Сага Ушедших

Введение

Представьте себе идеальный мир на краю воображения: рассвет льётся по горам и рекам, и во влажном воздухе отражаются голоса сотен народов, давно забытых на старой Земле. Нет войн, нет голода, нет унижений – только ритм природы и сердцебиения каждого, кто живёт под этим небом. Здесь, в новом мире, каждый человек рождается с даром, как луч уникального света, – и знает: его предназначение – быть мостом между хаосом и гармонией.

Таким миром должна была стать наша новая реальность после изгнания. Но наши мечты быстро были разбиты – один за другим, словно стеклянные витражи под чьим-то сапогом.

Помню, как мне читали старые легенды – за века до этого в привычном для всех мире люди впервые увидели нас. Нас – других, одарённых, странных. В ту минуту, как политики дрожащим голосом признали существование сверхспособностей в эфире глухих телевизоров, в воздухе словно разлилось электричество: городские площади исказились страхом, сердца начали стучать в хаотичном ритме. Земля затрещала под тяжестью новой охоты. Дома, в которых еще вчера за одним столом сидели друзья, стали ловушками – выключились последние огни разума. Громыхнули обломки, запах горящего топлива смешался со слезами, в осени проступил привкус крови.

Власть, склонённая и пустая, отступила в тень. Обычные люди разъярённо выталкивали нас из своих жизней. Женщины, дети, старики – никто не был слишком мал или слишком невиновен, чтобы спастись: стёрты до праха целые династии, каждое дерево уносило свою легенду. От нас осталась меньше, чем горсть: мы были изгнаны собственным прошлым.

В отчаянном порыве к спасению мы сплотились. Поколение за поколением перешёптывались легенды – и когда в последний раз ночной дождь ударил по стёклам, мы, как раненая стая птиц, открыли портал из руин. Питание для него отдавал стихийный кристалл – само сердце магии. Мы шагнули туда, не зная, проснемся ли завтра.

Перед нами раскрылась планета, где дождь был чист, а звёзды казались ближе. Но мир, который мы хотели построить как совершенный, очень быстро дал трещину. Первые годы после Великого Перехода были как первые дни детства – наполненные светом, запахом воды, свежим ветром. Мы верили: не повторим ошибок старого мира.

Но в человечестве есть гнилостная червоточина, способная разъесть даже алмаз. Жадность и страх не угасли вместе со старой вселенной – они лишь стали тише, умнее, терпеливее. Война началась вновь – за право называться хозяином. Друзья вчерашние проснулись врагами. Право на кусок земли, на толику силы, вновь положило сотни в землю. Солнце в этот мир садилось совсем иначе: красным, будто в предчувствии войны.

Когда пыль утихла, когда сохранившиеся общины отбросили иллюзии, нас осталось совсем мало. Технологии и магия смешались в новой алхимии. Из пепла войны выросли четыре гиганта – каждое государство как послание потомству: «Смотри, чему мы научились у разрушения».

Центр – сердце и мозг. Обрубленный скалистыми берегами остров раскинулся, словно слоёный пирог: крепости, башни, иглы света и мрака, стены, отделяющие бедных от богатых, могущественных от всех остальных. Верхние ярусы сияют и жужжат от привилегированных обитателей – менталистов, которых боятся больше ада и которые отняли наш главный Кристалл. Центр стал символом закрытости, высокомерия, вечных политических интриг.

Угнор – северный бастион, страна воинов и рудокопов. Колоссы огня, земли и ветра. Каждый ребёнок здесь почти с рождения умеет подчинить себе стихию или умереть при попытке. Гибель и работа разделены едва-едва. Железные города, где тьма и пепел неизбежны переплетены с бескрайними сочными долинами и лугами взращивающие не только пищу, но и надежду.

Сафоран – крепость – лаборатория на острие современной эволюции. Здесь создают новые формы жизни, регулируют погоду, строят мосты из стекла и ветра – и здесь всегда остро чувствуют своё одиночество. Жадно хотят быть признанными, жадно просят Центр поделиться куском Кристалла. Жадно остаются без ничего.

Эйвир… Мой дом и моя боль. Небольшой континент и острова, связанные мостами, отражающие телами домов серебряный свет луны. Здесь верили, что миг между тишиной и бурей можно продлить навсегда, если быть осторожней с чужими. В прежние времена правили королева и совет старейшин – но в мире, где человеческая природа всегда берёт вверх, трон узурпировало семейство Ливион. Они прервали связи, окружили острова тишиной, объявили слишком сильную магию подозрительной.

