Трактир жизни
- -
- 100%
- +
Трактир жизни
Вкруг белеющей ПсихеиТе же фикусы торчат,Те же грустные лакеи,Тот же гам и тот же чад…Муть вина, нагие кости,Пепел стынущих сигар,На губах – отрава злости,В сердце – скуки перегар…Ночь давно снега одела,Но уйти ты не спешишь;Как в кошмаре, то и дело:«Алкоголь или гашиш?»А в сенях, поди, не жарко:Там, поднявши воротник,У плывущего огаркаСчеты сводит гробовщик.Автобиография
Как большинство людей моего поколения, если они, как я, выросли в литературных и даже точнее – литераторских традициях, я рано начал писать. Мой брат Н.Ф. Анненский и его жена А.Н. Анненская, которым я всецело обязан моим «интеллигентным» бытием, принадлежали к поколению 60-х годов. Но я все-таки писал только стихи, и так как в те годы (70-е) еще не знали слова «символист», то был мистиком в поэзии и бредил религиозным жанром Мурильо, который и старался «оформлять словами». Черт знает что! Мои приятели, теперь покойные лирики, Николай Кобылин и Анатолий Вигилянский (Вий), уже брали штурмом несколько редакций из тех, что поскромнее, и покойный Шеллер, вздыхая, капитулировал иногда перед их дранг'ом[1]. Но я твердо держался глубоко запавших мне в душу слов моего брата Николая Федоровича: «До тридцати лет не надо печататься» – и довольствовался тем, что знакомые девицы переписывали мои стихи и даже (ну, как было тут не сделаться феминистом!) учили эту чепуху наизусть.
В университете – как отрезало со стихами. Я влюбился в филологию и ничего не писал, кроме диссертаций. Потом я стал учителем, но – увы! – до тридцати лет не дождался – стишонки опять прокинулись, – слава Богу, только они не были напечатаны. Зато соблазнил меня на научные рецензии покойный Леонид Николаевич Майков, который дал мне написанную по-польски и только что тогда увидевшую свет грамматику Малецкого. Это и была моя первая печатная работа, напечатанная в журнале Министерства народного просвещения, а сколько именно лет тому назад, не помню.
С моим дебютом соединяется у меня два воспоминания: во-первых, Л. Н. Майков не изменил ни слова в моей статейке – добрая душа был покойный; во-вторых, ее отметил в «Аrchiv fer Slawische Philologie» [2] Ягич, тогда еще профессор нашего университета, теперь австрийский барон и академик. Статейка была хотя и невинная, но полемическая, а я – уж как это вышло, не помню – ее не подписал. И вот суровый славист отметил ее лишь двумя словами: «Wаrum anonym?» [3]
Упрек не прошел мимо. С тех пор ни одной полемической статьи я больше не написал, а анонимно напечатал за всю мою жизнь одну только, и то хвалебную заметку.
Иннокентий Анненский
Тихие песни
Из заветного фиала
В эти песни пролита,
Но увы! не красота…
Только мука идеала.
