Остров на время. Книга 2

*

В другой раз – через несколько дней после той страшной ночи – ко входу в амбулаторию снова примчались на санях. Мужик, с лицом, перекошенным от ужаса, внес на руках маленькую, тщедушную девочку лет пяти. Она была синяя, почти фиолетовая, задыхалась, издавая звуки, похожие на петушиный крик, ее глаза закатывались, показывая белки. Круп.

Илья, услышав отчаянный стук и крики, вышел из дома – в одной рубахе, несмотря на лютый мороз, с закатанными до локтей рукавами. Затем сказал ровным голосом не терпящим паники:

– В приемную. Быстро. Держи вот так, голову выше, не дави на грудь.

Он знал, что ему предстоит. За те несколько секунд, что он мыл руки, в памяти уже всплыли страницы из потрепанного учебника по оперативной хирургии. Рассечь трахею ниже гортани, избегая сосудов. Из инструментов – только скальпель. Анестезии нет. Ассистентов нет. Только он, ребенок на столе и мужик, который будет держать собственную дочь, пока ей режут горло.

Вера сидела в горнице у печи, штопала что-то, не прячась, но и не выходя, не мешая. Она слышала за стеной его голос – тихий, уверенный, отдающий короткие, четкие команды самому себе или отцу. Слышала дикие, хриплые всхлипы и свист в горле ребенка.

Час тишины, нарушаемой лишь негромкими звуками – звяканьем инструментов, плеском воды, его шагами. Потом дверь амбулатории скрипнула. Мужик вышел, бледный как смерть, но уже не с тем безумием в глазах. Он остановился перед Ильей, снял шапку, поклонился не в пояс, а как-то по-особенному, глубоко, с достоинством:

– Спасибо, Илья Андреич. Живет... живет дитятко. Дышит.

– Жить будет, – ответил он тем же ровным, усталым тоном, вытирая руки. – Через три дня зайду, посмотрю. Давать теплое питье, дышать паром над картошкой, держать на печи, но не перегревать.

Он вошел в горницу из амбулатории и встретился с ней взглядом. В его глазах не было ни гордости за спасенную жизнь, ни профессионального удовлетворения. Была только пустота после свершившегося факта. Руки его, только что спасшие жизнь, все еще дрожали – он сжал их в кулаки, чтобы она не заметила, но она заметила. Заметила и этот жест, и красные, воспаленные пятна на костяшках, и то, как он машинально потирал их.

И в этот миг она подумала:

«Он – не студент, что целовал меня у печки в Москве, в той прошлой, почти игрушечной жизни. Он – мужчина, который только что, вероятно, резал ножом горло задыхающемуся ребенку, чтобы тот мог дышать. А я... На фоне этой ежедневной, кровавой работы я – просто тихий груз. Как мне это оправдать?»

Тем же вечером, словно в ответ на этот безмолвный вопрос, она решила доказать и себе и ему, что может быть полезной частью этого мира. Приготовить не просто гречневую кашу или щи с соленой капустой из кадки, а что-то «почти как дома» – жареную картошку с хрустящей корочкой.

Она выбрала в сенях самые лучшие, ровные клубни, без ростков и зелени, тщательно почистила, нарезала ровными, аккуратными ломтиками. Нашла в шкафчике чугунок, растопила в нем хороший кусок свиного сала, выложила картошку ровным слоем. Помня наказ Аглаи Ильиничны о «самом жаре», она перестраховалась и поставила чугунок не на край пода, а почти у самого устья, где тлело всего парочку поленьев. Но она не учла другого правила: сало должно шипеть и дымиться, прежде чем на него кладут картошку. А в слабом тепле оно только растопилось, не успев как следует разогреться. Ломтики, попав в теплый жир, мгновенно впитали его и прилипли к дну, образовав корочку, которая уже через пару минут начала не жариться, а тлеть и гореть.

Она отвлеклась на минуту – нужно было достать соль с высокой полки, куда не могла дотянуться без стула. И, пока она доставала соль, этот тихий, коварный процесс тления под спокойным с виду слоем картошки перешел в фазу открытого горения.

Она бросилась к чугунку, сдернула его с плиты рукой, обернутой в тряпку, – но было поздно. Картофель превратился в угольно-черную, дымящуюся, пригоревшую к дну намертво массу. Жир шипел и пенился, запах горелого стоял на всю избу, въедался в волосы, в одежду, смешиваясь с запахом карболки и сушеных трав.

Она стояла посреди кухни, держа в руках дымящийся горячий чугунок, и не плакала. В глазах был только холодный, острый стыд. Она боялась не его гнева, не крика – он был не способен на такую мелочность. Она боялась его молчаливого, ничего не говорящего взгляда, который мог бы означать: «Она пытается – и не может. Она никогда не станет своей здесь».

А она так отчаянно хотела доказать обратное – прежде всего самой себе.

В этот момент заскрипела входная дверь, впуская клубы морозного воздуха. Он вернулся с мороза, усталый, с покрасневшим от ветра лицом, с обледеневшими ресницами. Сбросил шапку, принюхался, и его усталый, но всегда бдительный взгляд упал на нее, замершую с чугунком в руках, и на черный, стелющийся к потолку дым, уже начинавший оседать сажей на стенах, на потолке.

– Подгорело? – спросил он спокойно, как будто спрашивал о состоянии больного или о том, закончился ли дождь.

– Сгорело, – выдохнула она, и голос ее дрогнул, предательски сдавшись. – Все. До углей.

– Покажи.

Она поднесла чугунок, чувствуя, как дрожат руки.

Он достал вилкой одну картофелину, сдул пепел, откусил – прямо из чугунка. Прожевал, проглотил.

– Ничего, – сказал. – Вкусно.

Она взглянула – в ужасе, в полном недоумении: «Как «вкусно»? Это же уголь!»

А он посмотрел на ее округлившиеся от изумления глаза, на ее бледное, испуганное, лицо, на след от копоти на щеке, на ее руки, сжимающие чугунок так, что пальцы побелели, – и вдруг улыбнулся. По-настоящему, по-доброму. Улыбкой, от которой разбежались морщинки у глаз. Его суровое, усталое лицо на одно мгновение преобразилось, стало почти мальчишеским – таким, каким она помнила его в Москве у ларька с бубликами, в те далекие, почти забытые времена, когда жизнь казалась простой, а счастье – возможным.

Она взглянула – и рассмеялась. Сначала – робко, неуверенно, будто пробуя смех на вкус после долгого перерыва. Потом – освобожденно, громко, как смеялась еще до смерти матери, до этих лет молчания и тоски.

Он засмеялся вслед – негромко, но искренне, и в избе от этого стало тепло.

Потом они вместе, уже без смеха, но и без напряжения, выскребли черную, липкую массу в ведро для помоев. Он держал чугунок, она орудовала ложкой, и когда последние остатки сгоревшей картошки отправились в ведро, он, уже совершенно серьезно, деловито, сказал:

– В следующий раз сначала хорошо прогрей чугун с салом, чтобы оно шипело. И в первые минуты не отходи – пусть картошка схватится корочкой и отстанет от дна. Потом можно будет встряхнуть и оставить.

Она кивнула. Слова его были просты, практичны, лишены какой-либо снисходительности. Он не учил ее жить – он делился знанием, как, вероятно, делились когда-то с ним.

Он ушел в амбулаторию. А она просто взяла тряпку и начала вытирать стол – медленно, тщательно, как делала все здесь.