Покинутая гостиница

I. Комната с дубовыми панелями

По дороге из Альбани в Поукипси меня застигла непогода; дождь лил как из ведра. Мой бедный конь, сделавший уже порядочный конец, видимо начинал уставать, и я очень обрадовался, когда вдали передо мной стали обрисовываться очертания дома среди этой пустынной местности. Подъехавши поближе, я, к своему большому разочарованию, увидел следы полного разрушения: свалившиеся трубы, выбитые оконные стекла. Едва ли я мог рассчитывать найти там даже временный приют. Но я до такой степени выбился из сил в борьбе с бурей и дождем, что все-таки решил воспользоваться этим заброшенным домом. Я уже высвободил ногу из стремени, чтобы слезть, когда услышал позади себя возглас. Я обернулся и, к удивлению, своему, увидел экипаж с поднятым верхом. Оттуда выглядывал господин, наружность которого располагала в его пользу.

– Что вы хотите делать? – спросил он, высовываясь.

– Укрыться здесь от дождя и непогоды. Мы так устали оба, и я, и лошадь, а до города добрых две мили, – ответил я.

– Если бы вам еще оставалось и три мили, я бы советовал вам поскорее выбраться из этого разбойничьего гнезда.

Он отодвинулся и показал мне, что возле него в экипаже есть место и для меня.

Но любопытство мое было сильно задето его словами, и я сказал ему, что я очень благодарен случаю, приведшему меня в гостиницу, о которой рассказывают всякие страхи и ужасы.

Незнакомец посмотрел на меня с недоумением и одну минуту, казалось, колебался, не предоставить ли меня моей судьбе? Но человеколюбивые чувства взяли верх, и он усердно стал звать меня:

– Садитесь, прошу вас, и предоставьте привидения самим себе. Я вам расскажу историю этого дома, и, если это не охладит вашего желания, ничто не помешает вам опять сюда приехать. А сейчас я вас ни за что не оставлю. В городе вы отдохнете и подкрепитесь, а лошадь ваша как-нибудь за нами поплетется, без вас ей все-таки будет легче.

Предложение было заманчиво, и я принял его с благодарностью; я слез с лошади, привязал ее к экипажу и уселся рядом с любезным незнакомцем, бросив последний взгляд на заинтересовавший меня дом.

– Господи, – сказал я, указывая на выступающий фронтон с пустыми рамами, – посмотрите, точно череп!

Мой спутник пожал плечами. Очевидно, сравнение ему было не ново.

Вечером я сидел в уютной и теплой комнате гостиницы и читал рукопись, которую целиком привожу здесь. Ее передал мне мой спутник, причем пояснил, что эти записки вела последняя хозяйка покинутой гостиницы. Она доживала свой век в полуразвалившемся доме. После ее смерти под подушкой нашли эту пожелтевшую тетрадь.

28 января 1775 г.

Я перестала себя понимать. Мои сомнения и страхи для меня загадка. Я думала, что с отъездом экипажа и телеги с таинственным большим ящиком я опять стану спокойна и беззаботна, а между тем у меня еще сильнее щемит сердце. Нет мне покоя: я не в силах отделаться от воспоминания об этих нескольких словах, которыми обменялись он и она, – чета, пробывшая тут так недолго. Ее образ преследует меня; на лице ее, помимо болезненности, была такая душевная тревога! А его лицо! Такое веселое и такое отталкивающее, особенно когда он на нее глядел. Не могу также забыть, как он на меня посмотрел, уезжая. Его вечный смех был невыносим и казался мне особенно оскорбительным в те минуты, когда я обращала внимание на несчастный вид его молодой жены.

Теперь их нет: уехали со всеми своими пожитками. А мне так страшно, точно они еще тут. Я сижу в комнате, где они ночевали, и меня охватывает такое чувство ужаса, точно предо мной должно явиться привидение; я боюсь здесь оставаться, боюсь и уйти. Чтобы облегчить свою душу, пишу это все; опять сегодня ночью не закрою глаз от волнения! Сама ли я больна, или действительно ее поведение и вид так загадочны и непонятны? Хочу описать все пережитое, быть может, оно мне станет яснее.