Никто[4]
Поэзия
Над высью пламенной СинаяЛюбить туман Ее лучей,Молиться Ей, Ее не зная,Тем безнадежно горячей,Но из лазури фимиама,От лилий праздного венца,Бежать… презрев гордыню храмаИ славословие жреца,Чтоб в океане мутных далей,В безумном чаяньи святынь,Искать следов Ее сандалийМежду заносами пустынь.«Девиз Таинственной похож…»
Девиз Таинственной похожНа опрокинутое 8:Она – отраднейшая ложьИз всех, что мы в сознаньи носим.В кругу эмалевых минутЕе свершаются обеты,А в сумрак звездами блеснутИль ветром полночи пропеты.Но где светил погасших ликОстановил для нас теченье,Там Бесконечность – только миг,Дробимый молнией мученья.У гроба
В квартире прибрано. Белеют зеркала.Как конь попоною, одет рояль забытый:На консультации вчера здесь Смерть былаИ дверь после себя оставила открытой.Давно с календаря не обрывались дни,Но тикают еще часы его с комода,А из угла глядит, свидетель агоний,С рожком для синих губ подушка кислорода.В недоумении открыл я мертвеца…Сказать, что это я… весь этот ужас тела…Иль Тайна бытия уж населить успелаПриют покинутый всем чуждого лица?Двойник
Не я, и не он, и не ты,И то же, что я, и не то же:Так были мы где-то похожи,Что наши смешались черты.В сомненьи кипит еще спор,Но, слиты незримой четою,Одной мы живем и мечтою,Мечтою разлуки с тех пор.Горячешный сон волновалОбманом вторых очертаний,Но чем я глядел неустанней,Тем ярче себя ж узнавал.Лишь полога ночи немойПорой отразит колыханьеМое и другое дыханье,Бой сердца и мой и не мой…И в мутном круженьи годинВсе чаще вопрос меня мучит:Когда наконец нас разлучат,Каким же я буду один?Который?
Когда на бессонное ложеРассыплются бреда цветы,Какая отвага, о Боже,Какие победы мечты!..Откинув докучную маску,Не чувствуя уз бытия,В какую волшебную сказкуВольется свободное я!Там все, что на сердце годамиПугливо таил я от всех,Рассыплется ярко звездами,Прорвется, как дерзостный смех…Там в дымных топазах запястийТак тихо мне Ночь говорит;Нездешней мучительной страстиОгнем она черным горит…Но я… безучастен пред неюИ нем, и недвижим лежу…. . . . . . . . . . . .На сердце ее я, бледнея,За розовой раной слежу,За розовой раной тумана,И пьяный от призраков взорЧитает там дерзость обманаИ сдавшейся мысли позор.. . . . . . . . . . . . .О царь Недоступного Света,Отец моего бытия,Открой же хоть сердцу поэта,Которое создал ты, я.На пороге
(Тринадцать строк)
Дыханье дав моим устам,Она на факел свой дохнула,И целый мир на Здесь и ТамВ тот миг безумья разомкнула,Ушла – и холодом пахнулоПо древожизненным листам.С тех пор Незримая, годаМои сжигая без следа,Желанье жить все ярче будит,Но нас никто и никогдаНе примирит и не рассудит,И верю: вновь за мной когдаОна придет – меня не будет.Листы
На белом небе все тусклейЗлатится горняя лампада,И в доцветании аллейДрожат зигзаги листопада.Кружатся нежные листыИ не хотят коснуться праха…О, неужели это ты,Все то же наше чувство страха?Иль над обманом бытияТворца веленье не звучало:И нет конца, и нет началаТебе, тоскующее я?В открытые окна
Бывает час в преддверьи сна,Когда беседа умолкает,Нас тянет сердца глубина,А голос собственный пугает.И в нарастающей тени –Через отворенные окна,Как жерла, светятся одни,Свиваясь, рыжие волокна.Не Скуки ль там Циклоп залег,От золотого зноя хмелен,Что, розовея, уголекВ закрытый глаз его нацелен?Идеал
Тупые звуки вспышек газаНад мертвой яркостью голов,И скуки черная заразаОт покидаемых столов,И там, среди зеленолицых,Тоску привычки затая,Решать на выцветших страницахПостылый ребус бытия.Май
