Лед и пламя. Убийство под сонет. Бриллиантовый фальш-фейерверк

Обложка Chat GPT

© Анна Верская, 2026

ISBN 978-5-0071-2828-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Смерть под Сонет

Глава первая

Телефонный звонок расколол тишину коммунальной квартиры, как удар колокола — резко, требовательно, без всякой пощады к спящим. Аппарат висел в общем коридоре, на стене возле двери Анны Петровой, и звонил с той особенной настырностью, какая бывает только у казённых телефонов в неурочный час.

Анна открыла глаза раньше, чем сообразила, что проснулась. За пять лет службы в Московском уголовном розыске она привыкла спать вполглаза, как солдат на передовой. Тело среагировало само: ноги спустились с кровати, рука нащупала гимнастёрку на спинке стула. В комнате было холодно — топили в коммуналке скверно, экономили дрова, и к утру мартовский холод пробирался сквозь щели в рассохшихся рамах.

— Петрова! — рявкнула она в трубку, стараясь, чтобы голос звучал бодрее, чем она себя чувствовала.

Дежурный по МУРу, Лёвушкин, говорил быстро и без лишних церемоний. Убийство. Большая Никитская, дом двенадцать, квартира семь. Хозяйка — некая Ордынцева Лилия Сергеевна. Убитый — поэт, фамилию Лёвушкин произнёс невнятно, но Анна записала на слух в блокнот, который всегда лежал на тумбочке у телефона. Карандаш был тупой, грифель крошился, но написать «Златогоров» она сумела.

— Выезжаю. Группу поднимай.

Она повесила трубку и на минуту прислонилась лбом к холодной стене. Спать оставалось часа три, не больше. Легла она в половине первого, разбирая бумаги по делу о краже со складов Моссельпрома — мука, сахар, постное масло, целая сеть перекупщиков. Но убийство есть убийство. Тут уж не поспишь.

Вернувшись в комнату, она быстро, привычными движениями натянула гимнастёрку, застегнула ремень, проверила наган в кобуре. Оружие она всегда держала на стуле, рядом с кроватью, — привычка, усвоенная ещё в Гражданскую. Тогда, в девятнадцатом, она служила в Особом отделе, и ночные тревоги были не редкостью. С тех пор прошло почти восемь лет, а привычки остались те же.

В коридоре, куда она вышла, чтобы умыться, уже горела тусклая лампочка под потолком — кто-то из соседей, разбуженный звонком, включил свет. Анна мысленно поблагодарила этого неизвестного благодетеля и прошла на кухню, где стоял общий рукомойник.

Кухня в их коммуналке была большая, метров двадцать, с тремя керосинками, двумя столами и бесконечной вереницей кастрюль и сковородок, развешанных по стенам. Днём здесь кипела жизнь, ссорились и мирились, делили конфорки и обсуждали последние новости. Сейчас, в четвёртом часу утра, кухня спала. Пахло жареным луком — видимо, кто-то готовил ужин поздно вечером, — и карболкой, которой драили полы.

Анна нажала на рычаг рукомойника. Вода полилась тонкой струйкой, ледяная, забирающая остатки сна. Она плеснула в лицо раз, другой, третий, растёрла щёки ладонями, пригладила волосы. Светлые, стриженые коротко, они не требовали особого ухода — ещё одна привычка, оставшаяся с военных лет. В зеркальце, висевшее над рукомойником, она увидела своё лицо: серые глаза, острые скулы, упрямый подбородок. Двадцать восемь лет, а выглядит на тридцать пять. Работа такая.

Из своей двери, шаркая стоптанными туфлями, появилась Марья Игнатьевна. Старуха была в ночной рубахе и пуховом платке, накинутом на плечи. Она всегда просыпалась, когда звонил телефон, — то ли от старческой бессонницы, то ли от неуёмного любопытства.

— Опять кого убили, товарищ Петрова? — спросила она, зевая и крестясь одновременно, отчего жест получился смазанным и неловким. — Хоть бы раз к свадьбе позвали, честное слово.

— Свадьбы, Марья Игнатьевна, в ЗАГСе регистрируют, — ответила Анна, вытирая лицо суровым полотенцем, пахнущим хозяйственным мылом. — А я — в МУР. У меня специализация другая.

