Повести и рассказы для детей

Глава IV

Однообразно потянулась жизнь Маши, Целые дни должна она была просиживать за скучной, утомительной работой, под постоянным страхом брани или наказаний; по воскресеньям она могла читать недолго, урывками, беспрестанно слыша насмешки или неодобрение за свое глупое занятие. Она работала усердно и прилежно, чтобы угодить матери, но шитье не доставляло ей ни малейшего удовольствия; ее удивляло даже, когда Анюта выпрашивала у Ирины Матвеевны позволение нашивать на платье какую-нибудь нравившуюся ей отделку и восхищалась своим произведением, или когда Груша глубокомысленно раздумывала, какого фасона лучше сшить заказанное ей платье. Чтение также было гораздо менее прежнего приятно для девочки; часто шум кругом мешал ей вдуматься в прочитанное и вполне понять его, иногда ей приходилось закрывать книгу на самом интересном месте и мучиться, не смея целую неделю открыть ее. Кроме того, и книги было ей очень трудно доставать: мать не пускала ее к Светловым, приходилось ждать, чтобы Груша сходила к ним и выпросила у них чего-нибудь ей почитать. Груша, сама безграмотная, не могла выбирать для сестры книг, a Варя и Лиза давали, что первое попадалось им под руку, не заботясь о том, знакомое или незнакомое это для Маши. Маша не жаловалась и не роптала: она понимала, что мать ее бедна и не может доставлять ей средства жить так, как ей хочется; понимала, что ей необходимо и работать, и приучаться к трудовой жизни, но ей все-таки было страшно тяжело. Она покорно исполняла все приказания Ирины Матвеевны, прилежно шиа по нескольку часов кряду, не останавливаясь ни на минуту, не ворчала, как Паша, когда приходилось распарывать сшитое или просиживать за работой дольше обыкновенного; идя с каким-нибудь поручением, не останавливалась, как Анюта, поиграть на улице и на дворе с соседскими детьми; она была тиха, молчалива, она редко плакала и то больше по ночам, когда все спали, но она была постоянно грустна и задумчива, заметно худела и бледнела.

– Что это с нашей Машей. – замечала иногда Груша матери: – какая она все бледная да печальная, не трудно ли ей работать?

– Полно, что за труд, – успокаивала Ирина Матвеевна: – она работает не больше других, a что она девочка тихая, смирная, так и слава Богу. Не всем же быть таким шальным, как Анютка. Машутка у меня очень привыкла к шитью, ужо годика через три, четыре отдам ее в тот же магазин, где ты училась, так из нее выйдет такая мастерица, что чудо!

Груша смотрела на потускневшие глаза и осунувшееся личико девочки и сомнительно покачивала головой.

Так прошел целый год. В одно воскресенье Ирина Матвеевна, возвратившись из церкви, поручила трем девочкам разнести работу заказчицам, a сама, против обыкновения, осталась с Грушей дома. Маше пришлось протащить довольно тяжелый узел на другой конец города, и она возвращалась сильно усталая. В дверях передней ее встретила мать и сестра. Девочка сразу заметила, что случилось что-то особенное: обе они были одеты по-праздничному; несмотря на заплаканные глаза, Ирина Матвеевна имела вид торжествующий; лицо Груши, покрытое ярким румянцем, сияло счастьем.

– Иди скорей, Машута, – обратилась к девочке мать, – поздравь Грушеньку. Бог послал ей счастья: она выходит замуж!

– Замуж? – переспросила Маша, с недоумением глядя на сестру.

Груша обняла девочку и рассказала, что сегодня приходил свататься за нее молодой хозяин соседней мелочной лавки; и он, и Груша уже давно были знакомы и давно нравились друг другу; но молодой человек не решался жениться, пока не выплатил долга, сделанного им для заведения торговли, и не стал вполне собственником своей лавки.

– Вчера он отнес последние сто рублей, – рассказывала Груша, – a сегодня и пришел свататься. Хочет свадьбу сыграть поскорей, непременно в будущем месяце: такой добрый, дает мне денег на приданое, завтра принесет; теперь уж я буду не на других шить, a сама на себя!

– Да, уж будет тебе гнуть спину над работой: хозяйкой заживешь, купчихой, – радостно проговорила Ирина Матвеевна. – Пожалуй, загордишься, и нас с Машутой позабудешь?

– Полноте, маменька, как вам не стыдно! – обиделась Груша.

