Оливия Рейн

Глава 13 Два кольца

Утро было золотым. Не серым, не туманным- золотым. Солнце ворвалось в окно комнаты двести семь, как незваный гость, который знает, что ему рады, и разлилось по кровати, по стенам, по каменному полу тёплыми медовыми пятнами. Пылинки кружились в лучах, как крошечные планеты в собственных вселенных.

Я лежала с открытыми глазами и улыбалась. Просто — улыбалась. Без причины. Без повода. Потому что за стеной — в комнате двести восемь — он. Потому что на тумбочке — камень, пульсирующий ровно и тепло. Потому что вчера ночью он сказал я люблю тебя, и эти слова всё ещё жили во мне — как свет, как музыка, как второе сердце.

Стук в стену. Два коротких удара. Наш код — придуманный три дня назад, когда мы поняли, что стена между комнатами тонкая.

Я проснулся. Ты готова?

Я постучала в ответ. Два удара.

Готова. Пять минут.

Я встала. Умылась. Надела тёмно-синее платье — от Марго. Марго Вейнар, — поправила я себя и улыбнулась ещё шире. Заплела волосы. Повесила медальон. Камень — в карман.

Открыла дверь.

Аларик стоял в коридоре. Свежий, собранный. С тех пор как он сказал те три слова, маска стала тоньше. Но не исчезла — нет, он всё ещё был Алариком Вейнаром, и на людях его лицо оставалось контролируемым. Но — тоньше. Как лёд на озере в начале весны: ещё держит, но сквозь него уже видно воду.

— Доброе утро, — сказал он. И — улыбнулся. Открыто. С ямочками.

— Доброе, — ответила я.

Он протянул руку. Я вложила свою. Его пальцы — тёплые, крепкие, знакомые — сомкнулись на моих.

И мы пошли на завтрак.

Большой зал гудел утренней жизнью — звон посуды, смех, голоса, запах кофе и свежего хлеба. Светильники под потолком горели мягким золотом — в тон солнцу, которое заливало всё через высокие окна.

Мы вошли — вместе, рука в руке, как ходили теперь каждое утро — и зал привычно запнулся. Не замолчал — к этому уже привыкли, — но запнулся. На секунду. Как пластинка, с которой сбилась игла. Потом — всё вернулось. Голоса, звон, смех.

Но взгляды — остались. Они всегда оставались. И я научилась их не замечать.

Мы подошли к нашему столу. И — остановились.

За столом сидели все. Мэтт — с чаем и булочкой Эгнис, как обычно. Майкл — с книгой и очками на кончике носа, как обычно. И — Марго и Лиам.

Они сидели рядом. Так близко, что их плечи соприкасались. Лиам — с лицом человека, который только что выиграл всё на свете и ещё не может в это поверить. Марго — сияющая. Нет, это слово было слишком слабым. Она лучилась. Как магический светильник, у которого убрали заслонку. Каждая клеточка её тела, каждая веснушка на носу, каждая прядь тёмных волос — светились.

И на её руке — браслет Вейнаров. И кольцо.

Аларик увидел кольцо первым.

Я почувствовала — через связь, через ядро — как его шаг сбился. Едва заметно. На долю секунды. Как щелчок — что-то в его мозгу совместило картинку: браслет + кольцо + сияние Марго + лицо Лиама =

— Доброе утро, — сказала Марго. И её голос — звонкий, ликующий, невозможно счастливый — заполнил пространство вокруг стола, как свет заполняет комнату. — Садитесь. У нас новости.

Мы сели. Аларик — рядом со мной. Его рука — всё ещё в моей, под столом. Его лицо — внимательное. Я видела, как он смотрит на кольцо. На Лиама. На Марго.

— Какие новости? — спросил он. Ровно. Спокойно. Но его пальцы на моих сжались.

Лиам посмотрел на Марго. Марго — на Лиама. Они переглянулись — так, как переглядываются люди, у которых есть общий секрет и которые наконец готовы его раскрыть.

— Мы поженились, — сказал Лиам. Просто. Без пафоса, без драмы. Просто — факт. Как «сегодня вторник». Как «на завтрак — яичница». — Вчера ночью. Ректор провёл церемонию.

Аларик поперхнулся.

Не кашлянул. Не подавился. Именно поперхнулся — чаем, который он успел поднести к губам. Чай пошёл не туда. Аларик — Аларик Вейнар, человек с абсолютным контролем над каждым мускулом своего тела — закашлялся. Громко. Хрипло. С выражением лица, которое я никогда раньше не видела и которое могла описать только одним словом: шок.