— Специализация… — проворчала старуха. — Тьфу, слово-то какое. При царе такого и не слыхали. Убивцев ловить — это, по-нашему, сыск. А ты — «специализация». Ну да ладно. Ты хоть ела чего?

— Некогда. Потом.

— Потом у тебя всегда потом. С лица спала, одни глаза остались. Погоди.

Марья Игнатьевна скрылась в своей комнате и через минуту вышла с газетным свёртком. В свёртке оказался кусок чёрного хлеба и варёное яйцо — неслыханная по нынешним временам роскошь.

— Вчера на рынке выменяла на отрезы, — пояснила она. — Бери, бери. Не то свалишься по дороге, а мне потом перед Богом отвечать.

Анна взяла свёрток, сунула в карман шинели. Марья Игнатьевна была из бывших купчих — когда-то держала мануфактурную лавку на Маросейке, а теперь ютилась в десятиметровой комнате и перебивалась случайными заработками, перешивая старьё. К Анне она относилась с неожиданной теплотой, хотя по классовой логике должна была бы ненавидеть.

— Спасибо, Марья Игнатьевна. Вернусь — отдам.

— Отдаст она… — фыркнула старуха. — Ступай уже. И пулю, гляди, зря не лови. А то хоронить тебя будет не на что — ты ж партейная, без отпевания положат.

Анна усмехнулась, накинула шинель и вышла на лестницу.

Подъезд их дома на Пресне был тёмный, с выщербленными ступенями и вечным запахом кошек. Лампочку на площадке выкрутили ещё в прошлом месяце — то ли мальчишки, то ли кто-то из жильцов, экономивший электричество на общие нужды. Анна спускалась ощупью, держась за перила, и думала о том, что хорошо бы наконец добиться перевода в ведомственный дом. Там и комнаты побольше, и отопление центральное. Но для этого нужно было получить повышение, а с повышением в МУРе было туго: начальство ценило её за раскрываемость, но женщин на руководящие должности двигало неохотно. Время такое — вроде и равенство, а вроде и нет.

На улице её ждал служебный «форд» — трофейный, видавший виды автомобиль с брезентовым верхом, полученный МУРом ещё в двадцать первом году от какой-то конфискованной нэпманской фирмы. За рулём, зевая во весь рот, сидел Вася Коростылёв, молодой шофёр в кожаной куртке и кепке, надвинутой на самые брови.

— Доброй ночи, товарищ Петрова, — пробормотал он, когда Анна забралась на переднее сиденье. — Опять не спится?

— Как видишь. На Большую Никитскую давай. Дом двенадцать.

— Знаю такой. Там до революции адвокаты жили, а теперь — кто попало. У меня там тётка в дворниках служила, рассказывала. Квартиры огроменные, потолки по четыре аршина. Буржуям строили, а теперь коммуналки делают. А кого убили-то?

— Поэта.

— Поэта? — Вася присвистнул. — Ну, это не страшно. Поэтов, говорят, и при царе били. Им даже полезно — для вдохновения.

— Помолчи, Вася. Ты за дорогой следи.

Машина, чихая и подпрыгивая на ухабах, покатила по тёмным московским улицам. Март в этом году выдался холодный, снег лежал до сих пор, хотя днём уже подтаивал. Ночью же подмораживало, и лужи покрывались тонким, хрустящим ледком. Фонари горели редко — электричество экономили, и Москва тонула в чернильной темноте, в которой лишь кое-где светились окна.

Анна откинулась на сиденье и, пользуясь короткой передышкой, развернула газетный свёрток. Хлеб был чёрствый, но настоящий, ржаной, с хрустящей корочкой. Яйцо — сваренное вкрутую, с голубоватым желтком. Она съела половину, а половину убрала обратно — неизвестно, сколько продлится осмотр, а есть захочется. За пять лет работы она привыкла, что о еде нужно думать заранее: неизвестно, когда выдастся следующая возможность.