Суровый, строгий порядок, господствовавший в квартире Ирины Матвеевны, был нарушен. Груша перестала ходить на работу, она помогала матери закончить ее заказы, a Ирина Матвеевна со своими ученицами принимала деятельное участие в шитье ее приданого. Работа шла весело. Груша всех оживляла своим присутствием; при ней в мастерской слышался и смех, и песни, и разговоры. Ирина Матвеевна, радуясь счастью дочери, забыла на время свою обычную суровость, a девочки шили охотно, чтобы угодить невесте. По вечерам приходил Павел Васильевич – жених, приносил подарки, гостинцы, заводил песни, игры, забавлялся шалостями Анюты, ласкал Машу, называя ее сестрицей. Все казались такими счастливыми, точно для всех должна была начаться новая жизнь, a между тем день, назначенный для свадьбы, быстро приближался. Маша ожидала его со страхом: за ним должна была потянуться прежняя однообразная, тяжелая жизнь, не скрашиваемая для нее даже присутствием доброй, ласковой Груши.

Накануне свадьбы, прощаясь с сестрой на ночь, она прижалась к груди ее и горько, горько заплакала. Груша была тронута.

– Не плачь, голубушка, – утешала она девочку, – ведь мы будем часто видеться; я попрошу мать отпускать тебя ко мне и сама буду к вам приходить. Павел Васильевич очень добрый: он обещал мне помочь маменьке, устроить так, чтобы она не нуждалась, и ты ему очень нравишься, – он все хочет сделать тебе какой-нибудь хороший подарок; ты придумай, чего бы тебе хотелось? Он говорит: я за деньгами не постою!

У Маши мелькнула в голове одна мысль, одно желание, но она быстро отогнала их, как нелепые, и отказалась от подарка.

Павел Васильевич сдержал обещание, которое дал невесте. Через неделю после свадьбы у одного из окон мастерской Ирины Матвеевны появилась большая швейная машинка очень удобного устройства. Лучше этого подарка трудно было придумать что-нибудь для бедной швеи. Шитье на машине шло чище и, главное, гораздо быстрее, чем на руках. С помощью ее Ирина Матвеевна могла брать больше прежнего заказов и успешно исполнять их, не проводя целые дни за работой. Груша взялась обучить мать и учениц ее новому для них искусству, и тогда положение девочек также улучшилось; зарабатывая больше прежнего, Ирина Матвеевна стала лучше кормить их и, кроме того, уменьшила число их рабочих часов: вместо прежних тринадцати-четырнадцати, они просиживали за шитьем десять-одиннадцать часов в день, a в остальное время могли и погулять, и поиграть. Сестру Груша беспрестанно звала к себе, как будто для того, чтобы помогать ей в ее новом хозяйстве; на самом же деле, просто, чтобы дать девочке отдохнуть от работы и от строгого присмотра матери. Теперь уже голова и спина Маши не болели от долгого сиденья наклонясь, ей было время и подумать о чем-нибудь, кроме бесконечного ряда швов и рубцов, и порезвиться с подругами и поболтать с сестрой, и даже почитать иногда вечером. Первое время эта перемена жизни, эта сравнительная свобода произвели на нее хорошее действие: она стала веселее, разговорчивее, румянец показался на ее бледных щеках, она даже несколько раз принимала участие в шумных играх Анюты. Но это продолжалось очень недолго. Скоро опять загрустила она, опять начала чуждаться подруг, машинально исполнять все, что ей приказывали, вставать утром с красными от слез глазами.

– Что ты опять такая печальная, Машенька; здорова ли ты? – участливо спрашивала Груша.

– Я не печальна, я здорова; – отвечала Маша и старалась избегать сестры, чтобы избавиться от ее вопросов. Она очень любила Грушу, она ценила ее заботливость и доброту, но не могла быть с ней вполне откровенной: она знала, что не найдет у нее достаточно сочувствия, и была права. Груша, помня свое собственное детство, понимала, что тяжело проводить целые дни за работой, выносить брань и побои строгой матери, ходить без башмаков, в разорванном платье, сидеть без обеда или без ужина, – и, насколько могла, спасала сестру от этих неприятностей, но никогда не приходилось ей мучиться тем, чем мучилась в это время Маша. Все детство Груши прошло среди самой ужасной бедности, подле пьяницы-отца и матери, озлобленной тяжелой жизнью. Она рано привыкла мечтать об одном, как бы иметь каждый день хоть скудную пищу да не подвергаться беспрестанным оскорблениям и насилиям. Если к этому присоединялась возможность не убиваться над работой, то жизнь оказывалась, по ее понятию, вполне счастливой. У Маши были другие стремления. Она успела заглянуть в книги, в ней проснулась любознательность, ей многое хотелось знать, на многое найти ответ, и она видела, что это невозможно ни в окружающей ее обстановке, ни в той жизни, к какой готовила ее мать. Часто девочка не спала по целым ночам, придумывая, как бы отыскать какой-нибудь выход из своего положения, как бы найти какую-нибудь возможность учиться, но все было напрасно.