Они приехали вчера вечером, в сумерки. Я как раз стояла у окна, когда подъехали экипаж и повозка со множеством вещей. Я поспешила вниз, чтобы приветствовать приезжих. Молодая женщина была под густой вуалью, и лица ее я не разглядела, но ее стройная, прелестная фигура сразу понравилась мне. Она протянула мне руки, как другу, что меня сразу к ней привлекло. Его же наружность оттолкнула меня сразу, хотя надо признаться, что он красив; он умеет быть очень вежливым, когда этого хочет. На мой взгляд, на свою больную жену он обращал слишком мало внимания, зато его вещи поглощали его совершенно. Если бы его большой сундук был наполнен червонцами, он не мог бы уделять ему больше забот и хлопот. Он говорил, что в нем книги, но неужели книги эти так драгоценны, чтобы можно было предоставить из-за них чужим людям вести свою хрупкую, слабую жену вверх по лестнице? Но что мне до этого? Ведь мужчины созданы иначе, чем мы, и судить их надо по-другому.

Где я впервые увидела ее лицо? О, я хорошо помню, – это было в моей комнате, где она присела отдохнуть, пока ее муж рыскал по всему дому, чтобы отыскать себе подходящий номер. Их было четыре незанятых, между ними два были самые уютные и веселые во всей гостинице, но он даже не обратил на них внимания, а взял темную душную комнату в нижнем этаже, решив, что ящику будет лучше всего там. Меня ужасно злила эта исключительная забота о ящике. Я побежала обратно к молодой женщине, чтобы обратить ее внимание на неудачный выбор. На пороге я остановилась в смущении: госпожа Уркварт стояла перед зеркалом и таким грустным испытующим взглядом смотрела на свое отражение, что я совершенно забыла, зачем я пришла, и мне лишь хотелось утешить ее. Как только она услышала мои шаги, она быстро опустила приподнятую было вуаль и спросила, выбрал ли уже муж комнату или нет? Я ответила утвердительно и выразила сожаление, что выбор пал на такую неуютную комнату; но она, не обратив никакого внимания на мои слова, потребовала, чтобы я ее проводила скорее туда. По дороге она сняла шляпу, и я могла рассмотреть госпожу Уркварт.

Ее нельзя было назвать красавицей, но в каждом ее движении было что-то необыкновенно привлекательное. Я никогда не забуду того взгляда, который она бросила, переступив порог комнаты. Была какая-то причина, по которой она должна была считать этот момент для себя роковым; это видно было по тому, как она смертельно побледнела и остановилась, вся трепещущая, слабо вскрикнув.

– Стены из дерева! О боже, неужели так скоро! – прошептала она и вошла в комнату.

Что значили эти слова и вообще ее волнение? Уже через минуту она овладела собой и стояла спокойно и неподвижно посреди комнаты.

Только лицо ее было страшно бледно, и я не могла понять, происходило ли это от какого-то смутного страха или от безвольной покорности перед неизбежным. Я бы, может быть, лучше сообразила, в чем дело, если бы посмотрела на ее мужа во время этой сцены. Но когда я это сделала, было уже поздно: он отвернулся и, казалось, со вниманием рассматривал эту старинную комнату. Изредка ронял он несколько слов: «Ты не очень устала, моя дорогая?» или: «Не правда ли, какой старинный и красивый дом и как выдержан английский стиль?» Она отвечала односложными звуками или кивком головы. Вдруг она скользнула со стула и повалилась без сознания на старый, источенный червями пол.

Я с криком бросилась ее поднимать, а он стоял как вкопанный, и только смотрел, как я несла ее на кровать. Когда я, возмущенная, взглянула на него, он стоял одной ногой на своем ящике, точно охранял свое добро. Видя мое расстроенное лицо, он поспешил к жене и стал помогать мне, но так равнодушно и бессердечно, как будто дело и не шло о ее жизни и смерти. Я пользовалась его помощью, только когда нельзя было обойтись без нее, и, наконец, мне удалось привести бедняжку в сознание; я видела, что грудь ее тихо поднимается и веки вздрагивают. Тогда я спокойно, насколько мне позволяло мое негодование, спросила его, давно ли они женаты? Кто бы узнал в эту минуту этого благовоспитанного господина? Кровь бросилась ему в лицо, и вся его грубая, необузданная натура вылилась в возгласе:

– Как вы смеете меня об этом спрашивать? Вам до этого никакого нет дела!

