Покинутая гостиница

Здесь он проявил к нему еще больший интерес. Я подумала:

«А вдруг это первый владелец, англичанин, о котором столько болтали?»

– Вам угодно знать, кто я? – спросил он любезно. – Я – Тамворт, из Виргинии. Если у вас найдется для меня комната, я переночую здесь.

Почему он мне подмигнул при этом, я не могла понять. Он направился к коридору, ведущему в дубовую комнату.

– Я бы хотел комнату в нижнем этаже.

– У меня там только одна комната… – начала я.

– Мне больше и не нужно, – сказал он, бросая мне многозначительный взгляд. – Вы, конечно, не всякого человека можете поселить в дубовой комнате, не все ведь ценят прелесть таких романтических приютов.

Я смотрела на него, изумленная. На его лице стали появляться также признаки удивления и разочарования.

Наконец я сказала:

– Комната неуютна и мрачна, и я не понимаю, почему она вас так интересует?

– Это удивительно! Неужели вам неизвестна тайна, которая здесь скрывается? – спросил он, зорко на меня глядя.

– Может быть, дело идет об Урквартах?

– Уркварты? Я о них ничего не знаю! – сказал он равнодушно. – Я говорю о давнишнем рассказе, который слышал лет шестнадцать тому назад. Мне говорили, что в восточном флигеле дома есть потайное помещение, которое сообщается с комнатой, облицованной дубом. Это меня очень заинтересовало… Но что с вами, хозяюшка? Я не хотел вас пугать. Неужели же вы до сих пор ничего об этом не знали?

– Вы уверены в этом? – простонала я, дрожа всем телом.

У меня едва хватило силы притворить за нами дверь, и я упала на стул. Я живу здесь двадцать лет, я знаю все комнаты и ходы в доме, и мне никогда не приходило в голову, что где-нибудь скрывается потайной угол, куда не проникает дневной свет. А между тем ведь и в самом деле комнаты нижнего этажа меньше, чем соответствующие им в верхнем этаже. Я боязливо оглянулась и вспомнила, как внимательно оглядывал эти стены господин Уркварт шестнадцать лет тому назад.

– Видимо, при продаже эту тайну не открыли покупателю. Это придает делу еще больший интерес. Как только я узнал, что мне предстоит здесь проехать, я немедленно решил побывать в гостинице с потайной комнатой, но уж никак не рассчитывал, что мне же придется открыть самому владельцу о ее существовании. Но почему вас так поразило мое сообщение? В нем ведь нет ничего страшного.

Меня охватил такой ужас, что я не могла выговорить ни слова. У меня было только одно желание, чтобы Буррит был жив и поддержал меня в эту роковую минуту.

Господин Тамворт продолжал:

– Давайте посмотрим, может быть, все это россказни. Если потайная каморка и существует, она должна быть за камином. Можно мне удостовериться?

Я отрицательно покачала головой, чувствуя, что еще не в силах приступить к делу.

– Расскажите мне сначала, как вы узнали о существовании этой комнаты? – спросила я.

Он придвинул свой стул и сказал:

– Отчего же, я с удовольствием вам это расскажу. Я буду, насколько возможно, краток, ибо вы вряд ли в состоянии выслушать длинный рассказ. Вот как это было. Давно как-то пришлось мне провести ночь в Лонг-Айленде, в гостинице, похожей на вашу. В столовой я застал многочисленное и веселое общество, и, благодаря моей общительности, я скоро перезнакомился со всеми и принял участие в их беседе. Разговор шел вообще о гостиницах и связанных с ними романических происшествиях. У каждого из присутствовавших была в запасе или забавная, или страшная история, и мы далеко за полночь слушали их с напряженным вниманием. Только один мрачный и замкнутый господин не принимал участия в разговоре и не обращал на нас никакого внимания. Его сдержанность так выделялась на общем фоне болтовни и веселья, что он привлек общее внимание, и, наконец, к нему обратились некоторые из присутствовавших с просьбой поделиться с нами каким-нибудь анекдотом или происшествием. Но он вежливо отклонил это предложение. Только когда общество разошлось и столовая опустела, он обратился ко мне с загадочной улыбкой:

– Слабоваты все их истории и скучны! Я бы мог рассказать им про действительно романическую гостиницу!

– Ну так сделайте милость, расскажите это мне и не заставляйте меня напрасно томиться любопытством.

