Оливия Рейн

Глава 1 Дождь

Дождь не самая приятная погода для начала новой главы жизни.

Тяжёлые капли барабанили по крыше экипажа монотонно, безжалостно, словно кто-то невидимый выбивал похоронный марш на лакированном дереве. За окном, затянутым то нкой плёнкой влаги, мелькали пейзажи — один сменял другой с обманчивой быстротой, Густые дубовые рощи уступали место бескрайним вересковым пустошам, те — каменистым холмам, укутанным седым туманом. Одни сутки пути до места назначения, а казалось, что я проехала целую жизнь.

Я прижалась виском к холодному стеклу и закрыла глаза.

Двое молчаливых сопровождающих сидели напротив, неподвижные, как изваяния. Чёрные мантии — ни единого украшения, только глухая, плотная ткань, поглощающая свет. Лица скрыты под серыми масками, инкрустированными защитными кристаллами — мелкими, тускло мерцающими камнями, вправленными вдоль скул и переносицы затейливым узором. Я знала, для чего они. Кристаллы блокировали любую магию. Или попытку её использовать.

Забавно. Ещё неделю назад я и понятия не имела, что во мне есть что-то, что нужно блокировать.

Четвёрка вороных коней несла экипаж ровно, без рывков, будто плыла над размытой дорогой. Лошади были породистые — это я видела мельком, когда меня усаживали внутрь: лоснящаяся шерсть цвета воронова крыла, сильные ноги, гордо посаженные головы. Дорогой крытый экипаж. Дорогие лошади. Дорогие сопровождающие. Всё это — для одной перепуганной семнадцатилетней девчонки, которая два дня назад случайно разнесла половину школьной столовой.

Я сглотнула и отвернулась от окна.

То, что случилось почти двое суток назад, изменило мою жизнь. Нет — разломило её надвое, как ветку, как тонкую корочку льда, под которой оказалась бездна. И эта бездна заставила меня задуматься о моём настоящем происхождении. О том, о чём я старательно не думала семнадцать лет.

Моя приёмная семья была вынуждена обратиться в Министерство магии. Для моей же защиты — так они сказали. Мама плакала. Папа держал её за плечи, и руки у него дрожали, хотя голос оставался ровным.

Мои прекрасные приёмные родители. Виктория и Александр Рейн.

Они спасли меня от тяжёлой участи сироты. Это было давно — так давно, что я помню лишь обрывки, а остальное знаю с их слов, пересказанных столько раз, что они стали моими собственными воспоминаниями.

В приюте Святой Елены, мрачноватом каменном здании на окраине Трейса, раз в сезон устраивали день открытых дверей — благотворительный, как его называли. Богатые семьи приезжали, чтобы пожертвовать деньги, одежду, игрушки. Иногда — чтобы взглянуть на детей. Редко — чтобы забрать кого-то домой.

В тот день Виктория и Александр приехали просто помочь. Они были молоды, совсем недавно женаты. Мама потом рассказывала, что у них и в мыслях не было усыновление

— «мы ехали отвезти тёплые одеяла, Лив, просто одеяла». Но потом она увидела меня.

Маленькая,белокурая девочка двух лет, сидевшая на полу в игровой комнате, в стороне от остальных детей. Светлые волосы — почти белые — падали на лицо спутанными прядями. А когда я подняла голову и посмотрела на вошедшую женщину, Виктория увидела мои глаза.

Голубые. Яркие, неестественно яркие, как два драгоценных аквамарина.

— Она посмотрела на меня, — рассказывала мама, — и я поняла, что никуда без меня не уедет.

В тот же день они подали документы. Через три месяца бюрократических мытарств, проверок, комиссий и бесконечных подписей я получила их фамилию.Рейн.

Оливия Рейн. Для самых близких — Лив.

Я привыкла к этому имени. Вросла в него, как дерево врастает в почву. Семнадцать лет я была Оливией Рейн — дочерью уважаемого земледельца и его жены, девочкой из хорошей семьи, которая живёт в старом поместье на холме и ходит в обычную школу в деревне у подножия. Не потому, что родители не могли позволить себе частных учителей или академию, — могли, и не раз предлагали, — а потому, что я сама хотела быть «обычной».

Обычная школа. Обычные друзья. Обычная жизнь.

Какая ирония.

Я никогда не была обычной. Просто не знала об этом.