Но, прежде чем я что-либо успела сказать, он овладел собой и мягко, и вежливо стал извиняться:

– Простите меня, я за последнее время так измучился: вот уже несколько месяцев, как страдает моя жена. Заботы и уход за ней истерзали меня. Мы едем на юг, и я надеюсь, она там поправится.

Он улыбнулся как-то странно, но улыбка исчезла с его лица, когда она открыла глаза и с испытующим любопытством стала оглядывать комнату.

Он подошел ко мне и, видимо, желая от меня избавиться, сказал:

– Вы видите, моей жене легче, она сейчас совсем оправится!

Как мне ни тяжело было оставлять ее, я должна была это сделать. Она действительно совершенно пришла в себя. Я взялась уже за ручку двери, когда она протянула руки ко мне и закричала:

– Не оставляйте меня одну в этой ужасной комнате! Мне так страшно здесь! Неужели ты не нашел менее мрачной комнаты во всем доме, Эдвин?

– Комнаты есть… – начала я.

Но он перебил меня:

– Гонора, я выбрал эту комнату из-за ее удобного положения. Ничего тут страшного нет, и, когда зажгут лампы, ты увидишь, как будет уютно. Будь благоразумна, мы переночуем здесь, потому что я не желаю ходить по лестницам!

Она молчала, но глаза ее блуждали по стенам, а он украдкой следил за ее взглядом.

Тогда и я сама стала разглядывать эту комнату, чтобы понять, какое впечатление она могла произвести на постороннего. Никогда еще она не казалась мне такой мрачной. Помимо чего-то неуютного, что всегда бывает в долго необитаемых комнатах, эта подавляла еще чем-то неопределенным, чего я не могла, да и сейчас не могу объяснить.

Стены были облицованы дубом в рост человека, вся верхняя часть их была закопчена и покрыта пылью. Во всей комнате не было ничего цветного. Громадная кровать с балдахином мрачно и грозно загромоздила угол; все, что когда-то блестело и было ярко, покрылось от времени серым налетом; пол был черен, камин пуст, на стенах ни одной картины. Но на душу действовали удручающе вовсе не отсутствие красоты в убранстве, не ветхость мебели и полинявшие краски. Казалось, стены выделяют ядовитые испарения, всюду чувствовалось точно дыхание призраков, все пронизывало холодом до мозга костей и сдавливало сердце унынием и ужасом.

Единственное окно комнаты обращено было на запад, но даже луч света не решался проникнуть сюда через тяжелые занавески и робко играл на карнизе.

В первый раз пришло мне в голову, что в этой комнате неблагополучно, что здесь обитают духи; я стала бояться чего-то в своем собственном доме, и холодный пот выступил у меня на лбу. Однако я тотчас же опомнилась. В этой комнате ничего не произошло, только, вследствие ее отдаленности, никто ее не брал: никому не приходило в голову выбрать ее ради ее особенного удобства, как это сделал господин Уркварт.

Я попыталась успокоить бедную женщину.

– Не бойтесь, тени все исчезнут, когда я зажгу лампу.

Я хотела раздвинуть занавеси, чтобы впустить немного света, но они были так тяжелы, что сейчас же опустились, точно духи тьмы, свившие здесь гнездо, хотели спрятаться от солнца. Я рассердилась на свою слабость, и, сорвавши занавеси совсем, швырнула их в угол. Последние лучи заходящего солнца проникли в окошко и, точно заблудившиеся, играли на темном полу. Молодая женщина страшно обрадовалась, встала и пошла им навстречу. Она точно рвалась к теплу и свету.

– А теперь мы разведем славный огонь, – сказала я, взглянув на камин. – Сюда влезет большая вязанка дров!

Мне казалось, что он хотел воспрепятствовать этому, но одумался и только беспокойно следил глазами за всеми моими приготовлениями перед камином. Я чувствовала, что присутствие мое тяготит его, но умышленно медлила. Мне так тяжело было оставлять ее наедине с этим мрачным человеком.

Наконец, не находя больше никакого предлога оставаться в комнате, я должна была удалиться.

– Если вам, несмотря на огонь, будет здесь не по себе, приходите ко мне в мои уютные комнаты, – сказала я ей, но знала, что он ее не выпустит из-под своего надзора. Уныние, мрак и одиночество были ее уделом!