Мэтт — рядом — хлопнул его по спине. Машинально.

Майкл закрыл книгу. Снова. Но на этот раз — без удивления. Он посмотрел на Лиама и Марго, потом на меня, потом на Аларика, откашливающегося в салфетку, и сказал:

— Вероятность этого события я оценивал в тридцать семь процентов в течение текущего месяца. Я ошибся в меньшую сторону.

— Майкл, — сказала Марго.

— Поздравляю.

— Спасибо, Майкл.

— Это констатация, не поздравление. Хотя — да. Поздравляю.

Аларик наконец прокашлялся. Поставил чашку. Вытер рот. Посмотрел на Лиама.

Братья смотрели друг на друга. Молча. Долго. И — я видела — между ними происходил разговор. Не словесный. Братский. Тот, который не нуждается в словах, потому что всё уже сказано — взглядом, жестом, присутствием.

Лиам — младший, светлый, солнечный — смотрел на старшего брата, и в его серых глазах был вопрос. Не просьба о разрешении — нет, Лиам уже всё решил, уже сделал. Но — ожидание. Старший брат. Глава семьи, по сути, если не по формальному статусу. Его мнение — значило многое.

Аларик молчал. Секунду. Две. Три.

Потом — встал.

Обошёл стол. Встал перед Лиамом. Тот — поднялся навстречу. Они стояли друг напротив друга — старший и младший, тёмный и светлый, ночь и рассвет — и зал вокруг них затих.

Аларик положил руку Лиаму на плечо. Тяжело. Крепко.

— Поздравляю, — сказал он. Голос — низкий, ровный, тёплый. — Добро пожаловать в семью, Марго.

Он повернулся к Марго — сияющей, с мокрыми глазами, с кольцом на пальце — и поклонился. Коротко. Уважительно. Так, как Вейнары, видимо, приветствовали новых членов рода.

И — выпрямился. И — ухмыльнулся.

Аларик Вейнар. Ухмыльнулся. Не улыбнулся — ухмыльнулся. С тем дерзким блеском в тёмных глазах, которого я не видела никогда.

— Только, — сказал он, обращаясь к Лиаму, — я рассчитываю на несколько племянников, желательно в ближайшее время .Мне нужен кто-то, кого я научу ездить верхом, пока ты будешь менять пелёнки.

Лиам рассмеялся. Громко, заразительно, запрокинув голову. Марго — покраснела. До кончиков ушей. Опять.

— Аларик! — выпалила она.

— Что? Я констатирую. Как Майкл. Только с лучшим—

— Вкусом, да, я знаю, — Марго закатила глаза. Но — улыбалась. Так широко, что, казалось, улыбка не помещалась на лице и вытекала — в глаза, в голос, в каждый жест.

Мэтт поднял чашку.

— За молодожёнов, — сказал он. Просто. Тепло. С той кривоватой улыбкой, которая была его — и которая, я заметила, стала легче за последние недели. Как будто что-то, что давило на него изнутри, наконец отпустило. — За Лиама и Марго. За Вейнаров.

Мы подняли чашки. Шесть чашек — чай, кофе. Звякнули над столом.

И — зал услышал.

Не потому что мы были громкими. Потому что тишина — та, которая наступила, когда Аларик встал и обошёл стол, — не рассеялась. Люди смотрели. Слушали. И — поняли.

Шёпот. Потом — громче. Потом — кто-то за соседним столом захлопал. Один человек. Потом — второй. Третий. Десятый.

Аплодисменты — настоящие, живые, искренние — прокатились по залу волной. Не все хлопали — нет, конечно не все. Но достаточно. Старшекурсники, первокурсники, Рэй Гаррет — медведь, хлопающий ладонями размером с лопату. Данара — стоя, с бокалом сока, который она подняла, как тост. Даже Феррон — Феррон!— один раз ударил ладонью о ладонь и сложил руки обратно, но я видела.

Марго плакала. Открыто. Счастливо. Лиам обнимал её одной рукой, другой — махал залу, сияя так, что его веснушки, казалось, светились.

И — в углу. За дальним столом. Шёпот. Не аплодисменты — шёпот. Тихий, ядовитый, как змеиное шипение.