На Большой Никитской было тихо и пустынно. Дома здесь стояли солидные, с лепниной и балконами, — бывшие доходные дома, в которых до революции селились адвокаты, врачи, преуспевающие литераторы. Теперь в них устраивали коммуналки или оставляли за «бывшими» — теми, кто сумел каким-то чудом сохранить жилплощадь. Дом двенадцать выглядел особенно внушительно: пятиэтажный, с эркерами и парадным входом, украшенным гипсовыми амурами. Амуры, впрочем, пооблупились, и у одного не хватало головы.

У подъезда уже стояла вторая машина МУРа — открытый «паккард» с откидными сиденьями. Значит, группа уже на месте. Анна кивнула Васе, вылезла из «форда» и вошла в парадное.

Внутри дом производил странное впечатление — смесь былой роскоши и нынешнего запустения. Широкая мраморная лестница с коваными перилами вела наверх. Стены были облицованы дубовыми панелями, но кое-где панели пошли трещинами, и их заклеили старыми газетами. Пахло сыростью, табаком и ещё чем-то неуловимым — духами, что ли? Дорогими, старыми, выдохшимися. Так пахнут вещи, которые помнят лучшие времена.

На третьем этаже, у двери квартиры семь, уже толпился народ. Анна заметила своего напарника, Гришу Соловьёва, молодого оперативника в кожаной куртке, и двух сотрудников из научно-технического отдела с чемоданчиками для улик. Гриша, увидев её, шагнул навстречу.

— Анна Семёновна, здравия желаю. Труп в гостиной. Мужчина, лет двадцать пять — тридцать, личность установлена: Златогоров Виктор Платонович, поэт. Удар стилетом в грудь. Орудие изъято. Подозреваемые — все, кто был на вечере. Шесть человек. Хозяйка — Ордынцева Лилия Сергеевна, проживает здесь. Остальные — гости.

— Вечер? — переспросила Анна. — У них тут вечер был?

— Так точно. Поэтический. Стихи читали. Вино пили. Сыр ели, — Гриша чуть заметно скривился. — Контрабандное вино, между прочим.

— Это потом. Сначала осмотр.

Она шагнула в квартиру.

Первое, что бросилось в глаза, — запах. Здесь пахло воском, табачным дымом, духами и ещё чем-то сладковатым — кажется, пролитым ликёром. Квартира была огромная — таких Анна не видела с тех пор, как в двадцать первом участвовала в обыске у одного нэпмана на Арбате. Высокие потолки, лепнина, паркет, натёртый до блеска. В прихожей стояло зеркало в бронзовой раме и вешалка с крючками, на которой висело несколько пальто — мужских и женских. Анна машинально отметила: пальто дорогие, с меховыми воротниками. Публика собралась непростая.

Гостиная, где произошло убийство, была центром этой странной, застывшей между прошлым и настоящим жизни. Большая комната, метров сорок, с тремя окнами, задёрнутыми тяжёлыми портьерами. У стен — книжные шкафы, забитые томами с золотым тиснением. Рояль в углу, на нём — раскрытые ноты. Круглый стол, покрытый скатертью с кистями, на столе — блюдо с остатками сыра, виноград на тарелке (виноград! в марте! откуда?), несколько бокалов с недопитым вином. Бронзовые канделябры с оплывшими свечами. И камин — большой, облицованный зелёным мрамором, с чугунной решёткой, в которой ещё теплились угли.

Перед камином, на полу, лежал он.

Виктор Златогоров был красив — той особенной, надменной красотой, которая не вызывает симпатии, но притягивает взгляд. Тёмные волосы, зачёсанные назад, правильные черты лица, длинные ресницы. Одет с иголочки: белая сорочка, тёмно-синий костюм, лакированные туфли. Сорочка на груди пропиталась кровью — тёмным, почти чёрным пятном. Стилет торчал из раны, но Анна знала: эксперты уже зафиксировали его положение и скоро извлекут. Орудие было явно дорогое — серебряная рукоять с гравировкой, костяные вставки. Оружие не для дела, а для красоты. Сувенир. Или подарок.

Рядом с телом, на ковре, лежал обрывок бумаги. Анна присела, чтобы рассмотреть его, не трогая руками. Листок был вырван из тетради. На нём — несколько строк машинописного текста: «Я ненавижу твои глаза, Виктор…» Буква «а» в слове «глаза» была с дефектом — хвостик загнут влево. Характерный след старой печатной машинки. Анна мысленно взяла это на заметку.