Мои предположения оказались верными. Супруги Уркварт пришли к ужину, но очень скоро удалились. Когда еще все другие гости ели жаркое, они окончили есть, встали и вышли. Хотя он во время ужина разговаривал и смеялся, показывая свои белые зубы, но впечатление, которое оставила эта пара, было удручающее. Даже Гетти, такая невпечатлительная, поддалась общему настроению. В продолжение вечера я еще раз зашла к ним.

Они сидели далеко друг от друга: он около своего сундука, она в кресле, которое я для нее принесла. Его лица я не видела, ее же лицо поразило меня своим достоинством и привлекательностью. На нем отражалось столько духовной красоты, столько благородства. По всему было видно, что она рождением, воспитанием и положением в свете выше своего мужа. Но в то время как я вошла, лицо ее выражало такую душевную тоску, что мне хотелось, забывши о том, что я хозяйка гостиницы, броситься к ней, взять ее на руки и прижать к груди ее истомленную горем головку. Порыв мой был подавлен ледяным видом ее мужа, который стоял и смотрел на меня с застывшей улыбкой. Я спросила, не нужно ли им чего-нибудь. Она покачала головой, и слеза скатилась по ее щеке. А он проговорил мне вслед, когда я уже была на пороге:

– Моей жене надо будет поесть на ночь, будьте добры приготовить что-нибудь!

Она изумилась и воскликнула:

– Но, Эдвин, я ведь не привыкла…

Он взглядом заставил ее замолчать.

– Я знаю, что для тебя нужно. Пожалуйста, госпожа Труакс, принесите что-нибудь легкое, вкусно приготовленное!

Я взглянула на нее еще раз. Выражение изумления застыло у нее на лице. Какие были у него намерения по отношению к ней?

Я приготовила блюдо, которое им отнесли в комнату. Затем все в доме затихло и заснуло. Недалеко было до полуночи, всюду были потушены огни; я убедилась в этом собственными глазами, сделав сама последний обход по всем залам и коридорам. Обыкновенно я это поручаю своему старому слуге Бурриту. Тишина и темнота подействовали на меня благотворно после предыдущих волнений, и я уже собиралась заснуть, когда снизу послышался пронзительный крик. Такой крик могли исторгнуть из человеческой груди только смертельный ужас и безумное отчаяние. Затем все смолкло.

«Это госпожа Уркварт», – подумала я и, накинувши платье, и бросилась вниз.

II. Буррит

В передней все было тихо. Когда я приблизилась к их комнате, то у дверей увидела чью-то фигуру. Это был Буррит, который нагнулся и, дрожа всем телом, прислушивался.

– Тише, – прошептал он. – Все прошло, они разговаривают, и он ее зовет «своей милой».

Буррит уступил мне свое место. Они действительно разговаривали; он просил ее успокоиться, она отвечала что-то из чего я поняла, что ее испугал кошмар. Но я люблю все знать основательно и поэтому смело постучала в дверь. Он, вероятно, стоял у самой двери, потому что немедленно ответил:

– Что нужно? Кто там?

– Я слышала крик и боюсь, что госпожа Уркварт опять плохо себя чувствует, – сказала я.

– Нет, ее просто испугал кошмар. Не правда ли? – обратился он, очевидно, к ней.

Я услышала шепот, а затем ее голос:

– Это был кошмар, милая госпожа Труакс.

Я должна была этим удовлетвориться и повернулась, чтобы идти к себе, но натолкнулась на Буррита, который стоял неподвижно и, видимо, не собирался уходить. Я его позвала, сказав, что нам тут нечего больше делать.

– Оставьте меня, – ответил он, – у меня прошел сон; я не могу видеть овечку в когтях у волка, я должен знать, что в этой комнате происходит.

Я знала Буррита и потому не пробовала его уговаривать, а ушла к себе, раздумывая о случившемся. Мне было легче от сознания, что он там остался, хотя его присутствие и не могло принести существенной пользы.

Спокойствие больше не нарушалось всю ночь, и когда я на рассвете вышла, Буррит уже был занят своим делом. Завтрак Уркварт потребовал принести в комнату; мне не удалось освободиться от своих обязанностей, и я поручила это Гетти. Когда она вернулась, я спросила ее о здоровье госпожи Уркварт.

– Она весела и здорова, – сказала Гетти. – Мне сдается, – что она вовсе не так несчастна, как нам вчера показалось, иначе она не подарила бы мне этого червонца.