Я не слышала слов. Но видела лица. Линда Кейт — рыжеволосая, с плотно сжатыми губами и глазами, в которых — не злость. Что-то хуже. Горечь. Рядом — две девушки с её курса, склонившиеся друг к другу, шепчущие.

И — долетело. Обрывок. Один.

«околдовали обоих всю семью»

Я сжала зубы. Посмотрела на Аларика. Он тоже слышал — я видела по тому, как чуть напряглась его челюсть. Но — не повернулся. Не среагировал. Только его рука под столом нашла мою и сжала. Крепко. Как бы говоря: я здесь. Плевать на них. Я здесь.

Я сжала в ответ.

Плевать.

После завтрака — занятия.

И сегодня — не обычные.

Сегодня была демонстрация. Совместная. Практический выпуск энергии — перед всем курсом, перед профессорами, в большом тренировочном зале, где новые руны седьмого порядка пульсировали багровым, готовые поглотить всё, что мы выпустим.

Феррон объявил об этом три дня назад.

— Вейнар и Рейн, — сказал он на занятии, сухо, как приговор. — Совместная демонстрация связанного магического резонанса. Перед курсом. Перед коллегами. Публично. — Он посмотрел на нас. — Не потому что я хочу устроить цирк. Потому что ваши однокурсники должны видеть, как работает связанная магия. Это — учебный материал. И потому что мои коллеги, — он произнёс это слово с едва уловимым сарказмом, — сомневаются в моих отчётах. Я хочу, чтобы они увидели своими глазами.

Мы готовились. Каждый вечер. В тренировочном зале, за конюшней, среди багровых рун — отрабатывали программу. Не спонтанный выброс — контролируемый. Последовательность: построение контура, наполнение, синхронизация, выпуск, стабилизация, угасание. Шесть этапов. Каждый — точный. Каждый — вместе.

И вот — сегодня.

Большой тренировочный зал — не тот, маленький, за конюшней, а главный, в центральном крыле — был полон. Весь третий курс — двадцать с лишним человек — на скамьях вдоль стен. Профессора — Феррон, Хейз, Данара. И — ректор. Элиас Кроу, собственной персоной, в тёмно-зелёном сюртуке с серебряной брошью, стоящий у дальней стены с видом человека, который пришёл не наблюдать, а присутствовать.

Мы стояли в центре зала. Аларик — справа. Я — слева. Два шага между нами. Руны седьмого порядка — по всему периметру, по полу, по потолку — мерцали багровым, готовые.

Тишина. Двадцать с лишним пар глаз. Профессора. Ректор.

— Начинайте, — сказал Феррон.

Я посмотрела на Аларика. Он — на меня. Тёмные глаза — спокойные. Ни тени сомнения. Ни тени страха. Только — доверие. Абсолютное, безусловное, родное.

Готова?

Готова.

Мы подняли руки — одновременно, синхронно, как два крыла одной птицы. Ладони — обращены друг к другу, не касаясь. Между ними — воздух. Пока — просто воздух.

Первый этап. Построение контура.

Я закрыла глаза. Позволила гулу подняться — мягко, привычно, как открываешь знакомую дверь. Сила потекла по каналам — голубая, светящаяся, моя. Контур — выстроился. Чётко. Ровно. Без дыр, без провалов. Стена, как сказал Феррон.

Рядом — его контур. Тёмный. Глубокий. Как ночное небо рядом с рассветом.

Второй этап. Наполнение.

Сила — больше. Я позволила ей расти — осторожно, контролируемо. Каналы наполнялись — до краёв, до предела. Давление — нарастало. Но — не пугало. Потому что рядом — он. Его ядро — тёмное, стабильное — держало. Как берег держит реку.

Третий этап. Синхронизация.

Мы потянулись друг к другу. Не физически — магически. Мой контур — к его. Его — к моему. Как две реки, текущие навстречу. Как два голоса, сливающиеся в один.

И — соприкоснулись.

Вспышка. Не яркая — мягкая. Как первый луч солнца, пробивающийся сквозь облака. Голубой свет моего ядра встретил тёмный свет его — и между нашими ладонями, в том пространстве, которое было просто воздухом, родилось что-то.

Сфера. Маленькая, размером с яблоко. Двухцветная — голубая и тёмная, переплетённые, как нити в ткани. Она пульсировала. Ровно. Спокойно. В такт нашим сердцам.

Я услышала — услышала, не почувствовала — как кто-то на скамьях охнул. Тихо. Изумлённо.

Четвёртый этап. Выпуск.