В новых пустотах появились мелкие государства – играющие в элиту, теша себя технологиями, культивируя сервис и теневой рынок. Их города сияют ночью, но в воздухе – отчаянная фальшь.

Сегодня мир держит баланс на острие ножа. Все окончательно устали бояться, но каждый раздувает костры, чтобы согреть только себя. Страны заключают хрупкие союзы, надеясь однажды заткнуть дыру в собственной душе.

Все, кроме Эйвир. Остров забвения, остров-прореха, остров – где начинается история. Моя история.

1.

Я родилась в Эйвир, где краски дня всегда казались слишком живыми, а вечера приносили то дождь, то крики чаек, то запах речной воды, по которой зябко стучали фонарные отражения. Наша семья до всех бед была маленькой системой с привычной гравитацией, где каждый знал своё место не по приказу, а по любви. И если бы кто-то тогда спросил меня, что такое «дом», я бы не ответила адресом. Я бы ответила запахом маминых рук – укропом, влажной землёй и яблочной кожурой; звоном отцовской ложки о край кружки по утрам; скрипом качелей во дворе и тем, как Блэйк щёлкал пальцами, когда пытался не злиться.

Отец, Эрик, был человеком порядка. Высокий, худощавый, всегда чуть сутулый – словно постоянно склонялся над невидимыми бумагами даже тогда, когда стоял посреди кухни. Русые волосы он зачёсывал назад так старательно, будто гладкая линия пробора могла удержать жизнь от распада. На носу – тонкая оправа очков, и привычка поправлять их одним и тем же движением: большим пальцем вверх по дужке, когда он думал или собирался возразить. У него были тонкие, умные пальцы – «канцелярские», как говорила мама: без мозолей, но с силой привычки держать вещи бережно. Голос отец повышал редко. Обычно он говорил негромко и ровно, но от этого становилось ещё страшнее спорить: в его спокойствии жила твердая уверенность, что любую беду можно «урегулировать». Он верил, что мир держится на правилах: на расписании, на аккуратных записях, на том, что двери закрываются вовремя.

Его стихия, пар, идеально отражала его характер: не грубая сила, а контроль и тонкость. Он не устраивал демонстраций, но мог прогреть комнату сухим тёплым туманом, стереть запотевание с зеркала ладонью, заставить чайник вскипеть «чуть раньше». Иногда, когда вечер слишком затягивался тишиной, он специально выпускал из-под крышки кастрюли маленькое белое облачко и с серьёзным лицом говорил: «Погода меняется». Мама всегда фыркала, а мы с братом смеялись – это был его способ вернуть нас в нормальность. И ещё у него была привычка оставлять записки на столе – короткие, почти сухие: «Куплю хлеб», «Вернусь поздно», «Не забудь шарф». Эти записки были его заботой, выраженной через порядок.

Мама, Лана, была другой стихией даже внутри воды. Статная, крепкая, с густыми тёмно-каштановыми волосами, которые она обычно собирала в небрежный пучок – пряди всё равно выбивались, как будто мир не позволял ей быть идеально собранной. Глаза у неё были зеленоватые, тёплые и внимательные: мама умела смотреть так, что человек рядом становился лучше, даже если он пришёл домой злым или сломанным. Пахла она всегда по-разному – овощной лавкой, мокрой зеленью, иногда корицей, если пекла пирог. Руки были рабочие, чуть шершавые, с короткими ногтями и мелкими царапинами от ящиков, и именно эти руки для меня были самым надёжным «всё будет хорошо».

В быту мама была сердцем ритуалов. Перед сном она обязательно поправляла мне одеяло, целовала в макушку и спрашивала одно и то же: «Что хорошего у тебя было сегодня?» Даже если день был плохим – она выуживала из него крупинку света и заставляла меня увидеть её тоже. Она разговаривала с водой, как с живой: могла провести ладонью над миской – и вода становилась гладкой, будто зеркало. Когда я приходила с разбитым коленом, мама смывала кровь одним движением, и боль как будто стыдилась задерживаться. Она редко повышала голос, но могла остановить любую ссору одним тихим «хватит» – так, что даже Блэйк, упрямый и горячий, замолкал.