– Маша, a ты все еще не сказала, какого хочешь подарка от мужа, – несколько раз спрашивала Груша, чтобы развеселить девочку. – Придумай поскорей. Не хочешь ли новое розовенькое платье? Я бы тебе сама сшила, по последней моде.

– Нет, Груша, благодарю тебя; мне, право, ничего не нужно, – отвечала обыкновенно Маша.

Но один раз, когда ей было тяжелее обыкновенного, она решилась высказаться.

– Павел Васильевич мог бы сделать для меня большую милость, – нерешительным голосом проговорила она, – только это слишком много, да и маменька не позволит.

– Что же это такое? Говори скорей! – с любопытством спросила Груша.

– Мне хочется учиться в школе, – чуть слышно произнесла Маша.

– В школе? Зачем же тебе это? Ведь ты умеешь и читать, и писать?

– Да разве этого довольно, Груша! – вскричала Маша. – В школе я бы научилась и арифметике, и географии, и всему, чему учатся другие девочки, потом я и сама стала бы учить. Разве швеей быть лучше, чем учительницей?

– Чудная ты, право, девочка, Маша, – недоумевала Груша. – Какую штуку выдумала! Я уж, право, не знаю, что и сказать тебе! Ужо поговорю с мужем!

Маша мало рассчитывала на Павла Васильевича. Это был человек в высшей степени добродушный, но совершенно необразованный, часто высказывавший при ней такое мнение: «книги читают люди, которым делать нечего; нам этакими вещами заниматься не приходится».

Каково же было удивление девочки, когда на следующий день она зашла к сестре, и Груша встретила ее словами:

– Ну, Маша, я о твоем желании говорила мужу, и, представь себе, он находит, что это дело хорошее! Он говорит: нынче во всяком звании есть люди образованные; пусть себе поучится немножко, может, и пригодится.

Маша бросилась на шею сестре и от радости не могла сказать ни слова. Груша смотрела на нее с удивлением и тревогой, отчасти как на помешанную.

Когда о желании Маши намекнули Ирине Матвеевне, она сильно рассердилась.

– Это еще что за выдумки! – закричала она на Машу. – Я до седых волос дожила, книги в руках не держала. Груша вон грамоте не училась, да как хорошо устроилась, a ты чего это в ученые лезешь. Мало ты бита, Машка, все в тебе дурь какая-то сидит!

Уговорить тещу взялся Павел Васильевич. Много красноречия пришлось ему потратить, пока, наконец, Ирина Матвеевна согласилась, и то только под двумя условиями: во-первых, что Маша пробудет в школе только до четырнадцати лет, a потом, по примеру сестры, поступит в магазин; во-вторых, что все вечера она будет проводить за шитьем, чтобы не даром хлеб есть, да от работы не отбиться.

Маша с радостью обещала все, что требовала мать; она так волновалась во время всех этих переговоров, что не могла ни есть, ни спать. Наконец, дело сладилось. Павел Васильевич подарил «сестрице» пять рублей на покупку необходимых учебных принадлежностей; Груша отыскала по соседству недорогую школу, и Маша отправилась туда, сопровождаемая недовольными взглядами матери, насмешками Паши и Анюты.

Глава V

Выбирая для Маши школу, Груша заботилась только о двух вещах: чтобы школа эта помещалась недалеко от дома Ирины Матвеевны, и чтобы плата в ней была недорогая. «Училище для девиц», где Маша должна была окончить свое образование, объединяло оба эти условия: оно помещалось за три дома от мастерской, и содержательница его обучала за три рубля в месяц закону Божию, русскому, французскому и немецкому языкам, арифметике, географии, чистописанию, танцам и рукоделию.