Мы раскрыли ладони — одновременно, в стороны, как раскрывают объятия. И сфера — расширилась. Не взорвалась — выросла. Как цветок. Как дерево. Медленно, красиво, управляемо. Свет — голубой и тёмный — заполнил зал, поднялся к потолку, коснулся стен.

Руны вспыхнули. Все — одновременно. Багровый свет — яркий, живой — встретил наш. Не поглотил — принял. Как стены принимают свет из окон.

Зал — светился. Весь. От пола до потолка. Голубым, тёмным, багровым — три цвета, три силы, сплетённые в одно. И — тишина. Абсолютная. Двадцать с лишним человек, пять профессоров, ректор — замерли. Как в храме. Как перед чудом.

Пятый этап. Стабилизация.

Свет — замер. Перестал расти. Застыл — как застывает вода, превращаясь в лёд. Но — не холодный. Тёплый. Живой. Каждая частица — управляемая. Каждый луч — на месте.

Я стояла — с раскинутыми руками, с закрытыми глазами, с силой, которая текла через меня, между нами, вокруг нас — и чувствовала. Всё. Каждую руну на стене. Каждое дыхание в зале. Каждое сердцебиение.

И — его. Рядом. Внутри. Переплетённый с моим ядром так, что я не могла сказать, где заканчивается моя сила и начинается его.

Одно.

Шестой этап. Угасание.

Медленно. Как закат. Свет — начал гаснуть. Не резко — мягко. Голубой — втягивался обратно в меня. Тёмный — в него. Сфера — сжималась, уменьшалась, тускнела. Как звезда, уходящая за горизонт.

Последняя искра — одна, маленькая, двухцветная — повисла между нашими ладонями. На секунду. Как последняя нота песни.

И — погасла.

Тишина.

Я открыла глаза.

Зал был обычным. Камень, руны, скамьи. Но — воздух был другим. Тёплым. Звенящим. Как после грозы.

Двадцать с лишним лиц — белых. Не от страха — от потрясения. Рты — приоткрыты. Глаза — широкие.

Профессора.

Данара — стояла. С руками, прижатыми к груди. На её лице — слёзы. Данара плакала. Тихо, молча, с выражением человека, который увидел невозможное и не может вместить.

Хейз — неподвижна. Каменное лицо. Но — глаза. Серые. С кремнёвыми искрами. И искры — яркие. Ярче, чем я когда-либо видела.

Феррон — стоял у стены. Скрестив руки. Лицо — гранитное. Как всегда. Но — уголок рта. Дёрнулся. Один раз. Вверх.

Ректор — кивнул. Медленно. С тем выражением, которое я видела у него один раз — когда он впервые прочитал моё дело. Понимание. Глубокое. Древнее.

Потом — аплодисменты.

Не как утром — только не поздравительные. Другие. Сначала — один человек. Мэтт — конечно Мэтт. Он вскочил со скамьи и захлопал — громко, бешено, с лицом, на котором горело что-то, что я бы назвала гордостью. Потом — Марго. Лиам. Майкл — сдержанно, ритмично, но хлопал. Потом — все.

Зал грохотал. Каменные стены вибрировалиот аплодисментов. И я стояла в центре — рядом с Алариком, с горящими руками и бьющимся сердцем — и дышала.

— Безупречно, — сказал Феррон. Одно слово. В зале, полном грохота — я услышала его так ясно, как будто он стоял рядом.

— Феноменально, — сказала Данара, вытирая глаза. — Феноменально, я мне нужно сесть.

— Достойно, — сказала Хейз. И для неё это было — всё.

Аларик повернулся ко мне. Посреди аплодисментов, посреди света и шума. Его тёмные глаза — горящие. Его лицо — открытое. Без маски.

— Мы, — сказал он. Одно слово. Как клятва.

— Мы, — ответила я.

После демонстрации — конюшня.

Мы ушли — сбежали, если честно — от поздравлений, рукопожатий, вопросов. Мэтт прикрыл — сказал, что мы «пошли проверить лошадей, Грейв вчера хромал». Грейв не хромал. Но Мэтт знал. И — отпустил.

Конюшня встретила нас тишиной и запахом сена. Прайм ткнулся носом мне в карман — привычно, как здороваются старые друзья. Грейв — покосился на Аларика, фыркнул: наконец-то явился.

Мы оседлали коней — молча, в четыре руки, привычными движениями. И выехали.

— Куда? — спросила я.