Блэйк был нашей защитой и бурей. В шестнадцать он уже казался взрослым: высокий, широкоплечий, со скулами, которые делали лицо серьёзным даже в улыбке. Волосы – тёпло-русые, всегда чуть растрёпанные, падающие на лоб; когда он злился или смущался, он смахивал их назад одним резким движением. Глаза у него были серо-голубые, прозрачные, как лёд на воде. В детстве он улыбался часто – широко, по-настоящему, – а потом улыбка стала редкой и дорогой. Если она появлялась, значит, он снова «дома», хотя бы на минуту.

Его стихия была льдом, но, по сути, он был огнём: не терпел несправедливости, не умел ждать, всегда рвался вперёд. Учёба давалась ему легко, но терпеть он её не мог – не потому, что был глупым, а потому, что считал: жизнь происходит не в классе, а на улицах. Он вставал раньше всех и тренировался во дворе, пока я ещё спала: строил ледяные пластины, делал из них ступени в воздухе, заставлял лёд расти тонкими лезвиями и тут же превращал их обратно в воду – словно учился контролировать себя. Иногда приносил мне маленькие ледяные фигурки – птицу, кораблик – и ставил на стол так, будто это подарок королеве. Мама улыбалась, отец ворчал: «Опять сырость разведёшь». А я смотрела, как лёд тает, и думала, что это и есть магия – красивая, но недолгая.

Я была младшей. Такая же тёпло-русая как брат и такими же как у него глазами. В детстве я была слишком шумной и слишком живой: носилась по двору, собирала в карманы всё странное – гайки, стекляшки, красивые камни – и прятала в коробку под кроватью «на будущее». Когда волновалась, крутила прядь волос на пальце. Когда боялась – начинала говорить быстро, громко, будто голосом можно было прогнать тень. Я всегда хотела быть не «маленькой», а настоящей – такой же сильной, как брат, такой же уверенной, как отец, и такой же тёплой, как мама.

Пока мир не треснул.

После смены власти в Эйвир тревога не пришла сразу – она просочилась. Сначала мама стала гасить свет раньше обычного и закрывать шторы плотнее. Потом отец всё чаще задерживался на работе и возвращался с лицом человека, который держит в себе слишком много. А Блэйк начал уходить «на минуту» и возвращаться поздно, и его шаги по ночам стали осторожнее. Мы ещё пытались жить, как прежде: воскресная церковь, чай в саду, мамины вопросы перед сном. Но в этих ритуалах появилась натянутость, будто мы делали их не потому, что хотели, а потому, что боялись остановиться.

Пробуждение моего дара стало не праздником, а ножом, воткнутым в ту тонкую ткань, на которой держалась семья.

В тот вечер я сидела на качелях и смотрела, как загораются первые звёзды. Было тихо, и это спокойствие казалось заслуженным. И вдруг внутри меня всё сжалось: по коже побежало игольчатое покалывание, как будто по венам пустили искры. Я попыталась вдохнуть – и воздух застрял в груди. На кончиках пальцев вспыхнули крошечные синие разряды. Тонкая молния скользнула между фалангами – и я закричала, потому что было больно и… невероятно. Это не была вода. Это было другое. Электричество. Живое, острое, не умеющее быть тихим.

В следующую секунду в нашем квартале погас свет. Не просто в нашем доме – везде, разом, как будто кто-то вырвал из города сердце. Я упала на траву, ослеплённая вспышками перед глазами, а в ушах звенело, будто всё вокруг стало огромным напряжённым проводом.

Блэйк прибежал первым. Я почувствовала его руки на своих плечах – и услышала, как его голос ломается: – Тэсс… ты что… ты… держись!

Меня занесли в дом, и я очнулась уже в гостиной при свечах. Мама сидела рядом, прижимая меня так крепко, будто могла вернуть меня обратно в прежнюю жизнь силой объятий. У неё дрожали пальцы, и она повторяла бессвязно, шёпотом: «Моя девочка… моя…» Отец стоял у окна, не подходил сразу – и этот маленький шаг назад был страшнее крика. Он смотрел на мои руки, где ещё иногда пробегали слабые искры, и лицо его стало каменным. Он пытался быть тем самым человеком, который «всё уладит», но я видела – у него не получается даже дышать ровно.

Блэйк ходил по комнате кругами, будто пытался найти место, где можно поставить эту беду и закрыть её крышкой. Он был злой – не на меня, а на мир. В его злости впервые была взрослая безнадёжность.