Она выпрямилась и обвела взглядом присутствующих.

Гости жались по углам гостиной, как овцы в загоне. Их было шестеро — Гриша уже переписал фамилии. Пожилой мужчина с седой бородкой клинышком, в старомодном сюртуке. Полная блондинка с заплаканным лицом, в шёлковом платье явно не по погоде. Молодой человек в косоворотке, с перепачканными краской пальцами — художник, догадалась Анна. Неприметная женщина в сером платке, сидевшая в углу и сжимавшая в руках ридикюль. Ещё одна дама — постарше, высокая, сухощавая, с гордой осанкой, которую не могла скрыть даже бледность. И, наконец, хозяйка.

Лилия Ордынцева стояла у камина, чуть в стороне от остальных. Высокая, стройная, с тяжёлым узлом тёмных волос на затылке. Одета в длинное синее платье с заниженной талией — по моде середины двадцатых. На плечах — шёлковый палантин, расшитый серебряной нитью. Лицо бледное, но спокойное, почти бесстрастное. Только пальцы, сжимавшие край палантина, выдавали напряжение.

Анна подошла к ней.

— Вы — хозяйка?

— Да. Лилия Сергеевна Ордынцева. Я вызвала милицию.

— Рассказывайте. Что здесь произошло?

Лилия чуть заметно вздохнула — не вздох даже, а короткая задержка дыхания, как перед прыжком в холодную воду.

— У меня был литературный вечер. Раз в месяц я собираю у себя поэтов, художников, музыкантов. Читаем стихи, спорим об искусстве. Сегодня читал Виктор — свои новые стихи. Они были… вызывающие. Многие обиделись. Я предложила тост, чтобы разрядить обстановку. И в этот момент погас свет.

— Сами пробки выбило или кто-то постарался?

— Не знаю. У нас в доме старая проводка, пробки иногда выбивает. Но сегодня… сегодня мне показалось, что это не случайно.

— Почему?

— Потому что кто-то был в коридоре. Я слышала шаги, — Лилия опустила глаза. — Но я не придала значения. Мало ли — кто-то вышел покурить или поправить макияж. А потом свет погас.

— Что было дальше?

— Темнота. Кто-то вскрикнул. Звон разбитого бокала. Какая-то возня. Я пыталась найти спички — они лежали на каминной полке, — но не сразу нащупала. Когда зажгли свет, он уже лежал.

— Кто зажёг?

— Кажется, Ипполит Аркадьевич. Берг. Он был в коридоре — пошёл проверять пробки.

Анна кивнула и записала в блокнот: «Берг — коридор — пробки». Потом подняла глаза на Лилию.

— Стилет ваш?

— Мой. Подарок мужа. Он лежал на каминной полке — для красоты. Любой мог его взять.

— Граждане, — сказала она громко, и все вздрогнули. — Прошу всех оставаться на своих местах. Я буду говорить с каждым. По очереди. И учтите: я не верю в случайности, богемные нервы и прочие декадентские штучки. Для меня вы все — подозреваемые. И я выясню, кто из вас убил этого человека.

В комнате стало тихо. Только свечи потрескивали, да где-то в глубине квартиры тикали часы — размеренно, спокойно, словно ничего не случилось.

Анна повернулась к Грише.

— Начинаем осмотр. Фиксируйте всё. Каждую мелочь. Я — в соседнюю комнату, с хозяйкой. Через десять минут начну допросы.

Она ещё раз взглянула на труп, на застывшую ухмылку мёртвого поэта, и подумала: «Красивый был, гад. И опасный. Такие сами нарываются».

Впереди была долгая ночь. И, судя по всему, непростое дело.

Глава вторая

Анна Петрова обвела взглядом гостиную, где застыли в неестественных позах шестеро свидетелей — шестеро подозреваемых, поправила она себя мысленно. За окнами Большой Никитской ещё стояла глубокая мартовская ночь, но небо уже начало сереть — тот самый предрассветный час, когда даже самые стойкие чувствуют, как слипаются веки. Анна не чувствовала. За пять лет в угрозыске она научилась отключать усталость, как отключают свет в коридоре, — поворотом внутреннего рычажка.

