеческого разума», и следствием этого испытания является сократовское удовлетворение данной, познаваемой миром. Оспаривается Кантом и утверждение, что метафизика должна решать вопрос о будущей жизни, ибо последняя обосновывает нашу мораль; для него ведь мораль есть нечто первоначальное, независимое от знания: «следует ожидание будущего мира основывать на ощущениях благоустроенной души, а не, наоборот, её благонравие – на надежде на иной мир». Таким образом, мы уже в этом сочинении находим два главных зародыша критицизма Канта. Его открытая декларация в пользу разумного «не знаю», с одной стороны, и его расхождение с Юмом в вопросах морали, с другой, – возвещают в авторе этой небольшой книжицы будущего творца двух «Критик».

И вот, как же относится Гердер к этому предвестнику критических сочинений Канта? В своей рецензии на «Грёзы» он хвалит изящную и привлекательную манеру изложения, простодушный настрой повествования и философствования, наблюдения в области патологии человеческой души, аналитический путь. Но содержанием сочинения он не доволен, и особенно его «догматической», то есть чисто философской частью, в которой Кант говорит о возможности духов. Гердер упрекает автора в том, что тот «предлагает гипотезы, которые, если рассматривать их как синтез, обладают большей красотой, чем могли бы иметь, оставаясь всегда при данных». Как будто бы Гердер не заметил, что Кант лишь для того поднимает вопрос с видимой серьёзностью, чтобы в итоге представить занятие подобными вопросами в комическом свете, он говорит: «Автор излагает истины с обеих сторон и говорит, подобно тому римлянину: один говорит “нет!” другой “да!” римляне, кому вы верите?» Уже первая рецензия Гердера основывается, таким образом, на недоразумении; то, что он называет «истинами», для Канта – даже не научная гипотеза, но лишь обман, грёза разума; Кант не спрашивает читателя: «на чём ты остановишься?», но утверждает прямо: если ты possess и толику разума, ты не остановишься ни на чём, ты вовсе не станешь заниматься подобными вопросами.

Откуда же происходит это недоразумение? Зуфан выводит его из «того почтения, которое заставляет ученика видеть в проблематичных утверждениях учителя нечто доказательное»; Гайм (I, стр. 48) усматривает его причину в «применении со стороны Гердера той же критической осмотрительности, которую он перенял у Канта». Но, если я не ошибаюсь, причина лежит гораздо глубже; это та же самая причина, что навсегда закрыла для Гердера понимание кантовской системы; это его целостная, устремлённая к синтезу природа, которой была противна глубокая разница между познанием и действительностью, явлением и вещью в себе, видимостью и бытием, весь кантовский дуализм; это, так сказать, его объективизм, который всегда противился кантовскому субъективизму. Гердер скорее предчувствовал, чем осознал, pioneering значение «Грёз»: «Сочинение, – говорит он, – содержит общие рассуждения о метафизике, и в особенности заключительная глава третьей части вмещает некоторые великие черты плана, который сам автор мог бы лучше всего разработать и применить». Гердер, вероятно, имел в виду очищение философии от догматических утверждений, реформу метафизики; но то, что Кант предпримет реформу всей философии, что он будет отрицать не только доказуемость учения о духах, но и абсолютное познание мира опыта, – этого Гердер едва ли предвидел; ибо, предвидь он это, он не стал бы с такой радостью возвещать о плане системы, борьба с которой должна была стать для него столь роковой.

То, что это первое выступление ученика против учителя никоим образом не может быть сведено к личным обстоятельствам, не подлежит сомнению: отношения между ними, пока Гердер оставался в Кёнигсберге, нам уже известны; когда же Гердер в конце 1764 года уехал в Ригу, его отношения с Кантом оставались по-прежнему дружескими; мы know из собственного свидетельства Гердера, что Кант «присылал ему свои “Грёзы” листами» («Из литературного наследия Гердера», II, 24), мы know также, что они ещё долго обменивались приветами и что Гердер даже побуждал своих юных друзей из Риги посещать лекции Канта («Воспоминания», II, 220). Наконец, у нас есть и письмо Гердера к Канту от 1767 года («Жизнеописание», I, 2, 294) – письмо, полное уважения и почтения, которое, однако, свидетельствует о самостоятельности ученика по отношению к учителю; там говорится, что Гердер «имеет возражения против многих философских сомнений и доказательств своего любезнейшего, высокочтимого Канта».

