Следствие по сметане

Глава 1

Весна 1978 года входила в город робко, словно покупатель, забывший дома авоську. Апрельское солнце пыталось растопить серые сугробы у крыльца универсама №5, но пока побеждало с разгромным счётом в пользу сугробов. Вера Андреевна Соловьёва, продавщица молочного отдела, наблюдала эту битву сквозь заляпанное витринное стекло и думала, что природа, как и торговля, работает с перебоями.

За её спиной перемигивались лампы дневного света, гудел компрессор холодильника и размеренно, словно метроном, отсчитывал чужие судьбы кассовый аппарат. Пахло творогом, сыростью от только что вымытого пола и той особенной, ни с чем не сравнимой смесью хлорки и сливочного масла, которая и была ароматом советской продовольственной программы в отдельно взятом гастрономе.

— Девушка, а сыр «Российский» свежий? — подала голос женщина из очереди, прижимая к груди сумку с таким видом, будто в ней лежали по меньшей мере чертежи атомной подлодки.

Вера подняла глаза. Женщина была из «постоянных» — из тех, что приходят каждый день, даже если ничего не нужно, просто из гигиенических соображений: а вдруг «выбросят» что-то дефицитное, а её нет?

— Свежее не бывает, — ответила Вера спокойно, — вчера мыши приходили, смотрели, но брать отказались. Будете брать или вас из списка вычеркнуть?

Очередь сдержанно хохотнула. Женщина обиженно поджала губы, но сыр взяла. Очередь — это вам не театр, тут обидчивых не любят. Тут нужна броня или, на худой конец, хорошо подвешенный язык.

Вере Андреевне было сорок два года. Из них семнадцать она простояла за этим прилавком, и за это время её язык подвесился так капитально, что мог бы послужить образцом для строительства Останкинской башни. Она не была красавицей в классическом понимании, но в ней чувствовалась та основательная, спокойная стать, которая заставляет граждан уважительно понижать голос и не спрашивать «а почему масло вон то, жёлтенькое, только из-под полы?». Волосы убраны под накрахмаленную шапочку, халат сидит ладно, руки быстрые, взгляд — рентген. Вера видела людей насквозь. И не потому, что прошла курсы экстрасенсов (как сказали бы позже), а потому что пятнадцать лет в молочном отделе — это вам не пятнадцать лет в лаборатории психологии. Тут выбор продукта говорит о человеке больше, чем анкета в отделе кадров.

Берёт студент дешёвую сметану в бумажном стаканчике — значит, стипендия кончилась, бедствует. Берёт дама творог и кефир — сидит на диете, ждёт новую юбку из Риги. Приходит мужик за тремя бутылками водки и килькой в томате — готовься, бабы, завтра у кого-то свадьба, а у кого-то поминки. Впрочем, в стране, где килька в томате была единственным стабильным консервантом для любого торжества, грань между тем и другим была тонкой и зависела скорее от количества выпитого.

В то утро пятницы всё шло своим чередом. Люся, напарница Веры, двадцатипятилетнее комсомольское недоразумение с томными глазами и отсутствием критического мышления, пыталась пристроить на витрину просроченный кефир, убеждая покупателей, что «он, наоборот, полезнее, когда постоял — там бактерии». Очередь бурлила, как борщ на плите, обсуждая главную новость: вчера в «Тканях» выбросили финский кримплен, и кому-то не хватило.

— Кошмар, — вздыхала полная женщина в берете. — Я отпросилась с работы, стою, а эта, завскладом, выходит и говорит: «Всё, кончился». А у самой сумка оттопыривается! Как так жить, я вас спрашиваю?

— Жить, гражданка, надо по талонам, — философски заметила Вера, — тогда и нервов меньше, и сумка у завскладом не оттопыривается, а наполняется в плановом порядке.

Очередь снова хохотнула. Веру любили. Она говорила то, что все думали, но боялись произнести вслух. Это опасное качество в стране, где за болтовню на кухне можно было схлопотать статью, но в очереди за сметаной оно сходило за «здоровый рабочий юмор».