В ее руке блестела новенькая крона.

– Она сама мне ее подарила и еще, смеясь, добавила, что дает это за вкусный завтрак! – продолжала Гетти.

Я была слишком занята, чтобы думать над ее рассказом. Когда я освободилась, я пошла к ним. Мне хотелось посмотреть, какой вид у госпожи Уркварт, когда она смеется. Я пришла слишком поздно. Она была уже в шляпке и вуали, и лица ее нельзя было разглядеть. Его же лицо поразило меня своим веселым выражением. Это был опять тот же благовоспитанный господин, и, наверное, он наговорил бы мне кучу любезностей, если бы не был так озабочен своим сундуком, который в это время укладывали на телегу. Не хотел ли он помешать мне остаться с его женой? Он пожелал ее раньше проводить в экипаж, а затем уже присмотреть за отправкой вещей. Она послушно, без всякого сопротивления пошла за ним. Я наблюдала за ней, думая, что она играет какую-то роль, по его приказанию, но в ее оживлении чувствовалась лишь радость, что она покидает комнату, которая на нее произвела такое тягостное впечатление.

Когда я увидела, как она легкими шагами спешила к выходу, я обозвала себя дурой за свои неосновательные страхи. Она до последней минуты была мила со мной, тепло пожала мне руки, выглянула из экипажа и кивнула мне, когда он уже отъехал от дома. Но я утратила к ней всякий интерес. Я причислила ее к обыкновенным поверхностным натурам, по которым все впечатления скользят, не оставляя следа, иначе как могла она забыть ужас этой ночи?

Но странно, когда их экипаж и телега с вещами уже давно исчезли из виду и я о них и думать перестала, мною вдруг овладела тревога. Что меня мучило, что заставляло все возвращаться мыслью к этим людям? Куда я ни ходила, чем ни занималась – они стояли перед моими глазами. Это меня и удивляло, и сердило. Если бы не Буррит, я бы, вероятно, постаралась избавиться от этих мыслей, занявшись своими делами, которых у меня было немало. Но он пошел за мною в покинутую Урквартами комнату, запер за собою дверь и стал передо мной с таким лицом, что я сразу поняла, о ком он хочет говорить.

Я как раз зашла в эту комнату, чтобы поразмыслить, нельзя ли ей придать более живой вид, и сообразить, что будет стоить обновить ее обстановку.

– Ну, что случилось? – спросила я Буррита, глядя на него испытующе.

– Я не знаю, – смущенно ответил он, почесывая за ухом, – но я не могу не думать об этих людях. Уверены ли вы, что они ничего тут не оставили?

Его тон показался мне странным.

– Что же, ты думаешь, они могли оставить? – И я невольно стала осматривать комнату, ожидая в одном из углов увидеть какие-нибудь забытые ими пожитки. Буррит взглядом следил за моими глазами.

– Здесь ничего нет, – сказала я.

– Так где же это тогда?

Я рассердилась.

– Что это? Я не понимаю твоих глупых речей, говори яснее.

Он подошел вплотную ко мне и заговорил шепотом:

– Вы видели, что я нес большой сундук?

– Да.

– Когда его вносили, я первый тащил его и я же за него первый взялся, когда его выносили. Я вас уверяю, хозяйка, что он сделался гораздо легче. Я все думаю, что он из него вынул и куда он это девал?

Он заговорил тихо и таким могильным голосом, что я даже нагнулась к нему, чтобы понять его. Я вся похолодела, взглянувши на него.

– Ты меня пугаешь, Буррит. Ну, разве мыслимо, чтобы ящик, вчера тяжелый, сегодня сделался легче? Ты просто взволнован вчерашними страхами.

– Но от бессонной ночи люди не делаются сильней! Вчера мне было труднее нести сундук. Уверяю вас, сундук был легче и не так наполнен, как вчера.

Я напрасно боролась с чувством страха, которое навевали на меня речи Буррита.

– Из комнаты сундука не выносили, я это знаю; но, когда я слушал ночью, через замочную скважину, я слышал, как тихо отворяли окно, а оно всего на высоте трех футов от земли. Не посмотреть ли?

Но я сама, вместо ответа, подошла к окну и отворила его. Прежде всего взгляд мой упал на тропинку в саду, которая вела к реке, а затем уже я осмотрела землю под окном. На свежей земле мы ясно заметили оттиск сапога и большой камень, которого вчера здесь не было.