Он начал с равнодушным видом:

– Собственно, не стоит рассказывать, но извольте. Я знаю один дом, теперь превращенный в гостиницу, в котором, в самой его середине, есть потайная камера, так искусно устроенная, что сам владелец едва мог отыскать ее, и потребовались указания архитектора, которой строил дом. Я знал хозяина, это был англичанин, разбогатевший на контрабанде. Его никогда не могли поймать, потому что он всю контрабанду прятал в этой камере. Теперь дом продан, а с ним, быть может, и немало сокровищ. Стоило бы расследовать это, как вы думаете?

По его хитрому виду я заключил, что он гораздо ближе стоял к хозяину, чем это давал понять, но я, не выказывая ему своих догадок, спросил его, каким образом можно в доме так устроить камеру, чтобы никто о ней не знал. Он взял карандаш и бумагу и чертежом пояснил мне секрет постройки. Он выразил уверенность, что тайна была так строго соблюдена, что вряд ли кто-нибудь узнал ее. Я с любопытством рассматривал план. – Потайная камера расположена между этой комнатой, – сказал я, указывая пальцем, и двумя другими. Где же вход?

– А вот отсюда, показал он на комнату, указанную мной. – Это старинная, удивительная комната, облицованная дубом в рост человека. Сколько раз там пировали храбрые королевские воины у хозяина дома после того, как они тщетно обыскивали весь дом, в поисках контрабанды. Они, может быть, ставили свои стаканы на резной камин, не подозревая, что на расстоянии нескольких футов лежали тюки богатейших товаров, которые рассылались по всей стране, лишь только они покидали этот дом.

– А теперь там гостиница? – задал я ему вопрос.

– Да, насколько мне известно.

– Как бы я хотел ее посмотреть!

– Да вы, наверное, там уже бывали!

Я спросил, оглядываясь:

– Не это ли та самая гостиница?

– О нет, та находится за пятнадцать верст от Альбани и называется «Тихая пристань». Теперь ею владеет женщина и, кажется, дела ее идут неплохо. Может быть, она открыла эту камеру и превратила ее в кладовую для своих запасов.

Он встал и, пожав плечами, сказал:

– И для чего я вам все это рассказываю? До сих пор ни одна душа от меня этого не слышала.

Вскоре после этого разразилась революция; это было лет шестнадцать тому назад, и с тех пор мне ни разу не пришлось сюда попасть, но никогда я не забывал этой истории. Вот почему, когда я сегодня сел в почтовую карету, я решил непременно провести здесь ночь и, если возможно, увидать таинственную комнату с потайной камерой. Я не мог себе представить, что тайна эта до сих пор не открыта.

Господин Тамворт замолчал и поглядел на меня такими добродушными глазами, что расположил меня сразу к себе. Я просила его описать мне наружность тогдашнего собеседника.

– Он был блондин, молод, цветущего вида? – спросила я.

– Напротив, темноволосый и приблизительно моих лет.

Ответ меня разочаровал. Я ожидала описания наружности Уркварта.

– А не был ли он переодет? – допытывалась я.

– Почему вы так думаете? – удивился он.

– Но, может быть, он все-таки был блондин и молод? – настаивала я.

– Нет, – перебил он, – уверяю вас, он не был ни тем ни другим. Но почему вы…

– Простите меня, в свою очередь перебила я его. – Но у меня явилось страшное подозрение, которое меня понуждает к дальнейшим вопросам. Когда вы говорили с незнакомцем, никого больше не было в столовой? Вы говорили, что все разошлись, но, быть может, кто-нибудь и остался?

– Это было так давно, – задумчиво сказал Тамворт, – но мне действительно кажется, что вблизи нас сидел человек, положивши голову на руки. Он, по-видимому, спал, и я не обратил на него внимания.

– Вы его лица не рассмотрели?

– Нет.

– Был он молод?

– Кажется.

– Блондин?

– Этого не помню.

– И он оставался в одном и том же положении?

– Да.

– Даже когда вы ушли из комнаты?

– Вероятно.

– Был ли он настолько близко, чтобы слышать ваш разговор?

– Безусловно, если он хотел слышать, то слышал.

– Господин Тамворт! -умоляюще заговорила я. – Напрягите свою память, постарайтесь вспомнить. Не был ли этот единственный присутствовавший лет 35, цветущего вида, взгляд его небольших голубых глаз был неприятен, и холодная улыбка вызывала какое-то беспокойство?

– По этому описанию можно было бы узнать человека, но я что-то не припомню такого!

– О, подумайте еще немного! У него были жидкие волосы и довольно большая борода. Разговаривая, он все делал движения руками, точно он хотел скрыть душевное волнение.