– Это не вода, – выдохнул он матери. – Ты видела? Это… это энергия.

– Тише, – мама почти умоляла. – Она ребёнок.

– Сбой в электросети, – попытался сказать отец. – Просто совпадение. Перебои сейчас обычное дело.

– Папа… – Блэйк едва не сорвался. – Весь квартал в темноте! Ты понимаешь, что это значит?

Дальше началась та ночь, когда наш дом впервые перестал быть домом. Я проснулась от того, что вода стекала по моим ладоням – непроизвольно, как остаточное эхо маминых стихий, – но поверх воды плясали едва заметные искры. Я побежала вниз – радостная, глупая, уверенная, что сейчас все обнимут меня и скажут: «Ты особенная». Но на лестнице услышала их спор.

И тогда я поняла: мой дар не принёс семье гордость. Он принёс приговор.

Мама плакала тихо, чтобы не разбудить меня, а отец говорил напряжённо и сухо, словно пытался словами прибить страх к полу. Блэйк повторял, что нужно уезжать. Отец повторял, что всё уладит. И между этими словами я слышала самое страшное: никто не знает, как защитить меня.

После этого мама изменилась быстрее всех – потому что она любила сильнее всех. Она стала целовать меня дольше, держать за руку крепче, гладить мои волосы так, будто запоминала пальцами. Она начала готовить мои любимые блюда чаще, как будто еда могла стать талисманом. Отец ушёл глубже в работу и в уверенность, что связи и статус спасут нас – и эта вера была его единственным способом не рухнуть. Блэйк стал похож на натянутую струну: он слушал улицу, прислушивался к каждому стуку, и в его комнате по ночам я слышала, как он ходит из угла в угол.

А потом однажды мы с отцом вернулись домой – и дома не было.

Было пепелище, дым, обугленные балки, толпа людей и носилки под простынёй. Отец, который всегда держался прямо, рухнул на колени в грязь, как будто у него выдернули позвоночник. Он не кричал сначала – он будто потерял звук. Потом вырвалось одно глухое, животное: – Лана…

Блэйк появился весь в саже, руки ободраны, глаза пустые. Он держал меня так крепко, что мне стало больно, но я не протестовала – я смотрела на носилки и понимала, что мамы больше нет. И в этот момент я впервые ощутила, что мир может просто взять и забрать человека, как будто выдёргивает страницу из книги.

После похорон (они были слишком тихими, слишком официальными, слишком быстрыми) жизнь разделилась на «до» и «после». В казённом доме, куда нас переселили, пахло чужими стенами и ничьими вещами. В те дни каждый страдал посвоему. Отец пил, пил стремительно, и его упреки становились грозой – краткими, но страшными. Он метался между делом и отчаянием, а ночью его, казалось, не было даже в этом теле. Ему теперь были чужды смех и забота, он смотрел на меня и брата с тоской и пустотой пополам – «Выжившие», а не «родные».

Блэйк стал мрачнее еще больше, чаще срывался на отца, однажды сорвался на меня – ночью, когда я пыталась обнять его (привычка со времён мамы), он только вздрогнул и едва не закричал: «Не сейчас, Тэсс». Но потом каждый раз извинялся, гладил по голове. Он искал себя и смысл всего вокруг где то за пределами этого нового «дома»; где то там его принимали, там он отстаивал последнюю стену между собой и бессилием. Я тоже училась замыкаться, молчала, не жаловалась даже на боль в животе по ночам.

Блэйк с отцом ругались всё чаще. Отец требовал молчания и осторожности. Блэйк требовал действий и правды. Иногда их ссоры были такими, что мне казалось – сейчас рухнет потолок. А потом брат приходил ко мне, укрывал, как мама раньше, и тихо просил: – Никому не говори про свои искры. Никому, слышишь?

Однажды, таким же пустым и холодным вечером, какие стали для нас обыденными после мамы, Блэйк пришёл за мной поздно вечером, когда город уже наполовину опустел, а окна домов светились изнутри золотистыми пятнами. Он был упрямо немногословен – просто коротко велел надеть куртку и ботинки, не задавать вопросов и не шуметь, когда мы выходили из квартиры.

Мы шли быстро, будто бы каждый наш шаг был чьей-то меткой. Город казался вдруг огромным, чужим: лампы бросали слепые столбы света на мостовую, на каждом углу встречались затхлые тени. Я крепко держалась за его руку – так крепко, что у меня побелели пальцы.