– Он вчера лазил в сад и принес этот камень, – сказал Буррит. Зачем ему это было нужно?

Ужас охватил меня. Но я вспомнила, что я еще недавно видела молодую женщину здоровой и веселой, и я совершенно не знала, что мне думать.

– Посмотрите-ка и на камень, – проговорил Буррит и, не ожидая моего разрешения, вылез через окно в сад, взял камень и стал вертеть в руках.

– Он с берега, это ясно. Очевидно, по дорожке пробежали к реке и принесли его оттуда.

Затем он пошел к реке и вернулся оттуда еще более озабоченным.

– Там много еще взято камней и песку, – сказал он. – Поищем следы на ковре.

Действительно, на ковре, где стоял сундук, было несколько песчинок.

– Что это все значит? – вырвалось у меня.

Он молчал и соображал. Наконец сдавленным голосом он сказал:

– Он наполнил сундук песком и камнями. Но что в нем было, когда его привезли сюда?

Ответа мы не нашли.

Буррит был уверен, что тут совершено преступление. Целый день он бродил у реки, но ничего не нашел. Он сам не знает, что думать и чего искать, и я это прекрасно понимаю; мои мысли также спутаны. Мы живем в такое смутное время, всюду проникает дух революции. Мне иногда кажется, что молодой человек зарыл где-нибудь свое золото и ценные вещи на случай войны. В таком случае были понятны беспокойство и страх его жены и их волнение из-за благополучного исполнения плана. Но едва я себя так успокою, я вдруг вспоминаю этот ужасный крик среди ночи.

«Так крикнуть, – говорю я себе, – мог только тот, кто был в смертельном ужасе. Если это не молодая женщина, то, может быть…»

III. Ужасная находка

3 апреля 1791 г.

С тех пор как я это написала, прошло шестнадцать лет. Почему я тогда прервала свой рассказ, что меня отвлекло? Услышала ли я какой-нибудь шум? Когда я вспоминаю обо всем этом, я вся дрожу. Я не подозревала тогда, что когда-нибудь прибавлю хоть одну строчку к моему повествованию. Я скоро забыла о побуждениях, заставивших меня тогда взяться за перо; об Урквартах ничего больше я не слыхала, и все это скоро заглохло в моей душе. Только когда мне приходилось входить в комнату с деревянными стенами, меня охватывало тяжелое чувство, и я вспоминала крик, наполнивший мне тогда сердце ужасом. Сегодня я знаю, кто кричал, и берусь опять за перо, чтобы это рассказать.

Следы этих шестнадцати лет заметны и на мне, и на моем старом доме. Дубовая комната, которую я никогда не реставрировала, стала еще неприветливее и неуютнее, чем тогда. Правый боже! Когда я подумаю о том, что мне здесь открыли всего лишь неделю назад, то мне мерещатся на стенах плесень и гниль и кажется, что всякого смельчака, переступающего этот порог, должен потрясти ужасом вид этой страшной комнаты. Я уничтожу ее, разрушу, даже если бы весь дом мой рухнул. Ни я, ни кто другой не войдут в нее больше.

Сегодня неделя, как перед моей гостиницей остановилась почтовая карета из Нью-Йорка, и из нее вышел очень симпатичный на вид господин. Он был совершенно седой, но его подвижность, веселость и юношеское оживление заставляли забывать о его возрасте и должны были привлекать к нему все сердца. Я видела из окна, как он вышел из кареты, и меня удивило внимание, с которым он оглядывал весь дом, сверху донизу. Он не мог бы с большим интересом оглядывать жилище своих предков, которое он увидел бы после долгого отсутствия.

После первых приветствий он опять стал вглядываться в дом, посмотрел на улицу.

– Вы, видимо, бывали уже здесь? – спросила я.

Он улыбнулся.

– А вы давно живете в этом доме? – спросил он. – Дом много старше вас и должен был иметь других владельцев. Вы не знаете их имен?

– Я купила его у Даниэля Форсита, а тот приобрел его от некоего Гаммонда. Дальше сведения неясны. Говорят, его построил англичанин, о котором ходили странные слухи, но это было так давно, что я уже и забыла.

Незнакомец опять улыбнулся и пошел за мною в дом.