Так нежно небо зацвело,А майский день уж тихо тает,И только тусклое стеклоПожаром запада блистает.К нему прильнув из полутьмы,В минутном млеет позлащеньиТот мир, которым были мы…Иль будем, в вечном превращеньи?И разлучить не можешь глазТы с пыльно-зыбкой позолотой,Но в гамму вечера влиласьОна тоскующею нотойНад миром, что, златым огнем,Сейчас умрет, не понимая,Что счастье искрилось не в нем,А в золотом обмане мая,Что безвозвратно синева,Его златившая, поблекла…Что только зарево едваКоробит розовые стекла.Июль
Сонет
1
Когда весь день свои кострыИюль палит над рожью спелой,Не свежий лес с своей капеллойНас тешат: демонской игрыЗа тучей разом потемнелойРаскатно-гулкие шары;И то оранжевый, то белыйЛишь миг живущие миры;И цвета старого червонцаПары сгоняющее солнцеС небес омыто-голубых.И для ожившего дыханьяВозможность пить благоуханьяИз чаши ливней золотых.2
Палимая огнем недвижного светила,Проклятый свой урок отлязгала кирьгаИ спящих грабаров с землею сколотила,Как ливень черные осенние стога.Каких-то диких сил последнее решенье,Луча отвесного неслышный людям зов,И абрис ног худых меж чадного смешеньяВсклокоченных бород и рваных картузов.Не страшно ль иногда становится на свете?Не хочется ль бежать, укрыться поскорей?Подумай: на руках у матерейВсе это были розовые дети.1900Август
1
Хризантема
Облака плывут так низко,Но в тумане все нежнейПламя пурпурного дискаБез лучей и без теней.Тихо траурные кониПоднимают яркий гнет,Что-то чуткое в коронеТо померкнет, то блеснет……Это было поздним летомМеж ракит и на песке,Перед бледно-желтым цветомВ увядающем венке,И казалось мне, что нежнойХризантема головойПрипадает безнадежноК яркой крышке гробовой…И что два ее свитыеЛепестка на сходнях дрог –Это кольца золотыеЕю сброшенных серег.
2
Электрический свет в аллее
О, не зови меня, не мучь!Скользя бесцельно, утомленно,Зачем у ночи вырвал луч,Засыпав блеском, ветку клена?Ее пьянит зеленый чад,И дум ей жаль разоблаченных,И слезы осени дрожатВ ее листах раззолоченных, –А свод так сладостно дремуч,Так миротворно слиты звенья…И сна, и мрака, и забвенья…О, не зови меня, не мучь!Сентябрь
Раззолоченные, но чахлые садыС соблазном пурпура на медленных недугах,И солнца поздний пыл в его коротких дугах,Невластный вылиться в душистые плоды.И желтый шелк ковров, и грубые следы,И понятая ложь последнего свиданья,И парков черные, бездонные пруды,Давно готовые для спелого страданья…Но сердцу чудится лишь красота утрат,Лишь упоение в завороженной силе;И тех, которые уж лотоса вкусили,Волнует вкрадчивый осенний аромат.Ноябрь
Сонет
Как тускло пурпурное пламя,Как мертвы желтые утра!Как сеть ветвей в оконной рамеВсе та ж сегодня, что вчера…Одна утеха, что местамиНалет белил и серебраМягчит пушистыми чертамиРаботу тонкую пера…В тумане солнце, как в неволе…Скорей бы сани, сумрак, поле,Следить круженье облаков, –Да, упиваясь медным свистом,В безбрежной зыбкости снеговСкользить по линиям волнистым…Ветер
Люблю его, когда сердит,Он поле ржи задернет флёромИль нежным лётом бороздитВолну по розовым озерам;Когда грозит он кораблюИ паруса свивает в жгутья;И шум зеленый я люблю,И облаков люблю лоскутья…Но мне милей в глуши садовТот ветер теплый и игривый,Что хлещет жгучею крапивойПо шапкам розовым дедов.Ненужные строфы
Сонет
Нет, не жемчужины, рожденные страданьем,Из жерла черного металла глубина:Тем до рожденья их отверженным созданьямМне одному, увы! известна лишь цена…Как чахлая листва пестрима увяданьемИ безнадежностью небес позлащена,Они полны еще неясным ожиданьем,Но погребальная свеча уж зажжена.Без лиц и без речей разыгранная драма:Огонь под розами мучительно храним,И светозарный Бог из черной ниши храма…Он улыбается, он руки тянет к ним,И дети бледные Сомненья и ТревогиИдут к нему приять пурпуровые тоги.В дороге