— К дальнему озеру, — ответил он.

Озеро было — далеко. За лесом, за полянами с лунниками, за холмами, поросшими вереском. Мы ехали — бок о бок, Прайм и Грейв, серебро и ночь — и молчали. Но молчание было полным. Звенящим. Как воздух после демонстрации. Как стакан, налитый до краёв.

Я чувствовала — через связь, через ядро — что Аларик думает. Не тревожно — сосредоточенно. С той плотной, тяжёлой решимостью, которую я узнавала в нём, как узнают родной голос.

Лес расступился. И — озеро.

Я никогда его не видела.

Оно было — круглым. Идеально круглым, как нарисованное циркулем. Вода — неподвижная, гладкая, как зеркало, отражающая небо так точно, что было невозможно понять, где заканчивается однои начинается другое. Берег — мягкая трава, камни, поросшие мхом. Деревья — старые, с корнями, уходящими в воду, — стояли вокруг, как стражи.

И — лунники. Десятки. Сотни. По всему берегу, в траве, среди камней. Голубые стебли, серебряные листья, звёзды-цветки. Они горели — ярко, пронзительно, — и их свет отражался в воде, превращая озеро в небо, полное звёзд.

Я остановила Прайма. Спешилась. Стояла на берегу и смотрела.

— Аларик, — прошептала я. — Это

— Я нашёл его на первом курсе, — сказал он. Спешился. Встал рядом. — Никто больше не знает. Только я. Теперь — ты.

Он привязал Грейва к дереву. Прайма — рядом. Лошади опустили головы к воде, и озеро — неподвижное, зеркальное — чуть задрожало от прикосновения их губ.

Аларик повернулся ко мне.

И я увидела его лицо.

Не маску. Не контроль. Не ледяную глыбу. Его. Двадцатилетнего парня с тёмными глазами и ямочками на щеках, который стоял на берегу озера, окружённого лунниками, в золотом свете заката, и дрожал.

Он дрожал.

Руки — те самые, которые держали поводья Грейва, которые останавливали мои выбросы, которые никогда не дрожали — дрожали.

— Лив, — сказал он. И голос — надломленный. Как ветка под весом снега. — Я знаю, что это безумие. Я знаю, что мы знакомы недели. Я знаю, что ты скажешь — «слишком быстро», «нужно время», «подумать». И ты будешь права. Ты всегда права.

— Аларик—

— Подожди. — Он поднял руку. — Дай мне дай мне сказать. Потому что если я не скажу сейчас — я не скажу никогда. Потому что я — трус, Лив. Я пять лет носил маску, потому что боялся. Боялся показать, что чувствую. Боялся, что она — девочка из снов — никогда не придёт. Боялся, что сойду с ума. И я — не хочу больше бояться. Не хочу ждать. Не хочу быть разумным.

Он опустил руку в карман. Достал что-то. Маленькое. Тёмное.

Кольцо.

Не золотое, как у Марго. Другое. Чёрное — из того же металла, что ворота Академии, из того же камня, что стены Лавиретти. С серебряной вставкой — тонкой, как лунный луч, — вьющейся по ободу. И — камень. Маленький. Голубой. Слёзный. Тот же оттенок, что мой камень. Что мои глаза.

Он встал на колено.

На колено. На мокрую траву, на берегу озера, среди лунников, в свете заката. Аларик Вейнар — человек без эмоций, капитан, лучший наездник Академии — стоял на колене передо мной. С кольцом в дрожащих руках. С лицом, на котором не было ничего, кроме правды.

— Лив Рейн, — сказал он. И голос — ровный. Наконец — ровный. Потому что самое страшное он уже сделал — решился. — Я люблю тебя. Столетиями. Жизнями. И я хочу любить тебя — остаток этой жизни. И следующей. И все, что будут после.

Он поднял кольцо.

— Выходи за меня.

Тишина.

Озеро — неподвижное. Лунники — горящие. Лошади — замершие, как изваяния, с поднятыми головами, с ушами, развёрнутыми к нам.

И я — стоящая. С руками, прижатыми к груди, с сердцем, которое остановилось — на одну секунду, на одну вечность — и запустилось снова.

Слишком быстро, — сказал разум. — Слишком рано. Ты знаешь его несколько недель. Ты не знаешь даже, кто ты сама.

Столетия, — ответило ядро. — Мы знаем друг друга столетия. И будем знать — ещё столетия. Какая разница — недели или годы? Если ответ — один и тот же?