Первые странности начались месяца за три до моего восемнадцатилетия. Мелочи, на которые я не обращала внимания. Свечи в моей комнате вспыхивали сами, когда я входила — я списывала это на сквозняк. Цветы в вазе на подоконнике, давно увядшие, однажды утром оказались свежими, словно только что срезанными — я решила, что мама заменила букет. Вода в умывальнике иногда шла тёплой, хотя я не поворачивала кран, —«старые трубы», думала я.

Потом мелочи стали крупнее.

За две недели до дня рождения я поссорилась с Ритой Дайс — язвительной рыжей девицей, которая с первого класса считала своим священным долгом напоминать мне, что я подкидыш. Обычно я пропускала её слова мимо ушей. Но в тот день в тот день что-то было иначе. Что-то внутри меня было натянуто, как струна.

— Приютская, — бросила Рита на перемене, достаточно громко, чтобы слышал весь коридор. — Сколько бы тебя ни наряжали в чужую фамилию, кровь-то дрянная.

Я сжала кулаки.

И стёкла в коридорных окнах пошли трещинами. Все. Разом. Одиннадцать окон, от входа до лестницы, покрылись паутиной трещин с тихим, почти музыкальным звоном. Никто не поранился. Но тишина, наступившая следом, была оглушительной.

Рита побледнела. Я — тоже.

«Ветер», — сказал директор, вызвавший стекольщика.

Он не поверил в это сам. Я видела по его глазам.

Но настоящий кошмар случился за неделю до моего восемнадцатилетия.

Тот день я помню по секундам.

Школьная столовая. Обеденный час. Гул голосов, звон посуды, запах горохового супа и свежего хлеба. Я сидела за нашим обычным столом, у окна, рядом с Томом и Ниной — единственными людьми, кроме родителей, которых я могла назвать по-настоящему близкими. Том рассказывал что-то смешное — кажется, про учителя географии и его новый парик. Нина смеялась, прикрывая рот ладонью. Я улыбалась.

А потом я услышала это.

Не ушами. Где-то глубже. Где-то внутри. Низкий гул, похожий на звук, с которым лопается перетянутая струна, только этот звук не прекращался — он нарастал, заполнял голову, грудную клетку, кончики пальцев. Мир вокруг поплыл, как отражение в потревоженной воде.

— Лив? — Том перестал смеяться. — Лив, ты в порядке? Ты побледнела.

Я хотела ответить. Хотела сказать — да, всё хорошо, просто голова закружилась.Но слова застряли где-то на полпути, потому что мои руки начали светиться.

Не ярко. Тускло, едва заметно — молочно-голубое сияние, пульсирующее под кожей, словно по венам текла не кровь, а жидкий свет. Я уставилась на собственные ладони, и в моей голове единственной связной мыслью было:

Это не нормально. Это совсем не нормально.

— Лив! — Нина схватила меня за плечо. Её прикосновение было как искра, упавшая в порох.

И мир взорвался.

Нет, не мир. Я.

Волна силы — невидимая, но осязаемая, плотная, как стена воды — хлынула из меня во все стороны. Столы, стулья, тарелки, стаканы — всё взлетело в воздух, словно подхваченное ураганом. Люди кричали. Кто-то упал. Окна вылетели наружу вместе с рамами. Каменный пол пошёл трещинами, как тонкий лёд. Потолочные балки застонали.

Это длилось секунды. Три? Пять? Вечность?

А потом всё рухнуло.

Тишина. Звон в ушах. Пыль, медленно оседающая в воздухе, подсвеченная лучами солнца из пустых оконных проёмов. Я стояла в центре столовой — единственная, кто стоял, — а вокруг меня, в радиусе нескольких метров, пол был чистый. Идеально чистый, будто очерченный невидимым циркулем. За пределами этого круга — хаос, перевёрнутая мебель, разбитая посуда, стонущие люди.

Я посмотрела на свои руки. Свечение угасало, впитываясь обратно под кожу, как вода в песок.

Том лежал в трёх метрах от меня, привалившись спиной к опрокинутому столу. На его лбу была ссадина. Он смотрел на меня — не со страхом, нет. С изумлением.

— Ли-ив — выдохнул он. — Что это было?

Я не знала.

Но я знала одно: обычная жизнь Оливии Рейн только что закончилась.

Через час приехал директор. Через два — папа, бледный, с поджатыми губами, и мама, с заплаканными глазами, но держащаяся с тем достоинством, которое меня в ней всегда восхищало.

Они забрали меня домой.