К полудню, когда поток покупателей немного схлынул и Вера присела на табурет, чтобы перевести дух и пересчитать мелочь в лотке, дверь хлопнула, и вошла Мария Захаровна Ковалёва.

Вера знала её много лет. Старушка была из разряда «тихих покупателей» — тех, что не скандалят, не просят «отложить», не пытаются пролезть без очереди. Жила одна в доме напротив, получала пенсию с химкомбината, одевалась в драповое пальто, которое помнило ещё запуск первого спутника. Каждую среду и пятницу покупала молоко, яйца и варёную колбасу — ровно ту, что по 2.20, без жира и совести.

Но сегодня она попросила другое.

— Верочка, — сказала Мария Захаровна, понизив голос, словно шпион на явке, — взвесь мне ветчинной нарезки. Грамм триста. И дай, милая, болгарских маринованных огурчиков баночку.

Вера на мгновение замерла с ножом в руке. Ветчина? Ветчина, которую в их отдел завозили раз в месяц и которая исчезала мгновенно, расходясь по «своим»? Болгарские огурчики, которые стоили как полпачки масла и считались деликатесом для номенклатурных жён? И это покупает одинокая старушка, которая обычно на сдачу берёт мятные пряники?

— У вас праздник, Мария Захаровна? — спросила Вера нейтрально, нарезая розовую ветчину тонкими, почти прозрачными ломтиками. — Именины?

— Да так, — замялась старушка, пряча глаза. — Гостья будет. Редкая гостья.

Гостья. Редкая. У Марии Захаровны, которая за десять лет ни разу не обмолвилась, что к ней кто-то приходит, кроме участкового (и то, когда проверял паспортный режим), вдруг редкая гостья. Интересно.

Вера взвесила, завернула в пергамент, сверху — в серую бумагу (дефицит упаковки!), аккуратно уложила в авоську к старушке. Та расплатилась мелочью, долго пересчитывая копейки, и, постукивая палкой, направилась к выходу. У двери обернулась:

— Спасибо, Верочка. Ты хорошая.

И исчезла. Вера проводила её взглядом. «Редкая гостья». Что ж, в жизни каждой старушки должны быть свои тайны. Может, сестра из деревни? Или старая подруга? В конце концов, не её это дело. Магазин — не КГБ.

Но червячок сомнения уже поселился где-то в районе профессиональной интуиции. Ветчина. И болгарские огурчики. В один день. Для редкой гостьи.

Вечером Вера, как обычно, сдала смену, пересчитала остатки (недостача в рубль двадцать — мелочь, спишем на усушку), сменила халат на плащ и вышла на улицу. Апрельский ветер кидал в лицо мелкую водяную пыль, пахло талым снегом и бензином от чадящего «газона» у служебного входа. Она поправила сумку на плече и направилась к дому — старой хрущёвке в трёх кварталах от универсама.

Дома её ждали: мама, Зинаида Петровна, лежачая после инсульта, и дочь Оля, четырнадцатилетнее создание, которое в равных пропорциях состояло из прыщей, максимализма и желания поступить в институт, чтобы не стоять за прилавком. Вера, раздевшись и помыв руки, первым делом заглянула к матери:

— Как ты, мам?

— Как в мавзолее, — донеслось с кровати. — Лежу, дышу, посетители не ходят.

Юмор у мамы был наследственный — он-то и помогал Вере не сойти с ума в этом бесконечном круговороте смен, ревизий и стояния в очередях уже по ту сторону прилавка.

— Олька где?

— У подруги. Учит английский. Говорит, хочет переводчицей стать, с иностранцами работать.

— Пусть лучше учится, — вздохнула Вера, ставя чайник. — Много нас, продавщиц, а переводчиков с финским сервелатом пока не хватает.