Сумрак всё сгущался, улочки становились уже, стены глушили шаги и шум далёких машин. Где-то в долине между домами блеснула лужа – и в её отражении на секунду мелькнуло знакомое, домашнее небо. Мы углубились в кварталы, где я никогда не бывала. Остановились у глухого закутка с покосившейся деревянной дверью – на ней когда-то был звонок, теперь торчали только провода.

Блэйк обернулся, оглядел меня взглядом взрослого брата – строгим, но с виноватой улыбкой, в которой было гораздо больше заботы, чем разрешали обыденные дни.

– Не бойся, со мной ты в безопасности. Иди за мной, не спрашивай.

Дверь скрипнула, мы шагнули внутрь, и влажный запах сырости, бетонного пола и старого железа ударил в нос. После уличного света тьма внутри была почти осязаемой: меня обняло прохладное подземелье, зажглась слабая лампочка под потолком, и перед нами заискрилась лестница вниз – скользкая, с пугающими провалами.

Мы долго спускались, каждый шаг отдавался эхом. На бетонных стенах были нарисованы небрежные стрелки и шутливые, детские зарубки. В самом низу, за толстой дверью с прорезью под глазок, Блэйк постучал определённым ритмом. Послышался металлический лязг, голос:

– Кто?

– Свои, – тихо, с твёрдостью ответил брат.

Щёлкнули три замка, дверь открылась. Свет ударил по глазам неожиданно тепло – он будто бы сразу был не электрическим, а живым.

За порогом открылась довольно большая, хоть и низкая, комната, заставленная мешками, дощёвыми лавками, парами раскладных стульев. На стенах – цветные вырезки, листы с планами, выцветшие фотографии и листки с проколотыми булавками лозунгами. В воздухе стоял острый дух табака, старых курток, чьей-то тушёнки и металлический привкус оружия.

Люди были всякие. За столом в дальнем углу играли в карты, между делом переговариваясь о чём-то своём, за ближайшей лавкой двое ремонтировали какой-то странный прибор – искры выбивали рваные тени на потолке. В углу сидел мальчик моего возраста, углубившийся в сборку чегото электронного – он бросил на меня быстрый изумлённый взгляд, потом отвёл глаза. Кто-то смеялся громко шутке, кто-то дремал, облокотившись на сумку с провизией.

Когда мы вошли, в комнате на секунду стало тише. Люди быстро оглядели меня – кто безразлично, кто с явной насторожённостью или лёгкой иронией. Первыми поднялись два старших парня. У одного были рыжие волосы, другой выглядел так, будто мог поднять шкаф одной рукой.

Блэйк привёл меня как равную, не как ребёнка. Он сказал спокойно:

– Это Эстэсс. Моя сестра. Она со мной.

Рыжий хмыкнул:

– Похожи, как под копирку вас штамповали. Пусть остаётся, если ты уверен.

Второй почесал переносицу, посмотрел внимательно:

– Ты не из тех, кто тянет за собой непослушных детей. Здесь все работают по-настоящему, малышка. – обратился здоровяк ко мне.

– Я поняла, – нашлась я, и вдруг голос мой стал взрослее на целый год.

В помещение вполголоса вернулись к своим делам. Кто-то приободрил попростому: – Будет работать – будет с нами; не выдержит – выползет наверх сама.

Блэйк улыбнулся уголком губ, но сжал мою руку чуть крепче.

Нас тут же подхватил дружелюбный парень с сальными волнистыми волосами, он появилась изза груды ящиков:

– Я Фоло. Всё покажу, не бойся. Мальчишки тут все хулиганы, но ребята хорошие. О! Хочешь чаю настоящего? Мы тут на вылазке удачно накрыли кортеж…

– Фоло, – неодобрительно протянул брат, на что тот лишь широко улыбнулся:

– всё будет хорошо, Блэйки. Малышка Тэсс теперь наша. – брат словно выдохнул от этих слов и жестом попросил меня остаться в компании Фоло.

Пока брат переговаривался с командирами, меня знакомили по очереди: с ранеными, с девчонками-подростками, которые не хуже парней управлялись с техником, с молчаливым поваром и странным инженером, который чинил радио.