Мы ехали молча. Мамина рука лежала на моей — тёплая, надёжная, привычная. Папа смотрел на дорогу. Я смотрела в окно , но не видела ничего.

Дома они усадили меня в гостиной, в кресло у камина — в котором я провела тысячи вечеров, читая книги, слушая мамины истории, засыпая под треск поленьев. Мама заварила чай. Папа стоял у окна, заложив руки за спину.

— Оливия, — он назвал меня полным именем, а значит, дело серьёзное, — нам нужно поговорить.

— Я не понимаю, что произошло, — мой голос звучал чужим. Хриплым. Тонким. — Я не делала этого специально. Я вообще не знаю, что это было.

— Мы знаем, — мама села рядом. — Мы знаем, милая.

Повисла пауза. Родители переглянулись — так, как переглядываются люди, которые шестнадцать лет хранили тайну и наконец дождались момента, которого боялись.

— Когда мы забирали тебя из приюта, — начал папа медленно, — нам сказали нас предупредили, что твоё происхождение неясно.

— Неясно? — я нахмурилась. — Вы говорили, что обо мне ничего не известно. Что меня подбросили.

— Это правда. Тебя принесли к дверям Святой Елены ночью, без единой записки. Но

Он замолчал. Мама договорила за него:

— Но при тебе был предмет, Лив. Мы не рассказывали тебе о нём, потому что потому что надеялись, что это никогда не понадобится.

Она поднялась, вышла из комнаты и вернулась через несколько минут, держа в руках небольшую шкатулку из тёмного дерева — старую, потёртую, покрытую странными символами, которые я никогда раньше не видела. Мама поставила шкатулку на столик передо мной.

— Это было — Рядом с тобой.

Я протянула руку к крышке.

— Не сейчас, — папа мягко, но твёрдо остановил меня. — Сейчас — не время. Сначала нам нужно связаться с Министерством.

— С Министерством магии? — я подняла на него глаза. — Но мы же обычные люди. Мы не маги. Зачем нам—

И осеклась.

Потому что ответ был очевиден.

Мы — не маги.

Я— другое дело.

Министерство отреагировало быстро. Слишком быстро. Папа отправил сообщение через каминную связь соседа — старого Юстина , одного из немногих людей в округе, имевших лицензию на магическую коммуникацию. Не прошло и шести часов, как к нашему поместью подъехал экипаж.

Не этот. Другой. Скромнее, без вороных лошадей, но с гербом Министерства на дверце — в треугольнике, обвитый плющом. Из него вышли трое: двое в форме — серые кители, с ярко-красными знаками на груди , — и женщина. Высокая, худая, с острым лицом и внимательными тёмными глазами. Её волосы были убраны под красную шляпу, а на шее висел медальон, мерцавший тем же молочно-голубым светом, который я видела на своих руках.

— Ирэн Вэйс, — представилась она, не улыбнувшись. — Старший инспектор Отдела магического контроля. Мне нужно поговорить с девочкой.

— С нашей дочерью, — поправил папа. Его голос был спокоен, но в нём звенела сталь.

Ирэн Вэйс едва заметно склонила голову.

— С вашей дочерью. Разумеется.

Она поговорила со мной. Задавала вопросы — чёткие, сухие, лишённые эмоций. Когда я впервые почувствовала что-то необычное? Были ли странности раньше? Видения? Голоса? Потери сознания? Я отвечала как могла. Она слушала, кивала, делала пометки в маленьком блокноте зачарованным пером, которое двигалось само.

Потом она попросила меня показать руки. Долго рассматривала мои ладони — не линии, нет, что-то другое. Провела над ними своим медальоном. Камень вспыхнул так ярко, что Ирэна отдёрнула руку.

В её глазах — впервые за весь разговор — я увидела удивление.

И что-то ещё.Страх?

Она вышла к родителям. Я слышала из-за закрытой двери обрывки фраз:

— уровень значительно выше нормы необходима изоляция не наказание, поймите для её же безопасности Академия Лавиретти единственное учреждение, оснащённое вопрос происхождения будет исследован

Мамин голос, сдавленный: — Вы не можете забрать её!

Папин — ровный, но треснувший на последнем слове:

— Можно ли изменить ваше решение? Она наша дочь.

И голос Ирэн Вэйс, холодный и неумолимый:

— Господин Рейн, госпожа Рейн. Я понимаю вашу боль. Но то, что произошло в школе, — это не шалость. Это неконтролируемый выброс магической энергии такой силы, какой я не видела за двадцать лет службы. Если это повторится без надлежащего контроля, ваша дочь может погибнуть. И забрать с собой всех, кто окажется рядом.