Вечер тянулся тихо. Радио бормотало «Театр у микрофона», Вера вязала носки (к зиме Ольке нужны новые, а в «Трикотаже» опять ничего нет), мама дремала. Где-то в половине одиннадцатого на улице завыла сирена «скорой помощи». За окном вспыхнули и погасли синие блики. Вера отложила спицы, подошла к окну. «Скорая» стояла у соседнего дома — того самого, где жила Мария Захаровна.

Сердце? В таком возрасте — запросто. Может, переволновалась от редкой гостьи? Ветчина, огурчики, нервы…

Она ещё постояла, глядя, как санитары выносят носилки, но ничего не разглядела. В конце концов, «скорая» в их районе приезжала часто — то к алкоголику дяде Коле, то к бабе Нюре с давлением. Мало ли.

Вера закрыла форточку и пошла спать.

Утро субботы встретило её запахом подгоревшей каши и голосом соседки, тёти Нины, которая без стука ворвалась в кухню, как ураган в противогазе. Тётя Нина была официальным рупором подъезда — всё, что происходило в радиусе километра, немедленно становилось ей известно. Очередь у магазина курила, а тётя Нина уже знала, у кого муж запил, у кого дочь загуляла и кому вчера привезли югославскую стенку.

— Верка! — выпалила она, хватая со стола конфету (без спросу, но это святое право соседки). — Ты слышала? Мария Захаровна померла! Ночью. Сердце. Скорая приезжала, да поздно. Уже холодная лежала. Одна в квартире. Кто теперь её комнату займёт, а?

Вера замерла с половником в руке. Значит, всё-таки сердце.

— Как померла? — спросила она, хотя что тут спрашивать. Померла — значит, померла. — Я ж её вчера видела. Ветчину брала, огурчики… Ждала кого-то.

— Ветчину? — тётя Нина аж присвистнула. — Ну, значит, напоследок порадовала себя старушка. А гостья эта, наверное, ушла уже. Или её и не было. Может, она для себя купила — знаешь, как старики: предчувствуют смерть и балуют себя напоследок.

Вера покачала головой. Нет. Не для себя. Она слишком хорошо помнила этот взгляд — смущённый, счастливый, заговорщицкий. Такой взгляд бывает у женщин, которые готовятся к свиданию. Даже если женщине семьдесят пять.

— А похороны когда?

— В понедельник, наверное. Племянница приедет. Из Харькова. Ты её не знаешь — она тут два года не была, а теперь вот, припрётся за наследством. Помяни моё слово, Верка: начнётся дележка. У Марии Захаровны, говорят, сберкнижка пухлая была — не пила, не ела толком, всё копила.

Вера молча налила чай. Внутри неё щёлкнул какой-то тумблер. Не то чтобы она подозревала криминал. Просто ей было интересно. Кто эта редкая гостья? Почему старушка так волновалась? И куда исчезла после смерти?

Она не знала, что через три дня эта история закрутится вокруг неё так, что она окажется в центре расследования — без милиции, без ордера, только с авоськой, половником и безупречным знанием человеческой натуры. Но это будет потом.

А пока Вера Андреевна Соловьёва сделала глоток чая, отодвинула подгоревшую кашу и сказала вслух, ни к кому не обращаясь:

— Что-то тут не чисто.

— Где? — встрепенулась тётя Нина. — В молочном?

— Везде, — ответила Вера. — Но в молочном особенно.

И улыбнулась краешком губ. Потому что знала: в их районе ничего не случается просто так. А ветчина, купленная одинокой старушкой за несколько часов до смерти, — это не просто ветчина. Это улика. Вкусная, дефицитная, но улика.

Глава 2

Понедельник начался не с кофе — растворимый «Бодрость» Вера приберегала для особых случаев, а понедельник к таковым не относился. Понедельник начался с того, что будильник марки «Слава» зазвенел ровно в шесть утра, и Вера, не открывая глаз, нащупала кнопку и нажала с такой силой, что будильник обиженно хрюкнул и замолчал навсегда.

— Мать, будильник сдох, — сообщила она из-под одеяла.

— Значит, ты тоже, — философски отозвалась Зинаида Петровна со своей кровати. — Вставай, трудящаяся. Страна ждёт своего молока.