Место – странное, живое и очень человеческое. Все были разными, но явно – своими. Они держались здесь за счёт друг друга: кто-то улыбкой, кто-то делом. Даже оружие на стене казалось не таким страшным, когда его держали эти, усталые, но настоящие руки.

Я вдруг почувствовала: мне дают не только шанс, но и новую роль – роль той, кто теперь тоже будет в ответе не только за себя, но, может быть, и за кого-то ещё.

– Не бойся, – снова сказал мне Блэйк, – здесь никто не сдаётся просто так. Тут тебя научат не только держаться, но и драться за то, что дорого.

Я кивнула. В этот миг, среди гулкой сырости, света лампы, звона ложек по эмалированному чайнику, запаха табака и осторожных чужих взглядов, внутри меня впервые появилось ощущение – дом остался где-то наверху, но в этом подземелье я впервые снова не одна.

Так началась вторая жизнь: взросление на глазах у чужих товарищей; учёба контролю воды (отточить специализацию до конца мне ещё не удавалось), к своим «искрам» подбиралась украдкой: наставников почти не осталось – молние- и энергомаги были вырезаны в стране подчистую.

2.

Первые дни в SL были настоящим испытанием. Я помню, как всё вокруг казалось огромным и шумным – слишком много мужских голосов, слишком резко пахло потом, оружейной смазкой, лекарствами от простуды, перегаром и старым волокнистым табаком. Главный зал штаба прятался под землёй: стены толстые, будто бы выложены не кирпичом, а арматурой надежды и веры в лучшее. Здесь не было ни одной случайной вещи: мешки с провизией впритык к оружейному ящику, пятна масла на полу, исписанные листы с планами на старых фанерных столах, старенький чайник грелся прямо на печке.

В первый раз я долго стояла, прижавшись к плечу брата, боясь сделать шаг в круг чужих разговоров. Люди встречались разные: кто-то с вечной усталой ухмылкой, кто-то – отрешённо, с исподлобья; несколько подростков откровенно недоумевали, что привели «мелкую». Но Блэйк каждый раз повторял – «Она своя, за неё ручаюсь». Это означало если не моментальное принятие, то по крайней мере редкость открытого сопротивления.

Поначалу меня не подпускали ни к боевым сборам, ни к подготовке. Моё первое задание было разделывать овощи на кухне и разносить патроны по спискам. Я драила металлическую посуду так, словно счищала с неё не грязь, а сомнения, что вообще здесь нужна. А чтобы не раскисать в одиночестве, брала за правило внимательно слушать разговоры: запоминала кодовые слова, жесты, привычки. Кто и когда встаёт, кто как ругается, кто умеет шутить по-настоящему и кто не прощает ошибок.

Вперёд, в основные отряды, меня подтолкнул случай, когда я совершенно неожиданно для взрослых и самой себя защитила новичка от разрозненной вспышки магии. После этого барьер недоверия стал истончаться – но изжить ощущение «лишней среди своих» удалось не сразу.

Физические тренировки были изматывающими. По выходным, пока отец ещё спал, мы с братом тайком уходили из дому оставив сухую записку, а сами бежали на полигон: стрельба по свинцовым мишеням, отжимания, бег по выбоинам, рукопашка под чьим-то лаем. Там я впервые почувствовала кривую зависть к тем, кто легко перешучивается на старте – и… едва не расхотела выглядеть хрупкой.

Здесь впервые я столкнулась с ним – с Фантомом.

Он казался чужаком, даже среди своих. Внешне – высокий, сухой, но крепко сбитый, с длинными руками, лишь на несколько лет старше меня, но уже войн. Каждое его движение было не то хищным, не то лениво-кошачьим: он не сутулился, а будто плавал сквозь людей, никогда не улыбаясь по-настоящему, но всегда зная, где кто и что делает. Строго короткие тёмные волосы торчали чуть нарочито, как у настоящих уличных хулиганов, на скулe – старая царапина. Глаза были странно переменчивыми. Когда он был спокоен – цвета лесного можжевельника, чуть мутные. Но когда он злился или возбуждался боем – глаз становился стальным, почти серебряным, холодным, как металл в преддверии бури.

Фантом редко вступал в пустые разговоры, его сарказм был острым, но уместным: часто шуточную реплику понимали только через пару секунд. Все знали – на сложной вылазке он всегда рядом с Блэйком. Многие побаивались его, не любили нарываться – чересчур быстр, кушал мало, спал коротко, тренировался с одержимостью.