Я посмотрела на его лицо. На тёмные глаза — открытые, живые, перепуганные. На ямочки, которые исчезли, потому что он не улыбался — он ждал. На руки — дрожащие, с кольцом, которое мерцало голубым в свете лунников.

И — узнала его. Как узнаёшь свой дом по запаху. Как узнаёшь свою песню по первой ноте. Как узнаёшь — в тот самый момент, когда перестаёшь сомневаться — что это — твоё.

Мой.

Всегда.

— Да, — сказала я.

Одно слово.

Аларик замер. На колене, с кольцом, с лицом, на котором «да» ещё не дошло. Как свет, который летит от звезды и ещё не коснулся земли.

— Да? — переспросил он. Шёпотом.

— Да, Аларик. Да. Тысячу раз — да.

И — дошло.

Его лицо — изменилось. Не просто улыбка — трансформация. Как рассвет, который не наступает, а взрывается. Ямочки — обе. Глаза — горящие,счастливые. Губы — дрожащие, растянутые в улыбку, которая была больше его лица, больше озера, больше всего.

Он вскочил. Схватил мою руку. Надел кольцо — быстро, неаккуратно, чуть промахнувшись мимо пальца, поправив, надев снова. Чёрный металл лёг на кожу — холодный, тяжёлый, правильный. Голубой камень вспыхнул — ярко, пронзительно — и погас, оставив мягкое, ровное свечение.

И — обнял меня. Поднял. Закружил. На берегу озера, среди лунников, под золотым небом. Лошади — Прайм и Грейв — заржали. Одновременно. Как будто поздравляли.

Я смеялась. Громко, запрокинув голову, с мокрым лицом и горящим сердцем. Смеялась и плакала. И он — тоже. Аларик Вейнар —человек без эмоций — плакал. И смеялся. И целовал меня — в губы, в щёки, в лоб, в нос, в каждую слезу.

— Я люблю тебя, — говорил он. Между поцелуями. — Люблю. Люблю. Люблю. Навсегда. Слышишь?

— Слышу, — шептала я. — Слышу. Навсегда.

Гул — мой и его — пел. Не тихо, не осторожно — а полно. Как оркестр, нашедший свою мелодию. Как два сердца, наконец бьющихся в унисон.

Лунники вокруг нас вспыхнули — все, разом, сотни голубых звёзд на берегу, — и озеро загорелось. Отражённым светом. Как небо в ночь падающих звёзд.

Два камня. Два ядра. Два кольца.

Одно целое.

Мы вернулись в Академию на закате.

Рука в руке. С кольцом на моём пальце и светом в глазах, который невозможно было скрыть.

Бран стоял у конюшни. Посмотрел на нас. На кольцо. На лица.

Хмыкнул.

— Наконец-то, — сказал он. И ушёл кормить лошадей.

Вечером — в нашей комнате (потому что теперь — конечно — это была наша комната, и стена между двести семь и двести восемь казалась смехотворно лишней) — мы лежали на кровати и молчали.

Не потому что нечего было сказать. Потому что всё уже было сказано.

— Ректор, — произнесла я наконец. — Нужно сообщить. И — Марго. И — маме и папе.

— Утром, — ответил Аларик. — Всё — утром. Сегодня — только для нас.

Я положила голову ему на плечо. Он обнял меня одной рукой. Второй — взял мою ладонь. Поднёс к губам. Поцеловал — кольцо. Голубой камень вспыхнул под его губами.

— Две свадьбы, — пробормотала я. — Академия не переживёт.

— Переживёт, — ответил он. — Лавиретти стоит четыреста лет. Она видела всё. — Пауза.

— Хотя двух Вейнаров, женящихся в один месяц, — возможно, не видела.

Я рассмеялась. Тихо. В его плечо.

— Вейнары не ждут, — сказала я. Его слова. Наши слова.

— Вейнары не ждут, — подтвердил он.

И — поцеловал меня.

Нежно. Долго. Правильно.

За окном — ночь. Звёзды. Тишина.

Академия дышала вокруг нас. Древняя. Живая.

А где-то далеко — шкатулка из тёмного дерева, покрытая древними символами, лежала в дорожном сундуке курьерской кареты, которая мчалась к Академии Лавиретти.

И символы на ней — все семь — пульсировали.

Тихо.

Терпеливо.

Ожидающе.

Как ждут столетиями того, кто наконец придёт и откроет.

Глава 14