— Страна подождёт, — буркнула Вера, но встала. Страна умела ждать — это было её главное национальное достижение, но Вере не хотелось, чтобы ждали персонально её. Это неудобно: когда ты опаздываешь, а у дверей уже стоят сорок человек с бидонами, и у каждого во взгляде — молчаливый упрёк пополам с надеждой, что сегодня «дадут» сметану без предварительной записи в три руки.

К восьми она уже стояла за прилавком, свежая, как майская роза, если розу предварительно накрахмалить и отгладить. Белый халат, шапочка на волосах, весы протёрты, гири сияют, в лотке — положенные двадцать семь копеек мелочью на сдачу. Люся опаздывала, но Вера уже не сердилась — привыкла. Люся могла опоздать даже на собственные похороны, потому что «встретила Вадика из соседнего отдела, и он рассказал, что в „Галантерее“ дают перламутровые пуговицы, а это такой дефицит, вы не представляете, Вера Андреевна, такой дефицит, что люди с ночи занимали, а я успела сто двадцать седьмой в списке, и мне обещали отложить, если я к обеду подойду, можно я на полчасика пораньше уйду, а?».

В общем, Люся была существом безобидным, хотя и бесполезным, как талон на стиральный порошок в доме, где нет стиральной машины. Вера её терпела — во-первых, из жалости (дура дурой, но не злая), во-вторых, из практических соображений: Люся могла стоять в очереди за кого угодно, и это было её главным талантом. Она стояла вдохновенно, самозабвенно, как заслуженная артистка на сцене, и ни разу не уходила, пока не дадут. Даже если давали не то, что обещали, даже если давали вообще не ей. Люся стояла и ждала — и в этом была её комсомольская доблесть.

Около полудня, когда Вера как раз объясняла очередной покупательнице, что творог не может быть «позавчерашним, но свежим», потому что это противоречит законам физики и Уголовному кодексу, дверь хлопнула, и вошла незнакомая женщина.

Она была из тех, кого Вера с первого взгляда определяла в категорию «гостьи столицы». Нет, не москвичка — москвички заходят иначе, у них осанка победительниц. Эта была из областного центра, но с претензией. Лет сорока пяти, в платке «под Павловский Посад» (ярком, крикливом, явно купленном по случаю, а не по потребности), с дорожной сумкой в одной руке и выражением лица «я приехала, и всем сейчас будет неудобно» — в другой. Выражение лица, надо заметить, было главной деталью её облика. Такое лицо Вера видела у женщин, которые приходят в гастроном за пять минут до закрытия и требуют, чтобы им открыли мясной отдел, потому что «у меня муж из рейса вернулся».

— Мне нужна Вера, — объявила женщина, оглядывая очередь с видом полководца, оценивающего поле боя.

Очередь недовольно загудела. Люся, только что подоспевшая после «пуговичной эпопеи», открыла было рот, чтобы сказать, что тут все заняты, но Вера её опередила:

— Я Вера. А вы, простите, кто?

— Я Галя. Племянница Марии Захаровны Ковалёвой. Которая померла в пятницу.

Очередь притихла. Фамилия покойной была известна всем — ещё бы, такая новость в районе не каждый день. Смерть соседа — это событие, которое обсуждается неделю, а если сосед ещё и со сберкнижкой, то две.

Вера отложила нож для масла, которым как раз поддевала заскорузлый ценник, и вытерла руки о полотенце.

— Соболезную, — сказала она. — Хорошая была женщина.

— Хорошая, — кивнула Галя, но как-то рассеянно, словно хорошесть покойной тётки волновала её меньше, чем нечто иное. — Мне про вас говорили. Что вы всех в районе знаете. Может, подскажете: кто к тёте хаживал в последнее время?

Вера прищурилась. Так. Значит, не просто познакомиться пришла. Не просто «спасибо, что обслуживали». Пришла с вопросом. И вопрос этот — про гостей.