— Гриша, — сказала она напарнику, — осмотр продолжайте. Фотограф пусть снимет тело со всех ракурсов, особенно рану крупным планом. Стилет пока не трогать — я хочу, чтобы врач его осмотрел на месте. И проверьте паркет вокруг камина на предмет следов. Там ковёр персидский, но край загнут, видишь? Кто-то споткнулся в темноте.

Гриша кивнул и принялся распоряжаться. Анна прошла в соседнюю комнату — хозяйский будуар. Комната была небольшая, но обставленная с тем же тщанием, что и гостиная: туалетный столик с зеркалом в овальной раме, кушетка, обитая выцветшим штофом, книжный шкафчик, на полках которого теснились томики в кожаных переплётах и фарфоровые статуэтки. Пахло пудрой, сухими цветами и ещё чем-то — ландышем? да, ландышевыми духами, — запахом, который ассоциировался у Анны с дореволюционными барышнями.

Она сняла трубку с телефонного аппарата, стоявшего на тумбочке, и набрала номер дежурного по МУРу.

— Лёвушкин, Петрова. Слушай внимательно: нужен судебный врач, фотограф уже на месте, пусть поднимают из архива всё, что есть на некоего Златогорова Виктора Платоновича. Поэт. Двадцать шесть лет. Да, и проверь, не проходил ли он по другим делам — кражи, мошенничество, что угодно. Чутьё подсказывает: он не только стихи писал. Да, жду.

Она положила трубку, достала из кармана шинели папиросу, закурила. Дым поплыл к потолку, закручиваясь сизыми кольцами. Анна смотрела на него и думала.

Итак, что мы имеем? Убит поэт. Молодой, красивый, наглый. Убит в чужом доме, чужим оружием, в присутствии шести свидетелей. Способ — удар стилетом в грудь. Удар точный, профессиональный или почти профессиональный: лезвие вошло между рёбер. В темноте так не ударишь случайно. Значит, либо убийца знал анатомию, либо ему повезло. Анна в везение не верила.

Стилет. Серебро, костяные вставки. Вещица дорогая, явно не советского производства. Подарок мужа, сказала хозяйка. Но кто, кроме хозяйки, знал, что стилет лежит на каминной полке? Кто вообще бывает в этой квартире? Кто из гостей свой, а кто — случайный?

Пробки. Кто-то вывернул пробки в коридоре. Случайно или намеренно? Берг сказал, что вышел искать свечу. Но зачем ему свеча, если в гостиной горели канделябры? Нестыковка.

Обрывок бумаги. «Я ненавижу твои глаза, Виктор…» Машинописный текст. Буква «а» с дефектом. Надо будет найти машинку, на которой это напечатано. И выяснить, кто печатал.

Анна затушила папиросу в пепельнице — фарфоровой, с золочёным ободком, — и вернулась в гостиную. Гриша закончил с осмотром, фотограф складывал аппаратуру. Судебный врач уже прибыл и склонился над телом.

— Товарищ Петрова, — Гриша протянул ей листок с фамилиями, — полный список. Шесть человек, не считая покойного. Я расспросил каждого предварительно. Данные записал.

Анна пробежала глазами список:

1. Берг Ипполит Аркадьевич, 57 лет, поэт.

2. Ланская Маргарита Викторовна, 34 года, жена нэпмана.

3. Студенецкий Глеб Андреевич, 29 лет, художник.

4. Суркова Клавдия Тихоновна, 30 лет, стенографистка.

5. Берендеева Раиса Павловна, 49 лет, поэтесса.

6. Ордынцева Лилия Сергеевна, 32 года, хозяйка квартиры.

— Начнём по порядку, — решила Анна. — Первым — Берг. Он был в коридоре, когда погас свет. И он же, если верить хозяйке, зажёг свет. Значит, у него было больше всех возможностей. Давай его сюда, в будуар. Я там допрашивать буду.

Допрос первый: Ипполит Берг

Ипполит Аркадьевич Берг вошёл в будуар, озираясь по сторонам с тем особенным выражением лица, какое бывает у людей, привыкших к салонам и внезапно оказавшихся в полицейском участке. Он был в старомодном сюртуке, пошитом явно до войны, с бархатным воротником, уже потёртым на сгибах. В петлице — засохшая хризантема. Седые волосы зачёсаны назад, но одна прядь выбилась и свисала вдоль щеки. От него пахло табаком, старыми книгами и ещё чем-то кисловатым — Анна не сразу поняла, чем, но взяла на заметку.