Конечно, вот полный и отредактированный перевод, выполненный с учетом сохранения философского стиля, терминологической точности и включая латинские вкрапления.

2. Динамическая точка зрения Гердера.

С гердеровской рецензией на «Грёзы» начинается новый период во взаимоотношениях двух философов; в ней уже проявляется различие в духе двух мыслителей, которое впоследствии должно было привести к их полному разрыву. Однако до того, как это первое небольшое недоразумение превратится в непреодолимую пропасть, пройдет почти 20 лет, на протяжении которых наши философы всё более отдаляются друг от друга, и даже встают на противоположные пути. Их связь распадается и внешне: Гердер теряет своего учителя из виду, он попадает под новые влияния – Николаи и Гамана, – и образ его первого наставника постепенно тускнеет в его памяти. Внешнему отчуждению рука об руку сопутствует внутреннее. Последуем же за обоими философами на их всё более расходящихся путях, чтобы затем противопоставить их друг другу при их первой встрече.

Юношей Гердер пришел в аудиторию Канта; его молодая, восприимчивая душа с радостью впитывала каждое новое слово, каждую новую мысль, ибо всё новое зажигало новую искру в его пробуждающейся душе; не будь Канта, он, возможно, воспел бы другого «Аполлона». Как «становящийся» человек, он всегда был благодарен. И всё же он был не ко всему одинаково восприимчив; в его тонкой душе уже были различимы ясные, резкие черты: природа с её тихим, но неуклонным действием ещё в детстве была любимым предметом его размышлений; в живой природе он забывал себя самого. Мальчик, с любовью наблюдавший за действием и творением природы в малом, должен был впоследствии с той же любовью проследить её действие по всей земле, в истории народов, во всей вселенной. Теперь мальчик восхищается маленьким цветком, так прекрасно распускающимся из бутона; достигнув вершины своего мышления, он будет восхищаться в целом человечестве, во всей истории одной великой почкой, которой предстоит развернуться в высочайший цветок – «цветок человечности». Закон этого роста он назовёт «внутренними силами»; весь порядок, совокупляющий в себе все эти силы, явится ему как Alinatur, Всебог, чья воля проявляется в воспитании человечества. Все прекрасные, возвышенные мысли Гердера должны будут итак сомкнуться вокруг того же стержневого понятия, что наполняло и душу отрока: это мысль о живом действии и творении природы, о постепенном росте и увядании, о возникновении и прехождении – мысль о вечном становлении. Как красная нить, проходит эта мысль через всю литературную деятельность Гердера, она объемлет все его отдельные воззрения и понятия, она обусловливает всё его динамическое мировоззрение. Кажется, этот главный концепт Гердера коренится в его собственном энергичном, живом, страстном нраве, в его восприимчивой и легко подвижной душе, в его пылком, всегда деятельном умонастроении: у такого человека, как Гердер, который так сильно всем своим существом привязан к действительной жизни, который так управляем чувством, мышление вполне может получать законы от чувства. И именно у Гердера эта зависимость от чувства, кажется, является одновременно и условием мышления, и скалой, о которую оно разбивается: ибо ничто так не отсутствует в гердеровской мысли о становлении и развитии, как собственное развитие. Любознательно наблюдает Гердер за природой в её действии и творении, every феномен он прослеживает вплоть до его прехождения, чтобы затем увидеть и это последнее переходящим в возникновение; но его умонастроение не удовлетворяется этим вечным приходом и уходом: осень с её опустошительным действием на природу наполняет душу юного Гердера печалью, и ещё мальчиком он проводит сравнения между падающими листьями и умирающими людьми: «Поколение листьев, которое так же мало воскресает, как и мы, люди, когда опадаем! Для меня с юности никакой образ и никакая притча не производили большего впечатления, чем эта!». Чувство ищет нечто пребывающее, нетленное – оно стремится к осязаемому, достижимому идеалу. Почему? – вопрошает всегда ищущее дальше любопытство знания, и снова – Почему? оно не знает покоя. Зачем? – говорит тихое чувство – оно хочет покоя, оно хочет иметь опору. И как только человек начинает искать в природе цели, тут и конец его беспристрастному суждению о её законах, её причинах.