Повести и рассказы для детей

Глава VI

Маше пришлось испробовать свои силы, как учительнице, гораздо раньше, чем она ожидала. Один раз в школу привели новенькую, бледную, худенькую девочку, одетую несравненно богаче остальных школьниц. Настенька Негорева была единственной дочерью довольно богатых купцов. Мать души в ней не чаяла и избаловала ее до того, что в десять лет девочка не умела сама себе надеть чулок, разрезать кушанье за обедом. Отец сильно восставал против такой порчи девочки и, чтобы хоть несколько удалить ее от влияния матери и в то же время сделать из нее образованную девицу, решил отдать ее сначала в подготовительную школу, a затем и в гимназию. Настенька расплакалась навзрыд, когда мать, расцеловав ее бессчетное множество раз и насовав ей полный карман гостинцев, ушла, наконец, оставив ее в комнате учительницы. Когда же учительница ввела ее в класс и посадила вместе с другими за большой учебный стол, бедная девочка от страха и смущения не смела ни сказать слова, ни поднять глаз на своих новых подруг. Первые два дня учительница оставляла девочку в покое, предоставляя ей понемногу привыкать к своему новому положению, но когда Настенька перестала на все вопросы отвечать слезами или упрямым молчанием и начала даже принимать участие в играх и разговорах других детей, она решила, что пора приняться учить ее. Много заниматься маленькой баловней и стараться облегчить ей первые уроки, у нее не было времени. Она подозвала к себе Настеньку, показала ей первые буквы азбуки, заставила несколько раз повторить за собой эти буквы и затем отослала на место, строго приказав выучить их. Бедная Настенька совсем растерялась. Она никогда в жизни не держала в руках книги, к учительнице она с первого взгляда почувствовала непреодолимый страх, она не имела ни малейшего понятия о том, что означают эти странные а, б, в, г, которые ее заставляли произносить; она просидела над раскрытой книгой целые полчаса, бессмысленно устремив глаза на одну точку, и, когда учительница опять подозвала ее к себе, не умела отличить a от б.

– Послушайте, Негорева, – строгим голосом заметила ей учительница, – в школе нельзя так вести себя! Вы видите, здесь все девочки учатся, и вы должны учиться. Я вам еще раз назову буквы, слушайте внимательно; если через полчаса вы их не выучите, я вас накажу.

Настенька, по-прежнему, бессмысленно прослушала а, б, в, г, д, е и, возвратившись на место, принялась горько плакать, не пытаясь даже выучить трудный урок. Маша, сидевшая рядом с глупенькой девочкой, сжалилась над ней и попросила у учительницы позволения помочь «новенькой». Учительница охотно согласилась на это; через несколько минут Настенька перестала плакать, a через полчаса она знала свои шесть букв так хорошо, что вместо наказания заслужила похвалу. С тех пор Маше волей-неволей пришлось сделаться учительницей. Маленькая Негорева не в состоянии была исполнить ни одного урока без ее помощи; Маша учила ее читать, следила за тем, как она выводила буквы и цифры, заставляла ее затверживать наизусть молитвы и басни.

– Мне, право, некогда, у меня свое дело, – отзывалась иногда Маша, когда девочка обращалась к ней.

Настенька и не пыталась приготовить урока одна или попросить помощи у другой подруги, она садилась на место и начинала горько плакать, пока или Маша сжаливалась над ней, или учительница говорила:

– Федотова, займитесь, пожалуйста, с этой несносной плаксой; вы можете не списывать с книги, вы и без того очень хорошо пишете.

Время шло. Маша пробыла в школе уже два года; ей исполнилось четырнадцать лет, и Ирина Матвеевна все чаще и чаще поговаривала о том, что пора ей поступать в магазин.

– Лето уж куда ни шло, побегай в свою школу, – объявила она ей: – все равно время глухое, работы мало, a с августа отведу тебя к той мадам, у которой училась Грушенька; я уже припасла пятьдесят рублей ей заплатить, даст Бог, и еще заработаю; она берется в два года тебя всему обучить.

Маша с ужасом думала об этом августе месяце, о двухлетней жизни в магазине и из всех сил старалась воспользоваться последними оставшимися неделями школьных уроков. Она давно уже догнала девочек, начавших учиться гораздо раньше ее, и считалась лучшей ученицей в школе. Учительница, со всеми обращавшаяся довольно сухо и не любившая лишних разговоров, к ней одной выказывала участие, подробно расспрашивала ее об ее семейной обстановке, жалела, что она не в состоянии продолжать учиться, доставала ей книги для чтения, выражала готовность всегда помочь ей заниматься.