— А почему вы спрашиваете? — поинтересовалась Вера, возвращаясь к ценнику. — Милиция уже занимается?

— Занимается, — Галя поджала губы, — но им лишь бы закрыть побыстрее. Сказали: старушка старенькая, сердце, бытовуха. А у неё сберкнижка пропала!

Очередь ахнула. Пропавшая сберкнижка — это был сюжет уровня «в гастроном завезли гречку без очереди». Такого не бывает, но если бывает, то все хотят знать подробности.

— И вы думаете, кто-то из гостей… — начала Вера, но Галя перебила:

— А может, и не гость. Может, свои. Соседи там, или кто… У вас же все всё знают. Вот я и пришла. — Она вдруг понизила голос и добавила доверительно: — Там на книжке было не меньше трёх тысяч. Тётя Мария всю жизнь копила. На похороны себе откладывала, на памятник. А теперь ни книжки, ни памятника. Что ж это за люди, а?

Вера молчала. Три тысячи. Сумма, конечно, немалая — почти как две «Волги» или тридцать шесть пар югославских сапог, если повезёт. Но откуда Галя знает точную цифру? Мария Захаровна никогда не говорила о деньгах — Вера за десять лет знакомства не слышала от неё ни слова про сбережения. А тут племянница, которая, по словам тёти Нины, два года не появлялась, называет сумму с точностью до сотни.

— А вы когда приехали? — спросила Вера без особого выражения, просто чтобы поддержать разговор.

— Сразу, как телеграмму получила, — ответила Галя, глядя куда-то в сторону, на витрину с сырами. — Тётя мне телеграмму дала: «Приезжай, разговор серьёзный». Я и сорвалась. А приезжаю — она уже мёртвая.

Телеграмма. «Приезжай, разговор серьёзный». Вера машинально отметила это в памяти — туда же, где уже хранились сведения о ветчине, болгарских огурчиках и «редкой гостье». Что-то не складывалось. Если Мария Захаровна ждала в пятницу таинственную гостью, зачем ей вызывать племянницу из Харькова? Две гостьи в один вечер? Или одна из них — не та, за кого себя выдаёт?

— Я поспрашиваю, — пообещала Вера. — У меня есть знакомые в доме. Если что узнаю — передам.

Галя кивнула, поблагодарила, поправила платок и направилась к выходу. У двери обернулась:

— Я пока у Киры остановилась. У председательницы домкома. Она тёти Марии соседка, может, знаете?

— Знаю, — сказала Вера.

Она знала Киру. И это знание ей сейчас очень не нравилось.

Когда Галя ушла, очередь, сдерживаемая всё это время светскими приличиями, взорвалась, как бутылка домашнего вина, которую забыли вовремя открыть. Женщины загалдели разом:

— Три тысячи! Вы слышали? Три тыщи у старушки!

— А племянничка-то, видать, за деньгами приехала, не за покойницей!

— Да она ж её два года не видела! Я у Нины спрашивала — ни разу не приезжала, ни одного письма!

— Ой, девоньки, чует моё сердце, тут дело нечистое…

Вера слушала этот гомон, как дирижёр слушает оркестр перед концертом: каждый инструмент сам по себе, но вместе — симфония. Симфония народного сыска. И в этой симфонии уже звучали первые ноты — пока ещё разрозненные, пока ещё не оформленные в мелодию, но Веру не проведёшь. Она знала: в очереди за сметаной рождается истина. Надо только уметь слушать.

Вечером, после смены, Вера не пошла сразу домой. Вместо этого она притормозила у лавочки, где, несмотря на апрельский ветер и угрозу дождя, уже сидела тётя Нина с бабой Зоей и обсуждала, разумеется, покойницу и её миллионы. Баба Зоя вязала носок (один и тот же третий год — Вера подозревала, что это уже арт-объект, а не предмет гардероба), тётя Нина лузгала семечки и транслировала новости в режиме реального времени.

— Верка, садись! — замахала тётя Нина. — Тут такое, такое! У тебя ж Галя эта была? Ну, племянница? Вот я тебе скажу: тёмная личность. Я её ещё в четверг видела!