Перестал холодный дождь,Сизый пар по небу вьется,Но на пятна нив и рощТочно блеск молочный льется.В этом чаяньи утраИ предчувствии мороза,Как у черного костра,Мертвы линии обоза!Жеребячий дробный бег,Пробы первых свистов птичьих,И кошмары снов мужичьихПод рогожами телег.Тошно сердцу моемуОт одних намеков шума:Все бы молча в полутьмуУводила думу дума.Не сошла и тень с земли,Уж в дыму овины тонут,И с бадьями журавли,Выпрямляясь, тихо стонут.Дед идет с сумой и бос,Нищета заводит повесть:О, мучительный вопрос!Наша совесть… Наша совесть…Среди нахлынувших воспоминаний
1
Перед закатом
Гаснет небо голубое,На губах застыло слово,Каждым нервом жду отбояТихой музыки былого.Но помедли, день, врачуяЭто сердце от разлада!Все глазами взять хочу яИз темнеющего сада…Щетку желтую газона,На гряде цветок забытый,Разоренного балконаОстов, зеленью увитый.Топора обиды злые,Всё, чего уже не стало…Чтобы сердце, сны былыеУзнавая, трепетало…2
Под новой крышей
Сквозь листву просвет оконныйСинью жгучею залит,И тихонько ветер сонныйВолоса мне шевелит…Не доделан новый кокон,Точно трудные стихи:Ни дверей, ни даже оконНет у пасынка стихий,Но зато по клетям сруба,В темной зелени садовСапожищи жизни грубоНе оставили следов,И жилец докучным шумомМшистых стен не осквернил:Хорошо здесь тихим думамЛиться в капельки чернил.. . . . . . . . . . . . .Схоронили пепелищеЛунной ночью в забытье…Здравствуй, правнуков жилище, –И мое, и не мое!Конец осенней сказки
Из воспоминаний современников
В 1906 году…пятиклассником, я был уволен из казенной гимназии за «политическую неблагонадежность» с волчьим паспортом, то есть без права поступления в другое казенное среднее учебное заведение. Пройдя последние классы в «вольной» частной гимназии Столбцова, я вынужден был держать выпускные экзамены, в 1908 году, при учебном округе, иначе говоря, в присутствии попечителя учебного округа. Этот пост в Петербурге занимал тогда поэт Иннокентий Анненский. Он терпеливо присутствовал при всех испытаниях по всем предметам (нас было больше сорока учеников). За мои ответы по теоретической арифметике, которую я как-то не заметил в течение учебного года, экзаменаторы присудили мне единицу, что делало невозможным получение аттестата зрелости и переход в высшее учебное заведение, то есть для меня – в Петербургский университет, куда я так стремился, что еще до экзаменов уже приобрел серую студенческую тужурку и, конечно, фуражку.
Но через день подоспел экзамен по латинскому языку. Я увлекался латынью и даже перевел для себя в стихах несколько отрывков из Горация, Овидия, Вергилия. В этом возрасте все пишут стихи. И вот случилось невероятное: на мою долю выпал на экзамене разбор овидиевского «Орфея», принадлежавшего именно к числу этих отрывков. Я читал латинский текст почти наизусть…
Когда я прочитал последние строки:
«Если ж судьба не вернет ее к жизни, останусь я с нею!Нет мне отсюда возврата. Так радуйтесь смерти Орфея!» –экзаменатор недоуменно посмотрел на попечителя учебного округа. Анненский, улыбнувшись впервые за дни экзаменов, произнес, посмотрев на меня:
– Перевод, молодой человек, страдает неточностью: у Овидия, как вы знаете, рифм нет…
Затем, обернувшись к сидевшему рядом с ним директору гимназии, он спросил вполголоса, не тот ли я ученик, который получил единицу по теоретической арифметике? Директор утвердительно кивнул головой.
На другой день директор вызвал меня в свой кабинет.