Один раз, в последних числах июля месяца, когда Маша уже с грустью высчитывала, что до поступления в магазин ей осталось ровно шесть дней, Настенька пришла в школу сильно опечаленная, с опухшими от слез глазами. На расспросы подруг она с новыми слезами сообщила им грустную весть, что пришла в школу в последний раз, что будет несколько дней отдыхать дома, a потом злой отец отведет ее в гимназию.

– Экая глупенькая! Чего же ты плачешь? – вскричала Маша: – ведь в гимназии хорошо учиться, еще лучше, чем здесь!

– Да, как же! – хныкала избалованная девочка: – там, говорят, так строго? Много разных учителей и учительниц и тебя не будет, кто же мне поможет!

Девочки засмеялись.

– Ничего, Негорева, – дразнили они плаксу, – накажут тебя разок-другой, так научишься сама готовить уроки!

– Нет, не научусь, я так и маме сказала, – плакала Настенька.

В этот же день, перед самым концом классов учительницу вызвали зачем-то в ее комнату. Она пробыла там с четверть часа, потом распустила учениц, только Настеньке велела подождать, a Машу позвала к себе. Входя в комнату учительницы, Маша с удивлением увидела на диване толстую, богато, но безвкусно одетую барыню, которая тотчас же заговорила с ней ласково-покровительственным голосом:

– Вы – Машенька Федотова? Мне об вас моя Настенька много рассказывала. Мы вам очень благодарны, что вы были добры к ней, помогали ей. Она ребенок малый, слабый; ей бы по-настоящему и совсем учиться не следовало, ну, да отец хочет сделать из нее образованную, конечно, его воля! Вот теперь отдает ее в гимназию. A вы как? Вот мадам (она показала на учительницу) очень вас хвалит, говорит, у вас к ученью большая способность; что же бы и вам в гимназию поступить?

– У моей матери нет средств отдать меня в гимназию, – краснея, отвечала Маша, – я поступлю в ученье в модный магазин.

– Что же, это дело хорошее! – вздохнула купчиха. – Только мы вот думали, что как нашей Настеньке быть в гимназии одной, без знакомого человека, пропадет она там совсем! Если вы не поступаете в гимназию только из-за того, что вашей маменьке платить нечем, мы бы это на себя взяли. У нас, слава Богу, средства есть! Мы бы за вас и в гимназию деньги внесли, и книги бы вам купили, какие нужно, a вы бы в гимназии за Настенькой присмотрели, не дали бы ее в обиду, домой бы привели, – на прислугу-то я не очень полагаюсь, a самой мне некогда, – пообедали бы у нас, еда у нас хорошая, всего вдоволь, a после обеда помогли бы Настичке приготовить уроки, какие там зададут. Говорят, в гимназии насчет этих уроков страх как строго! Ну, что, согласитесь вы на это?

Маша была в полном недоумении. Предложение было так ново, так неожиданно, что совершенно ошеломило ее.

– Я, право, не знаю, мне надобно поговорить с маменькой, – в смущении пробормотала она.

– Известное дело, без позволения матери нельзя, – согласилась Негорева. – Поговорите с ней, да и дайте нам ответ, мы будем ждать. Живем мы тут недалеко.

Она дала свой адрес, распрощалась с учительницей, кивнула головой Маше и ушла, уводя с собой Настеньку.

Можно себе представить, как страшно волновалась Маша! То, о чем она не смела мечтать, готово было осуществиться! Ей открывается возможность поступить в гимназию, получить хорошее образование. Правда, условия, на которых это предлагалось, были не очень приятны. Девочка предвидела, как тяжела будет обязанность заниматься с плаксивой Настенькой, как неприятна зависимость от Негоревой, тон и манеры которой с первого взгляда не понравились ей. Но все это пустяки. Главное, что она будет учиться, учиться у хороших учителей, что по окончании курса она в состоянии будет выбрать занятие себе по вкусу, и никто не станет принуждать ее просиживать целые дни за швейной машинкой. Что-то скажет мать? Как-то посмотрит она на это дело? Маша волновалась до того, что входя в мастерскую, была бледна, как полотно, и едва могла говорить. У Ирины Матвеевны сидела в это время Груша, принесшая в гости к матери свою годовалую дочку. Обе они забавлялись ребенком и удивились, что Маша не поздоровалась с сестрой, не приласкала свою маленькую племянницу, a молча опустилась на стул около самых дверей.

– Здравствуй, Машенька, что это с тобой? На тебе лица нет! – встревоженным голосом спросила Груша.

– Что ты? Нездорова? – с беспокойством обратилась к дочери Ирина Матвеевна.