С сильно бьющимся сердцем вошла Маша в классную комнату: это была не широкая, но глубокая комната в два окна. Вся средина ее была занята длинным черным столом, окруженным черными же узкими скамейками, на которых помещалось штук двадцать пять девочек, от шести до четырнадцатилетнего возраста. У одного конца стола на стуле сидела учительница: длинная сухощавая девица, далеко не первой молодости, с желтоватым, худым лицом, бледными губами и полуседыми, зачесанными низко на лоб волосами. Она указала Маше место за столом и велела ей сидеть смирно и слушать. Первый урок, на который попала девочка, назывался «русские басни». Ученицы поочередно отвечали несколько строк басни Крылова, выученных ими к этому дню, и как можно старательнее переписывали их в тетради. Пока Маше нечего было делать, она оглядывала своих новых подруг и классную комнату. Девочки были по большей части моложе нее и почти все одеты также бедно, как она: немногие щеголяли в шерстяных платьях, большинство было в ситцевых или холстинковых. Комната тоже не отличалась роскошью. Кроме классного стола и скамеек, двух-трех плетеных стульев да большой черной доски, занимавшей один из углов ее, в ней не было мебели. Стены ее, оклеенные темными обоями и во многих местах запачканные чернилами, были украшены тремя большими географическими картами, особенно интересовавшими Машу. Она видала такие карты у Светловых, и Варя сказала ей, что по ним учатся географии, но дальше ничего не объяснила; теперь она сама узнает, что такое это география и зачем для нее нужны такие странные картины. После урока «русских басен» начался урок «списывание с книги». Девочки достали свои аспидные доски, разлиновали их более или менее крупными линейками и начали переписывать с книги отрывки, отмеченные учительницей. В этом занятии и Маша приняла участие. Между тем, учительница подозвала к себе одну из девочек. Она подошла к стене, на которой висели географические карты, и что-то говорила, водя длинной палкой по этим картам.

– Что это они говорят? – шепотом спросила Маша у своей соседки.

– Она отвечает географию.

География, именно то, что Маше так хотелось знать. Девочка стала прислушиваться.

К сожалению, ученица, отвечавшая урок, вероятно, плохо приготовила его: она говорила очень тихо, беспрестанно сбивалась, путала слова, да и слова-то все были такие мудреные, каких Маша никогда не слыхала.

– Все девочки учатся географии? – опять спросила она у своей соседки.

– Нет, только большие, которые уже умеют хорошо читать и писать.

Маша читала хорошо, но писать она совсем отвыкла в последние полтора года. Надобно было постараться, чтобы получить позволение учиться интересовавшей ее науке. Маша стала с особенным тщанием выводить буквы и слова на своей доске, и, исписав всю доску кругом, не без волнения понесла показать ее учительнице. Ta мельком взглянула на ее работу и, проговорив: «хорошо, сотрите, и пишите дальше!» обратилась к другим девочкам, также ожидавшим ее с досками в руках.

Спросив урок географии, учительница заставила Машу немного почитать и осталась совершенно довольна ей.

– Можно мне начинать учиться географии? – робко спросила у нее девочка.

– Можете. Купите учебник, – заглавие я вам напишу – и выучите к послезавтра первую страницу.

После урока «списывания» детям дан был час для завтрака и отдыха от занятий. Маша познакомилась со своими новыми подругами. Это были дочери соседних лавочников, бедных чиновников, мастеровых, девочки негордые, охотно принявшие в свою среду маленькую швею, учившиеся не столько по своей охоте, сколько по приказанию родителей, не любившие говорить об учебных предметах, но охотно болтавшие о себе, своей домашней жизни, о своих семьях и своих знакомых.

Время после завтрака предназначалось для уроков французского языка. Девочки опять должны были писать, но уже теперь по-французски и не на досках, a в тетрадях. Так как их знания французского языка были неравномерны, то и писали они, кто что мог; одни выводили буквы, другие слова, третьи списывали с книги целые отрывки, четвертые, наконец, делали легкие переводы. В полтора года своей трудовой жизни Маша забыла то немногое из иностранных языков, чему выучилась у Светловых, и теперь ей пришлось начинать с азбуки. Учительница показала ей по книге французские буквы, и затем она должна была бесчисленное множество раз писать у себя в тетради каждую из этих букв. Занятие было не особенно интересное, но, выводя ряды a, b, с, Маша прислушивалась к чтению и переводам других девочек, поочередно подходивших со своими книгами к учительнице, она радовалась, когда могла уловить знакомые звуки, и старалась запомнить особенно часто повторявшиеся слова.

Немного научилась Маша в этот первый день своего пребывания в школе, но она была довольна и этим немногим. Ведь завтра ей опять можно учиться, она опять что-нибудь узнает. A на завтра еще назначен урок арифметики! Наконец-то она убедится, верно ли она поняла по Лизиной книге, как следует производить деление, a после узнает и другие арифметические действия и в состоянии будет сделать всякое вычисление.