– Начальник учебного округа, – сказал он, – переделал вчера вашу арифметическую единицу на тройку с минусом, заявив, что математика вам, по-видимому, в жизни не пригодится. Аттестат зрелости вам обеспечен.
Двери университета, о котором я так мечтал, раскрылись передо мной. Но я не догадался даже послать Анненскому благодарственное письмо. На следующий год Анненский умер.
Юрий Анненков
Там[5]
Ровно в полночь гонг унылыйСвел их тени в черной зале,Где белел Эрот бескрылыйМеж искусственных азалий.Там, качаяся, лампадыПламя трепетное лили,Душным ладаном усладыТам кадили чаши лилий.Тварь единая живаяТам тянула к брашну жало,Там отрава огневаяВ кубки медные бежала.На оскала смех застылыйТени ночи наползали,Бесконечный и унылыйДлился ужин в черной зале.?
Пусть для ваших открытых сердецДо сих пор это – светлая феяС упоительной лирой Орфея,Для меня это – старый мудрец.По лицу его тяжко проходитБороздой Вековая Мечта,И для мира немые устаТолько бледной улыбкой поводит.Первый фортепьянный сонет
Есть книга чудная, где с каждою страницейГаллюцинации таинственно свиты:Там полон старый сад луной и небылицей,Там клен бумажные заворожил листы,Там в очертаниях тревожной пустоты,Упившись чарами луны зеленолицей,Менады белою мятутся вереницей,И десять реет их по клавишам мечты.Но, изумрудами запястий залитая,Меня волнует дев мучительная стая:Кристально чистые так бешено горды.И я порвать хочу серебряные звенья…Но нет разлуки нам, ни мира, ни забвенья,И режут сердце мне их узкие следы…Еще один
И пылок был, и грозен День,И в знамя верил голубое,Но ночь пришла, и нежно теньБерет усталого без боя.Как мало их! Еще одинВ лучах слабеющей НадеждыУходит гордый паладин:От золотой его одеждыОсталась бурая каймаДа горький чад… воспоминанья. . . . . . . . . . . . .Как обгорелого письмаНеповторимое признанье.1903С четырех сторон чаши
Нежным баловнем мамашиТо большиться, то шалить…И рассеянно из чашиПену пить, а влагу лить…Сил и дней гордясь избытком,Мимоходом, на летуХмельно-розовым напиткомУсыплять свою мечту.Увидав, что невозможноНи вернуться, ни забыть…Пить поспешно, пить тревожно,Рядом с сыном, может быть,Под наплывом лет согнуться,Но, забыв и вкус вина…По привычке все тянутьсяК чаше, выпитой до дна.Villa Nazionale[6]
Смычка заслушавшись, тоскливоВолна горит, а луч померк, –И в тени душные заливаВот-вот ворвется фейерверк.Но в мутном чаяньи испуга,В истоме прерванного сна,Не угадать Царице югаТот миг шальной, когда онаРазвяжет, разоймет, расщиплетЗолотоцветный свой букет,И звезды робкие рассыплетОгнями дерзкими ракет.Опять в дороге
Когда высоко под дугоюЗвенело солнце для меня,Я жил унылою мечтою,Минуты светлые гоня…Они пугливо отлетали,Но вот прибился мой звонок:И где же вы, златые дали?В тумане – юг, погас восток…А там стена, к закату ближе,Такая страшная на взгляд…Она всё выше… Мы всё ниже…«Постой-ка, дядя!» – «Не велят».На воде
То луга ли, скажи, облака ли, вода льОколдована желтой луною;Серебристая гладь, серебристая дальНадо мной, предо мною, за мною…Ни о чем не жалеть… Ничего не желать…Только б маска колдуньи светиласьДа клубком ее сказка катиласьВ серебристую даль, на сребристую гладь.1900Конец осенней сказки