– Нет, я ничего… Я здорова… – проговорила с усилием Маша, – но со мной случилось… Я вам расскажу… Я рада, что и Груша услышит…

Она прерывающимся голосом передала свой разговор с Негоревой.

Ирина Матвеевна и Груша молча слушали ее и по окончании ее рассказа продолжали молчать. Маша не смела обратиться к матери с вопросом, с просьбой, не смела даже взглянуть на нее, чтобы не прочесть на лице ее решительный отказ, она закрыла лицо руками и ждала приговора.

Первая заговорила Груша.

– Какой странный случай, – задумчиво сказала она, – что, маменька, видно уж судьба нашей Маше быть образованной девушкой! Негоревы очень богатые люди, муж знает их. Видите ли, берутся и платить за нее, и кормить ее.

– Не нравится мне это, – с своей обыкновенной резкостью проговорила Ирина Матвеевна. – Маша ребенком пожила у господ, да и то стала нос задирать, гнушаться нашей работы, a как теперь еще потрется между богатыми людьми, и совсем от рук отобьется. Она не маленькая, что ей за надобность получать подачку из милости – она уже может работать и кормиться своим трудом!

– Да ведь я и у Негоревых буду трудиться, маменька, – робким голосом заметила Маша, – я буду учить их Настеньку!

– Ну, какой это труд, – так одно баловство!

– Нет, маменька, право не баловство, – со слезами на глазах уверяла Маша, – позвольте мне поступить в гимназию, умоляю вас! Я не избалуюсь, не изменюсь; вы увидите, я буду работать, буду заниматься, если не шитьем, так чем-нибудь другим! Ведь и образованные люди трудятся; я буду прилежно учиться, a потом, когда кончу курс, стану зарабатывать деньги и для себя, и для вас. Маменька, не лишайте меня счастья! Согласитесь!

Ирина Матвеевна с удивлением глядела на волнение девочки.

– Постой, – нерешительным голосом заметила она, – это дело важное, надо обсудить, обдумать; ужо я сама схожу к Негоревым, поговорю с ними, узнаю хорошенько в чем дело.

– Конечно, узнайте, маменька, – подтвердила Груша, – может, и вправду это ее счастье, – указала она на сестру. – Пусть у нас в семье будет одна образованная, a вместо нее вот вам ученица в мастерскую!

Она, смеясь, посадила свою маленькую дочку на колени матери.

– Нет, уж если мне удастся окончить курс в гимназии, ты должна позволить мне учить Шурочку! – вскричала Маша. – Ведь ты сама знаешь, что швеей быть не очень-то весело!

– Кто этого не знает! – вздохнула Ирина Матвеевна. – Кажется, немало я тружусь, с утра до ночи покою не знаю, a какая моя жизнь! Пока не подарил мне Павел Васильевич, дай Бог ему здоровья, швейной машины, все впроголодь сидела, да и теперь не великая у меня роскошь, только и надежды было, что Машенька кончит учение в магазине, да станет помогать, – даст хоть немного старым костям отдохнуть!

– Подождите, маменька, если мне удастся кончить курс в гимназии, я еще больше буду помогать вам, тогда уж вам и совсем можно будет отдохнуть! – уверяла Маша.

– Ох, не верится мне что-то этому! – грустно проговорила Ирина Матвеевна.

Глава VII

Ирина Матвеевна сходила к Негоревым, посоветовалась со своими наиболее уважаемыми кумушками и, наконец, хотя с большими вздохами и жалобами, согласилась позволить Маше поступить в гимназию. На вступительном экзамене Маша отвечала так толково, что, несмотря на ее слабую подготовку из некоторых предметов, ее приняли в четвертый класс. Настенька должна была поступить в подготовительный.

– Как же это так! – с неудовольствием вскричала госпожа Негорева: значит, вы будете сидеть не в одной комнате с Настенькой! Ей все же придется оставаться в гимназии одной?

– Я все свободное время буду с ней, – спешила Маша успокоить встревоженную маменьку, – я попрошу классную даму подготовительного класса, чтобы она показывала мне, какие будет задавать ей уроки, я постараюсь устроить, чтобы девочки не обижали ее.

– То-то же! Помните, что мы за вас уж заплатили тридцать рублей в гимназию, a денег даром кидать нам не приходится!