Тишина.

Долгая, мучительная тишина.

А потом — мамины рыдания.

Мне дали сутки на сборы. Целые сутки — какая щедрость.

Я бродила по дому, трогая знакомые вещи, словно пыталась впечатать их в память кончиками пальцев. Перила лестницы, отполированные годами прикосновений. Вмятина на дверном косяке кухни — мне было семь, я бежала и врезалась лбом. Книжная полка в гостиной, на которой стояли мои любимые тома — приключения, истории, сказки. Всё обычное. Всё нормальное.

Всё, чем я больше не была.

Я сложила в дорожную сумку немного одежды, тёплый шарф, который связала мама, потрёпанный том « Красочности темных ночей » — мою любимую книгу с детства — и медальон с маленьким портретом мамы и папы, который они подарили мне на пятнадцатилетие.

Том и Нина пришли проститься. Нина плакала. Том не плакал, но был таким бледным, что его веснушки казались нарисованными на белой бумаге.

— Мы будем писать, — сказал он. — Каждый день.

— Тебе вообще можно получать письма? — всхлипнула Нина. — Там, куда тебя везут?

Я не знала.

Я не знала ничего.

И вот я здесь. В экипаже. Под дождём. Между двумя молчаливыми фигурами в масках, которые не произнесли ни слова с момента отъезда.

Пейзаж за окном снова изменился. Холмы стали выше, темнее. Деревья — реже и мрачнее, с узловатыми ветвями, похожими на скрюченные пальцы. Небо затянуло свинцовыми тучами — такими низкими, что казалось, протяни руку из окна, и коснёшься их влажного брюха.

Я достала медальон из кармана. Открыла. Два лица — мамино и папино — смотрели на меня с крошечного портрета, написанного маслом. Мама улыбалась. Папа — почти улыбался, что для него было равнозначно безудержному хохоту.

Я закрыла медальон. Сжала в кулаке. Прижала к груди.

Оливия Рейн, — повторила я про себя. — Для самых близких — Лив. Тебе семнадцать лет. Через неделю будет восемнадцать. Ты — дочь Виктории и Александра Рейн. Это не изменится. Что бы ни ждало тебя впереди — это не изменится.

Экипаж качнулся на ухабе. Один из сопровождающих чуть повернул голову в мою сторону — первое движение за несколько часов. Кристаллы на его маске мерцнули в полумраке.

— Приближаемся, — произнёс он. Голос был глухим, бесцветным, искажённым маской. Первое слово, которое я услышала от него за весь путь.

Я выпрямилась в кресле. Посмотрела в окно.

Впереди, сквозь пелену дождя и тумана, на вершине чёрной скалы, нависшей над ущельем, проступали очертания здания. Огромного. Древнего. С высокими шпилями, пронзающими тучи, и стенами из тёмного камня, по которым стекали потоки воды, словно здание плакало.

Академия Лавиретти.

Мой новый дом.

Если его так можно называть.

Я разжала кулак. Посмотрела на медальон в ладони. Потом — снова на громаду Академии, растущую из тьмы и дождя.

И почувствовала, как что-то шевельнулось внутри. Тот самый гул. Тихий, едва различимый, но живой. Пульсирующий. Ждущий.

Кристаллы на масках сопровождающих вспыхнули ярче.

Я сжала зубы и загнала этот гул обратно — глубже, ниже, в самый тёмный угол, какой только смогла найти в себе.

Не сейчас. Не здесь.

Экипаж начал подъём по серпантину, ведущему к главным воротам.

Дождь усилился.

Глава 2 Академия

Ворота Академии Лавиретти были созданы не для того, чтобы впускать и выпускать . А для сохранения баланса Магии.

Две створки из чернёного железа, каждая высотой в три человеческих роста, покрытые вязью символов — не декоративных, нет. Даже я, ничего не смыслящая в магии, чувствовала, как от них исходит что-то. Давление. Плотное, почти физическое, как вода на глубине. Символы слабо пульсировали багровым, словно угли, которые никак не могут погаснуть.

Экипаж остановился.

Один из сопровождающих — тот, что произнёс единственное слово за весь путь, — поднял руку и коснулся стены экипажа двумя пальцами. Короткая вспышка — и я услышала, как снаружи что-то лязгнуло. Глухо, тяжело, с протяжным стоном металла, от которого у меня заныли зубы.