— В четверг? — Вера села на край лавки. — А говорила — приехала после телеграммы, в субботу.

— Вот и я о чём! — тётя Нина аж подпрыгнула. — В четверг вечером гляжу: идёт такая, с сумкой, к дому Марии Захаровны. Я ещё думаю — кто? Не знаю. А теперь вижу — она и есть! Значит, до смерти ещё приехала!

— Может, просто раньше, и телеграмма раньше была, — осторожно предположила Вера.

— Ага, раньше! А Кира мне сегодня сказала: телеграмма в субботу пришла. Уже мёртвой. Вот и думай.

Вера задумалась. Картина вырисовывалась интересная. Племянница приезжает в четверг, ещё до смерти тётки. В пятницу Мария Захаровна покупает ветчину и ждёт гостью. В пятницу вечером умирает. В субботу приходит телеграмма — уже мёртвой. А Галя утверждает, что приехала по вызову.

— А что за «сотрудница собеса» к ней ходила? — спросила Вера, меняя тему. — Ты говорила, видели кого-то.

— Ой, Вер, это вообще цирк! — оживилась баба Зоя, откладывая носок-долгожитель. — Ходила какая-то. В сером берете. Приятная, вежливая. Говорила, мол, из собеса, перерасчёт пенсии. Я ещё подумала — что за перерасчёт, у меня пенсия пять лет не перерасчитивалась, а тут вдруг к одной ходят? Но она тихо так, скромно. Два раза приходила. Один раз вышла с авоськой, а там что-то звякало. Не то банки, не то бутылки.

— И приметная она, — добавила тётя Нина. — У неё родинка вот тут, у губы. Слева. Я ещё подумала — симпатичная какая, жаль только, что с родинкой.

Вера запомнила. Серый берет. Родинка у левого уголка губы. Авоська со звякающим содержимым. И главное — представлялась сотрудницей собеса, но бабки из собеса в их районе знали всех наперечёт, и эту женщину не опознала ни одна. Самозванка.

К ночи, когда Вера лежала в постели и слушала, как за окном переругиваются коты и чей-то невыключенный приёмник передаёт сигналы точного времени, она мысленно раскладывала факты по полочкам.

Полка первая: Галя. Приехала раньше, чем говорит. Знала сумму вклада. Спрашивает про «гостей» — боится, что кто-то претендует на наследство. И остановилась у Киры.

Полка вторая: Кира. Председатель домкома. У неё ключи. Она первая нашла тело. Она купила в пятницу дорогой сыр — странно для экономной женщины. И у неё живёт Галя. Совпадение? Вера в совпадения не верила.

Полка третья: «сотрудница собеса». Самозванка. Ходила к старушке. Выносила что-то в авоське. Исчезла. Родинка у губы — примета редкая.

Три ниточки. И все три ведут к одному клубку. Но Вера не спешила его распутывать — она знала, что в таких делах спешка нужна только при ловле блох и в очереди за финским сервелатом. А в расследовании нужно терпение, наблюдательность и хорошая память.

С памятью у Веры всё было в порядке. С наблюдательностью — тем более. Оставалось только ждать, когда кто-то из троих совершит ошибку.

И во вторник утром эта ошибка случилась.

Вера зашла в сберкассу — нужно было оплатить квартплату. Сберкасса помещалась в том же здании, что и почта, и Вера, прежде чем встать в очередь к окошку, на секунду задержалась у стенда с бланками — проверяла, не забыла ли заполнить квитанцию. Подняла глаза.

За окошком сидела кассирша. Лет тридцати пяти. Приятное лицо. Серый берет лежал тут же, на стуле, рядом с сумочкой. И у неё была родинка. У левого уголка губы.

Вера медленно, не подавая виду, протянула квитанцию в окошко.

— Будьте добры.

— Сейчас, — ответила кассирша, и Вера заметила, как у неё дрожат пальцы, когда она пересчитывает мелочь.