— Присаживайтесь, Ипполит Аркадьевич, — сказала она, указывая на кушетку.

Берг сел, сцепил пальцы на коленях. Пальцы дрожали, но, может быть, от холода — в квартире было не жарко.

— Расскажите, что вы делали в момент, когда погас свет.

— Я… я вышел в коридор, — начал Берг. — Мне нужно было покурить. Хозяйка не разрешает курить в гостиной — у неё мигрень от дыма. Я вышел на площадку, закурил. А потом свет погас.

— Вы сами его погасили?

— Нет! Что вы, голубушка! Я просто стоял и курил. Когда свет погас, я сначала подумал — пробки. У них в доме старая проводка. Я пошёл к щитку, он в конце коридора. Но там темно, я не сразу нашёл. Пока возился, услышал крик из гостиной. Тогда я бросил пробки и вернулся. Кто-то уже зажёг спичку. Свет зажгли позже — кажется, дворник пришёл с фонарём.

— Дворник? — Анна насторожилась. — Здесь был дворник?

— Да, какой-то мужчина в фартуке. Он пришёл на шум. Кажется, он и починил пробки.

Этого Анна не знала. Надо будет найти дворника.

— Скажите, Ипполит Аркадьевич, — она перевела разговор в другое русло, — какие у вас были отношения с убитым?

Берг поморщился, как от зубной боли.

— Сложные. Виктор был талантлив, но… как бы это сказать… он не уважал старших. Он считал, что поэзия началась с него, а всё, что было до, — музейный хлам. Мои стихи он называл «кладбищенскими виршами». На прошлом вечере, у Лилии, он прочитал пародию на мою «Серебряную луну» — знаете, это моё программное стихотворение. Пародия была злая, очень злая. Все смеялись. Я чувствовал себя оплёванным.

— Значит, вы его ненавидели?

— Ненавидел? — Берг задумался. — Нет. Ненависть — слишком сильное чувство. Скорее, я его презирал. Он был мальчишкой, который нашёл чужой кошелёк и вообразил себя богачом. Его «Пульс хаоса» — я внимательно прочитал — это компиляция. Там есть мои строки, изменённые, переставленные, но мои. И не только мои.

— Чьи ещё?

— Не знаю точно. Но я слышал, что он пользовался чужой тетрадью. Какой-то старой рукописью, которую ему дали почитать. Он переписал лучшее, а рукопись не вернул.

Анна записала в блокнот: «Златогоров — плагиат — рукопись». Это был уже второй источник, подтверждавший слухи о краже.

— Где вы были в тот момент, когда наносили удар?

— В коридоре! — воскликнул Берг. — Клянусь! Я даже не входил в гостиную, пока не услышал крик.

— Кто-нибудь может это подтвердить?

Берг замялся.

— Боюсь, что нет. Я был один. Но, послушайте, зачем мне его убивать? Я старый человек. У меня больное сердце. Я даже не смог бы ударить ножом — у меня руки дрожат, посмотрите!

Он протянул руки — и правда, пальцы подрагивали. Но Анна знала: дрожь может быть и от страха, и от старости, и от чего угодно.

— У вас на сюртуке странный запах, — заметила она вдруг. — Не табак. Что-то кислое. Вы не проливали ничего?

Берг покраснел.

— Это… это химикаты. Я чистил серебро. Перед вечером. Я иногда подрабатываю чисткой столового серебра — знаете, у некоторых нэпманов ещё осталось фамильное серебро. А запах остался на рукавах. Я не успел переодеться.

Анна сделала пометку. Чистка серебра — в принципе, невинное занятие. Но почему бы не проверить?

— Пока вы свободны, — сказала она. — Но из города не уезжать. Возможно, вызову вас в МУР для дополнительного допроса.

Берг кивнул и вышел, шаркая ногами. Анна посмотрела ему вслед. Старый поэт, обиженный и униженный. Мотив есть. Возможность — он был в коридоре один. Но способен ли он ударить ножом в темноте? Вопрос.