Ворота открывались. Медленно, нехотя, как пасть существа, не привыкшего разжимать челюсти.

Экипаж тронулся, и я вцепилась пальцами в край сиденья.

За воротами оказался двор. Вымощенный тёмным камнем — мокрым, блестящим, — он был огромен. Настолько огромен, что дождь, казалось, падал в него, как в колодец, и исчезал, поглощённый чернотой. По периметру двора возвышались стены Академии — не ровные, не гладкие, а бугристые, шершавые, словно здание не строили, а вырастили из самой скалы. Кое-где в стенах горели окна — тёплые, янтарные пятна, единственное, что напоминало о присутствии жизни.

Экипаж остановился у широкой каменной лестницы, ведущей к главному входу. Массивная дверь — дерево и железо — была приоткрыта. Из щели лился свет — не тёплый, не уютный, а холодный, голубоватый, как лунный.

Дверь экипажа распахнулась.

Дождь обрушился на меня мгновенно — холодный, злой, колючий. Я не успела ни поднять воротник, ни натянуть капюшон. Просто шагнула наружу, на мокрую брусчатку, и замерла, задрав голову.

Вблизи Академия была ещё страшнее. Шпили, которые издалека казались острыми, как иглы, вблизи оказались изрезанными — будто кто-то прошёлся по ним гигантским когтем, оставив глубокие борозды. По стенам ползли не потоки воды, а что-то другое — тонкие светящиеся линии, голубые и серебряные, пульсирующие в такт ритму, который я не столько слышала, сколько ощущала рёбрами.

Здание дышало

Я не знала, как иначе это описать. Лавиретти дышала — медленно, тяжело, древним дыханием камня и магией, и от этого дыхания у меня мурашки пошли не по коже, а по костям.

— Идёмте, — произнёс второй сопровождающий, и я вздрогнула. Его голос был другим — чуть выше, чуть мягче, но тоже искажён маской до неузнаваемости.

Он шагнул вперёд. Первый встал сзади. Я оказалась между ними — и некстати подумала, что со стороны это, вероятно, выглядит как конвой. Заключённую ведут в камеру.

Мы поднялись по лестнице. Ступени были широкие, стёртые посередине — сколько тысяч ног прошло по ним, чтобы оставить такие вмятины? Сотни? Тысячи? Я пыталась сосредоточиться на этой мысли, потому что другие — те, что копошились на задворках сознания, — были слишком страшными.

Что если меня не выпустят?

Что если я никогда не увижу маму и папу?

Что если то, что внутри меня, — что-то плохое?

Мы вошли.

Вестибюль Академии Лавиретти был похож на внутренности собора — если бы собор строили люди, боящиеся неба. Потолок уходил вверх и терялся в темноте, своды поддерживали массивные колонны из того же тёмного камня, что и стены. На колоннах — барельефы: лица, руки, переплетённые тела. Не украшение. Предупреждение. Лица были искажены — не болью, не страхом, чем-то другим. Чем-то, чему я не могла подобрать слова.

Пол — чёрный мрамор, отполированный до зеркального блеска. В нём отражались огни — десятки светильников, парящих под потолком без видимой опоры. Они не горели — а тлели, испуская тот самый холодный голубоватый свет, который я видела снаружи.

Я оставляла за собой мокрые следы на безупречном мраморе. Почему-то это казалось мне чуть ли не преступлением.

Вестибюль был пуст. Ни души. Ни звука, кроме эха наших шагов и далёкого, едва слышного гула — то ли ветра в шпилях, то ли чего-то иного.

— Сюда, — первый сопровождающий указал на коридор, уходящий вправо от лестницы. Широкий, с высокими стрельчатыми окнами, за которыми бушевал дождь.

Мы шли, и я смотрела по сторонам, пытаясь запомнить дорогу. Поворот. Ещё поворот. Лестница вниз — на полпролёта. Снова коридор. Двери — закрытые, одинаковые, из тёмного дерева, с номерами, выжженными магическим огнём. Ни табличек, ни указателей. Словно Академия не хотела, чтобы новички находили дорогу сами.

Или хотела, чтобы они заблудились и научились чувствовать путь.

Мы остановились перед дверью, ничем не отличавшейся от остальных. Номер 7. Первый сопровождающий дважды коротко постучал и отступил в сторону.

Дверь открылась сама.

Кабинет за ней был неожиданно живым.