Сонет
Неустанно ночи длиннойСказка черная лилась,И багровый над долинойЗагорелся поздно глаз;Видит: радуг паутинаПочернела, порвалась,В малахиты только тинаПышно так разубралась.Видит: пар белесоватыйИ ползет, и вьется ватой,Да из черного кустаТам и сям сочатся гроздиИ краснеют… точно гвоздиПосле снятого Христа.Утро
Эта ночь бесконечна была,Я не смел, я боялся уснуть:Два мучительно-черных крылаТяжело мне ложились на грудь.На призывы ж тех крыльев в ответТрепетал, замирая, птенец,И не знал я, придет ли рассветИли это уж полный конец…О, смелее… Кошмар позади,Его страшное царство прошло;Вещих птиц на груди и в грудиОтшумело до завтра крыло…Облака еще плачут, гудя,Но светлеет и нехотя тень,И банальный, за сетью дождя,Улыбнуться попробовал День.Ванька-ключник в тюрьме
Крутясь-мутясь да сбилисяЖелты пески с волной,Часочек мы любилися,Да с мужнею женой.Ой, цветики садовые,Да некому полить!Ой, прянички медовыеДа с кем же вас делить?А уж на что уважены:Проси – не улечу,У стеночки посажены,Да не плечо к плечу.Цепочечку позваниватьПродели у ноги,Позванивать, подманивать:«А ну-тка убеги!»А мимо птицей мычетсяЗлодей – моя тоска…Такая-то добытчица;Да не найти крюка?!Свечка гаснет
В темном пламени свечиЗароившись, как живые,Мигом гибнут огневыеБрызги в трепетной ночи,Но с мольбою голубыеДолго теплятся лучиВ темном пламени свечи.Эх, заснуть бы спозаранья,Да страшат набеги сна,Как безумного желаньяТихий берег умираньяЗахлестнувшая волна.Свечка гаснет. Ночь душна…Эх, заснуть бы спозаранья…Декорация
Это – лунная ночь невозможного сна,Так уныла, желта… и больнаВ облаках театральных луна,Свет полос запыленно-зеленыхНа бумажных колеблется кленах.Это – лунная ночь невозможной мечты…Но недвижны и странны черты:– Это маска твоя или ты?Вот чуть-чуть шевельнулись ресницы…Дальше… вырваны дальше страницы.Бессонницы
1
Бессонница ребенка
От душной копоти землиПогасла точка огневая,И плавно тени потекли,Контуры странные сливая.И знал, что спать я не могу:Пока уста мои молились,Те, неотвязные, в мозгуОпять слова зашевелились.И я лежал, а тени шли,Наверно зная и скрывая,Как гриб выходит из землиИ ходит стрелка часовая.2
«Парки – бабье лепетанье»
Сонет
Я ночи знал. Мечта и трудИх наполняли трепетаньем, –Туда, к надлунным очертаньям,Бывало, мысль они зовут.Томя и нежа ожиданьем,Они, бывало, промелькнут,Как цепи розовых минутМежду запиской и свиданьем.Но мая белого ночейДавно страницы пожелтели…Теперь я слышу у постелиВеретено – и, как ручей,Задавлен камнями обвала,Оно уж лепет обрывало…3
Далеко… далеко…
Когда умирает для ухаЖелеза мучительный гром,Мне тихо по коже старухаВодить начинает пером.Перо ее так бородато,Так плотно засело в руке…Не им ли я кляксу когда-тоНа розовом сделал листке?Я помню – слеза в ней блистала,Другая ползла по лицу:Давно под часами усталыйСтихи выводил я отцу…Но жаркая стынет подушка,Окно начинает белеть…Пора и в дорогу, старушка,Под утро душна эта клеть.Мы тронулись… Тройка плетется,Никак не найдет колеи,А сердце… бубенчиком бьетсяТак тихо у потной шлеи…Лилии
1
Второй мучительный сонет