– Постойте! Я припоминаю! – вдруг воскликнул мой посетитель. – Такой господин был тогда среди присутствовавших. Я даже помню историю, которую он рассказал. Она была несколько груба, но не без юмора.

Я подошла вплотную к Тамворту и настойчиво спросила:

– Мог ли он слышать ваш разговор и не думаете ли вы, что он не спал, а притворялся?

Он ответил:

– Слышать он, безусловно, мог, а спал ли или нет, я не знаю, лица его я не видел.

– Это был он, – сказала я с полной уверенностью.

И опять мелькнула у меня в голове мысль, что он преступник.

– Если вы сумеете открыть потайную дверь, сделайте это, но дайте мне раньше позвать кого-нибудь из живущих в гостинице, чтобы кроме нас были еще и другие свидетели.

Он согласился, но видимо был удивлен.

– Я, конечно, не имею ничего против этого, если вы хотите предать это дело гласности.

– Я не решаюсь одна идти навстречу тому, что нас может там ожидать, – объяснила я ему. – Я пошлю только за доктором Кеньоном, пусть он будет при этом.

Я так и сделала, и доктор немедленно явился. В нескольких словах я рассказала ему, что мы намереваемся открыть потайную камеру, о которой я до сих пор ничего не знала, что я из этого не желаю делать никакой тайны и прошу его вместе с нами обследовать эту камеру. Доктор охотно согласился, и Тамворт приступил к делу.

Я никогда не пыталась узнать, как ему удалось найти таинственную дверь. Сама я до того была взволнована, так боялась вида этой двери, которая должна была открыться, такой непонятный ужас сдавливал мое сердце, что я отошла к окну.

Передо мною расстилался берег, с которого шестнадцать лет назад были принесены камни для того, чтобы наполнить ящик. А что в нем было раньше? От этой мысли я холодела и кровь останавливалась у меня в жилах. Почему? – я не давала себе отчета.

Рассказ Тамворта о камере придавал еще больше правдоподобности моему тогдашнему предположению, что Уркварты запрятали куда-то свои драгоценности и деньги, привезенные ими в ящике. А между тем душа моя была полна тревоги и страха. Я услышала за собой возглас удовольствия. Тамворту удалось найти дверь и приоткрыть ее. Они оба ждали только меня, чтобы войти, но я не могла найти в себе мужества, чтобы сделать это. Им самим стоило немалых усилий продолжать свое предприятие: из щели вырывался удушливый зараженный воздух. Несколько раз доктор Кеньон пытался войти в камеру с зажженной свечою и неудачно; наконец он вошел, Тамворт за ним, а я уже после них.

Никогда я не забуду, с каким чувством я оглядывала камеру при свете лампы, которую держал доктор. В одном углу я увидела совершенно безобидный старинный ларь, в другом кучу полинялых платьев, а в третьем, милостивый Боже, что же это такое? Мы неподвижно смотрели в этот угол, и наконец с моих губ сорвался такой дикий крик ужаса, какой уже раз огласил стены этой комнаты. Я бросилась вон, а за мной побелевший Тамворт, волнение которого усилилось еще при виде моего ужаса. То, что мы открыли, превзошло мои худшие ожидания, мои ужаснейшие предположения.

Повалившись на стул, я ждала в смертельном страхе появления доктора. Когда я увидела его доброе и сильно взволнованное лицо, я громко вскрикнула и бросилась к его ногам.

– Это женщина или мужчина? – простонала я.

– Женщина, и, вероятно, молодая. Посмотрите на этот чудный локон!

Я смотрела, как безумная. Где я видела такие рыжеватые, вьющиеся волосы? Я еще помню отблеск огня на них. Боже мой! Неужели это волосы госпожи Уркварт? Ведь она покинула мой дом веселая и здоровая. Я схожу с ума, и мне мерещится, что это она, ее головка! Этого быть не может!

Доктор первый прервал молчание, увидев, что я понемногу прихожу в себя.

– Это давнишнее злодеяние, оно, быть может, предшествовало приобретению вами этого дома.

Я его почти не слушала.

Нет ли кусочка платья, или какого-нибудь украшения, чтобы установить ее личность? – говорила я им и прочла на лице Тамворта такую же тревогу, такое же смущение, как мои.

– Вот обручальное кольцо! – сказал доктор. – Оно, вероятно, было слишком узко и его не могли снять.

Доктор подал мне простой золотой обручик; я поднесла его к глазам, и в следующую минуту я лежала без чувств на полу.

Внутри на кольце была надпись:

Г. Д. от Э. У. – 27 января 1775 года.