После мертвенного холода коридоров — живым. Тёплый свет, но не магический — настоящий, огненный. Камин в стене, настоящий, с потрескивающими поленьями. Стены, обшитые деревянными панелями — не тёмными, а медово-золотистыми, будто вырезанными из солнечного дуба. Книжные шкафы — до потолка, набитые томами так плотно, что казалось, вытащи один — и лавина погребёт под собой всё живое. На полу — ковёр, старый, потёртый, с выцветшим узором, но мягкий. Я почувствовала это даже сквозь мокрые ботинки.

И — запах. Старая бумага, чернила, сухая лаванда и что-то ещё, горьковатое, незнакомое. Как пепел, но не неприятный.

За столом — массивным, завалённым бумагами, свитками, перьями и какими-то странными инструментами, назначение которых я не могла даже вообразить, — сидел человек.

Он был стар,в нём чувствовалась сила. Седые волосы, коротко стриженные, серебрились в свете камина. Лицо — резко очерченное, с глубокими морщинами, как русла высохших рек, с крупным носом и тяжёлыми бровями, под которыми прятались глаза. Глаза я разглядела не сразу. Он смотрел в бумаги.

Одет он был проще, чем я ожидала. Тёмно-зелёный сюртук, застёгнутый до горла, с единственным знаком отличия — небольшой серебряной брошью на лацкане в виде раскрытой книги. Руки — крупные, с узловатыми пальцами, испещрёнными старыми шрамами и чернильными пятнами — лежали на столе поверх развёрнутого свитка.

Сопровождающие остановились у порога. Я — на полшага впереди них. Мокрая, растрёпанная, с дорожной сумкой, сползающей с плеча. Интересно, подумала я, как я выгляжу. Наверное, как бродячая кошка, которую притащили с улицы.

Человек за столом поднял голову.

И я увидела его глаза. Серые. Не холодные — спокойные. Как горное озеро в безветренный день. Он смотрел на меня — не оценивающе, не настороженно. Просто смотрел, и от этого взгляда мне стало одновременно легче и тяжелее. Легче — потому что в нём не было ни страха, ни отвращения. Тяжелее — потому что в нём было понимание.

— Оливия Рейн, — произнёс он.Голос низкий, негромкий, с лёгкой хрипотцой, как у человека, привыкшего говорить мало, но весомо.

— Да, — ответила я и удивилась тому, как ровно прозвучал мой собственный голос.

— Садитесь.

Он кивнул на кресло перед столом. Обитое потёртой кожей, с высокой спинкой. Я села. Сумка соскользнула с плеча и упала на ковёр. Я не стала её поднимать.

Человек перевёл взгляд на сопровождающих.

— Благодарю. Можете идти.

Они поклонились — синхронно, коротко — и вышли. Дверь закрылась за ними с мягким щелчком. Я осталась наедине с человеком за столом, и только сейчас почувствовала, что мои руки дрожат. Я спрятала их под полы куртки.

— Меня зовут Элиас Кроу, — сказал он, откидываясь в кресле. — Я ректор этой Академии. Я руковожу ею уже тридцать один год, и за это время через мой кабинет прошли сотни учеников. — Но должен признать, ваше дело — одно из самых необычных, какие мне доводилось видеть.

Он взял со стола лист бумаги. Я узнала его — это был бланк Министерства, с тем самым гербом. Глаза ректора пробежали по строкам, которые он, очевидно, читал уже не раз.

— Неконтролируемый магический выброс четвёртого уровня, — он читал вслух, ровно, без выражения, как диагноз. — Материальный ущерб: частичное разрушение помещения. Радиус поражения: четырнадцать метров. Пострадавших: двенадцать. Тяжело пострадавших: ноль. — Он опустил бумагу. — Вам повезло.

-Повезло?

Двенадцать человек пострадали, потому что я не смогла удержать в себе то, чего я даже не понимала, — и мне повезло.

— Могло быть хуже? — спросила я, и мой голос всё-таки дрогнул.

Элиас Кроу посмотрел на меня. Долго. Пристально. Так, словно видел не только моё лицо, но и что-то за ним.

— Значительно хуже, — ответил он наконец. — Выброс четвёртого уровня — это серьёзно, госпожа Рейн. Большинство магов за всю жизнь не достигают и третьего. А вы, судя по отчёту, сделали это непроизвольно, без подготовки, без малейшего контроля. — Он наклонился вперёд, сцепив пальцы. — Вы понимаете, что это означает?