Первое вступление Маши в гимназию было настолько неприятно, что ради него одного многие девочки, вероятно, совсем отказались бы от ученья. Негоревы требовали, чтобы она по утрам заходила за Настенькой и шла в гимназию вместе с ней. Рядом с богатым, даже слишком богатым нарядом маленькой Настеньки, резко бросался в глаза убогий костюм Маши, ее заплатанные полусапожки, ее поношенное платье, ее старая, сильно помятая шляпка, ее черная, порыжелая кофточка. Гимназистки, встретившиеся двум девочкам на лестнице, с удивлением оглядывали их, видимо стараясь догадаться, в каких отношениях между собой находятся эти две новенькие, пришедшие вместе, дружно разговаривающие и так различно одетые. В передней все сомнения рассеялись: Настенька бесцеремонно бросила шляпку, пальто и платочек своей спутнице. Маша заботливо убрала ее вещи, оправила ее платьице и за руку провела ее в комнату подготовительного класса.

– В подготовительный класс пришла новенькая с горничной, – в одну минуту пронеслось по всей гимназии, – и эта горничная также будет учиться.

Когда Маша вошла в четвертый класс, толпа девочек окружила ее.

– Правда, что вы служите в горничных? – спросила одна из них, оглядывая ее с ног до головы.

Маша с удивлением взглянула на спрашивавшую. И в ее глазах, и в глазах остальных девочек она прочла любопытство, смешанное с таким презрением и недоброжелательством, что невольно смутилась, и в то же время ей стало досадно.

– Я не служу в горничных, – проговорила она, как могла спокойно и твердо, хотя голос ее дрожал, – a если бы даже и служила, что же вам до этого? Я выдержала экзамен в этот класс и постараюсь учиться не хуже других.

– Вот прекрасно! Что нам за дело! – вскричала одна из девочек: – очень приятно учиться вместе с горничными и с кухарками.

– Меня непременно возьмут из гимназии, если папенька узнает это! – волновалась другая.

Стройная, изящная блондинка лет пятнадцати, подле которой Маша уселась было, молча отодвинулась от нее, всем своим видом выказывая величавое презрение.

Маша была огорчена и глубоко оскорблена. Уже много неприятностей пришлось ей перенести в жизни из-за своей бедности. Не говоря о всевозможных лишениях, она помнила, как строго гувернантка Светловых преследовала всякую попытку Лизы дружески сойтись с ней, с «прислугой»; как часто приходилось ей простаивать по целым часам в передних заказчиц ее матери, не смея присесть на стул, хотя ноги ее подгибались от усталости; как смиренно должна она была услуживать этим заказчицам, исполнять все их приказания. Часто все это бывало ей неприятно, даже очень неприятно, но никогда не чувствовала она такой горечи, как в эту минуту. До сих пор ей никогда не приходило в голову, что бедный костюм и то зависимое положение, в каком она находилась, лишат ее возможности стать в дружеские отношения с девушками одного с ней возраста, образования и развития. Много силы воли пришлось ей употребить над собой, чтобы заставить себя на время забыть эту неожиданную неприятность и сосредоточить все свое внимание на уроках учителей.

В каждый промежуток между уроками ей приходилось возиться с Настенькой. Избалованная девочка, не привыкшая обходиться без чужой помощи и слышавшая от матери, что за услуги Маши заплачены деньги, требовала этих услуг беспрестанно. То ей нужно было очинить карандаш или грифель, то вытереть доску, то поправить что-нибудь в туалете. В свободное время она не отпускала от себя Машу, так как конфузилась оставаться одна со своими новыми подругами. Маша безропотно исполняла все ее требования, по окончании классов привела в порядок ее вещи, помогла ей одеться и повела ее домой, неся ее сумку.

– Федотова, вы большое получаете жалованье? – спрашивали у нее гимназистки.

– Федотова, попросите у господ, чтобы они хоть купили вам новые башмаки, – говорила одна из девочек, насмешливо поглядывая на ее худые полусапожки.

Маша ни слова не отвечала на все эти колкости и насмешки, но слезы готовы были брызнуть из глаз ее, и она с тяжелым сердцем выходила из того заведения, в которое стремилась с такой радостью, с такими надеждами.

На другое утро, входя в свой класс, Маша заметила, что среди комнаты стоит группа девочек и о чем-то с жаром рассуждает. Она не обратила внимания на их разговор и, довольная тем, что никто не замечает ее, тихонько пробралась на свое место.

– Да ведь это же подло, низко! – горячилась хорошенькая девочка лет тринадцати, которая накануне почему-то не была в классе, по крайней мере Маша не видала ее.

– Конечно, – отвечала более спокойным голосом брюнетка с некрасивым, но энергичным лицом, – это было бы подло, если бы дело шло в самом деле о горничной, о человеке, который должен жить своим трудом. Но ведь ты понимаешь, что это вовсе не то! Эта Федосьева, Федотова, как ее там, не горничная, a просто какая-нибудь приживалка, которая услуживает богатым, чтобы получать от них подачки. Такого рода людей мы, надеюсь, имеем право презирать!