На следующий день Машу ждало разочарование. Знания ее подруг по арифметике были так же неравномерны, как и по другим предметам. Учительнице приходилось учить одних считать до десяти, другим задавать более или менее трудные задачи, спрашивать у третьих объяснение того или другого арифметического действия и притом смотреть, чтобы в классе был порядок, чтобы все добросовестно исполняли свои письменные работы. Перед самым концом урока Маше удалось обратить на себя внимание.

– Задачи сложения, вычитания и умножения у вас сделаны верно, – заметила учительница, поглядев на ее доску, – a деление вы делаете не совсем так. Постойте!

Сзади учительницы толпились шесть-семь девочек, поднимавших свои доски высоко над головами и спешивших показать свои работы.

– Борисова, – обратилась она к одной из них, – вы закончили? Покажите новенькой, как подписывать цифры при делении, – и она оставила Машину доску и взяла в руки другую.

Борисова, высокая девочка, лет тринадцати, охотно исполнила поручение учительницы; но, к сожалению, она усвоила себе арифметические правила совершенно механически и совсем не понимала их смысла. На все вопросы Маши она могла дать один ответ: «так нужно», и по окончании урока Маша знала из арифметики столько же, сколько и в начале его.

В этот день Маша, идя из школы домой, зашла в книжный магазин, купила учебник географии, указанный учительницей, и с нетерпением ожидала конца работы в мастерской, чтобы приняться за него. Она наскоро отужинала и, пока Паша с Анютой еще сидели за своими тарелками гречневой каши, принялась читать заданную ей страницу. Это чтение привело ее в величайшее недоумение: в книге с первых же строк говорилось о земле, как о планете, о ее движении вокруг солнца, о ее шарообразности. Это было что-то до такой степени странное и неслыханное, что девочка несколько раз перечитывала каждую фразу. Ужин кончился, Паша с Анютой постлали себе постели и улеглись спать, a Маша все читала и перечитывала одно и то же и все с одинаковым недоумением.

– Что же это ты, ученая барышня, скоро ли кончишь? Целую ночь для тебя лампу жечь, что ли? – сердитым голосом заметила Ирина Матвеевна.

Маша убрала книгу и легла в постель. Ей больше не нужна была лампа; она знала наизусть весь заданный урок, но все-таки не понимала его. «Если земля вертится, то отчего же мы не замечаем этого? На чем же она держится? Как могут жить люди внизу шара, ведь они должны упасть на небо?» – эти и еще многие другие вопросы тревожили девочку и долго не давали ей заснуть.

– Завтра я все узнаю: учительница мне все объяснит, – успокоила она себя, наконец, и на следующее утро пошла в школу раньше обыкновенного.

В этот день опять назначен был класс «списыванье с книги» и во время его старшие девочки опять поочередно отвечали свои уроки из географии.

– Ну что, выучили вы? – спросила учительница, подзывая Машу.

– Выучила, – отвечала девочка, – только я не понимаю.

– Чего же вы не понимаете? Это, кажется, совершенно ясно.

– Тут сказано, что земля шар. Разве это правда? – робко спросила Маша.

– Конечно, правда! Как вы глупы, Федотова. Вы видите, что это не сказка, a учебник географии. Все, что в этой книге написано, правда. Ну, отвечайте!

Маша без малейшей запинки проговорила весь урок.

– Очень хорошо, – похвалила ее учительница, – теперь учитесь дальше, до сих пор.

Она поставила крестик на середине третьей страницы, отдала девочке книгу и тотчас же стала заниматься другими детьми. Маша вернулась на свое место опечаленная. Не того ожидала она, не на то надеялась. Все вопросы, волновавшие ее, так и остались вопросами, и на второй странице географии говорилось опять много странного и непонятного о звездах, солнце и луне, и все это она должна заучивать, и не к кому ей обратиться для разрешения своих недоумений! Пытаться расспрашивать учительницу было бесполезно. У нее не хватало ни охоты, ни времени вдаваться в длинные объяснения чего бы то ни было. Ей без того было не мало возни с двадцатью шестью девочками разного возраста и разных знаний, – девочками, часто ленивыми и бестолковыми, всегда подстерегавшими минуту, когда она не обращала на них внимания, чтобы затеять какую-нибудь шалость, произвести в классе шум и беспорядок. Маша попробовала высказать свои сомнения и вопросы девочкам, учившимся, также как она, географии.