Не мастер Тира иль Багдата –Лишь девы нежные перстыСумели вырезать когда-тоЛилеи нежные листы, –С тех пор в отраве ароматаЖивут, таинственно слиты,Обетованье и утратаНеразделенной красоты,Живут любовью без забвеньяНезаполнимые мгновенья…И если чуткий сон аллейВстревожит месяц сребролукий,Всю ночь потом уста лилейТам дышат ладаном разлуки.2
Зимние лилии
Зимней ночи путь так долог,Зимней ночью мне не спится:Из углов и с книжных полокСквозь ее тяжелый пологСумрак розовый струится.Серебристые фиалыОпрокинув в воздух сонный,Льют лилеи небывалыйМне напиток благовонный, –И из кубка их живогоВ поэтической оправеРад я сладостной отравеНапряженья мозгового…В белой чаше тают звенья,Из цепей воспоминанья,И от яду на мгновеньеЗнаньем кажется незнанье.3
Падение лилий
Уж черной Ночи бледный ДеньСвой факел отдал, улетая:Темнеет в небе хлопьев стая,Но, веселя немую сень,В камине вьется золотаяЗмея, змеей перевитая.Гляжу в огонь – работать лень:Пускай по стенам, вырастая,Дрожа, колеблясь или тая,За тенью исчезает тень,А сердцу снится тень иная,И сердце плачет, вспоминая.Сейчас последние, светлейЗлатисто-розовых углей,Падут минутные строенья:С могил далеких и полейИ из серебряных аллейУслышу мрака дуновенье…В постель скорее!.. Там теплей,А ты, волшебница, налейМне капель чуткого забвенья,Чтоб ночью вянущих лилейМне ярче слышать со стеблейСухой и странный звук паденья.3 февраля 1901С балкона
Полюбила солнце апреляМолодая и нежная ива.Не прошла и Святая неделя,Распустилась бледная иваВ жаркой ласке солнца апреля.Но недвижны старые клены:Их не греет солнце апреля,Только иве дивятся зеленой,Только шепчут под небом апреляОбнаженные мшистые клены:«Не на радость, о бледная ива,Полюбила ты солнце апреля:Безнадежно больное ревнивоИ сожжет тебя солнце апреля,Чтоб другим не досталась ты, ива».Молот и искры
Молот жизни, на плечах мне камни дробя,Так мучительно груб и тяжел,А ведь, кажется, месяц еще не прошел,Что я сказками тешил себя…Те, скажи мне, завянуть успели ль цветы,Что уста целовали, любя,Или, их обогнав, улетели мечты,Те цветы… Я не знаю: тебяЯ люблю или нет… Не горит ореолИ горит – это ты и не тыМолот жизни мучительно, адски тяжел,И ни искры под ним… красоты…А ведь, кажется, месяц еще не прошел.1901Тоска возврата
Уже лазурь златить усталаЦветные вырезки стекла,Уж буря светлая хоралаПод темным сводом замерла;Немые тени вереницейИдут чрез северный портал,Но ангел Ночи бледнолицыйЕще кафизмы не читал…В луче прощальном, запыленномСвоим грехом неотмоленнымТомится День пережитой,Как серафим у Боттичелли,Рассыпав локон золотой…На гриф умолкшей виолончели.Рождение и смерть поэта
Кантата
Баян
Над Москвою старой златоглавоюНе звезда в полуночи затеплилась –Над ее садочками зелеными,Ой зелеными садочками кудрявымиМолодая зорька разгоралася.Не Вольга-богатырь нарождается –Нарождается надежда – молодой певец,Удалая головушка кудрявая.Да не златая трубочка вострубила –Молодой запел душа-соловьюшка,Пословечно соловей да выговаривал(Тут не рыбы-то по заводям хоронятся,Да не птицы-то уходят во поднебесье,Во темных лесах не звери затулилися),[7]Как услышали соловьюшку малешенького,Все-то птичушки в садочках приуслушались,Малы детушки по зыбкам разыгралися,Молодые-то с крылечек улыбаются,А и старые по кельям пригорюнились.