- -
- 100%
- +
Глава 1
В далёкой глуши, куда не доходила городская суета, затерялась деревня Вересковый Бор. Тихое место, где обитали всего 250 жителей. Хоть людей действительно было мало, все были максимально дружелюбными и отзывчивыми, помогающие друг другу соседи, и вечно жаждущие приключения дети.
Летний сезон был в самом разгаре. В голубом домике, в предвкушении встречи с друзьями, собиралась двенадцатилетняя девочка — Елена. Собрав тёмно-каштановые волосы в привычный хвост, она натянула сандалии и направилась в сарай за стареньким велосипедом. В гостиной, вцепившись взглядом в маленький телевизор, сидела женщина уже в почтенном возрасте — седые короткие волосы, очки на кончике носа — и с интересом слушала новости, из которых доносился гул громких голосов дикторов.
Елена, успешно справившись с освобождением велосипеда из груды хлама, на лету прибежала к бабушке, чтобы сообщить о своём уходе.
— Ба! Я ушла! — крикнула она, но слова утонули в шуме телевизора.
Бабушка что-то ответила, но Елена уже не слышала — хлопнула калиткой и выскочила на главную улицу. Дорога была прямой и длинной, она словно рассекала деревню на две ровные половины. Утреннее солнце уже успело прогреть пыль, и от земли поднимался тёплый духовой аромат сухой травы.
Быстро забравшись на железного коня, она помчалась к месту сбора. Ехать пришлось на самый конец главной дороги, где её уже ждали друзья.
— Мы думали, ты снова не придёшь, — с улыбкой сказал Тим.
Тимур — тринадцатилетний мальчик с каштановыми волосами и зелёными, как свежая трава, глазами. Он жил на противоположной стороне деревни, в двухэтажном доме с идеально ухоженным участком. Родители у него были строгими, поэтому друзья никогда не собирались у него в гостях — слишком велика была опасность, что кто-нибудь нечаянно затопчет клумбу или слишком громко засмеётся.
— У неё велик доисторический, я вообще удивлена, как она ещё доехала, — поправляя свои кудрявые пряди, сказала Мел.
Мелана — блондинка с голубыми глазами, из богатой семьи, с весьма ядовитым характером. Елена давно поняла: колкости подруги — это лишь броня, за которой прячется ранимая девочка, не умеющая по-другому защищаться от внешнего мира.
Рядом с ней стояли Кэт и Виктор. Катерина — рыжеволосая девочка из хорошей семьи — была куда дружелюбнее. Елена часто приходила к ней в гости, чтобы поиграть в настольные игры, и каждый раз уходила с ощущением, что провела вечер у родного человека
Виктор же, напротив, был самовлюблённым и эгоистичным. Его родители погибли, когда ему не было ещё и года, после чего его взяла на попечение тётя — женщина, которая заменила ему всё: и мать, и отца, и, пожалуй, весь мир.
— Значит так, — Тим развернул перед всеми вырванный из тетради лист, на котором карандашом был нарисован кривоватый план. — Едем до конца Главной дороги, потом сворачиваем налево, в лес. Там за холмом будет поляна — на ней и устроим финиш. Кто последний — ведёт всех за мороженым.
— Справедливо, — кивнула Кэт.
— Несправедливо, — тут же возразил Виктор. — У Елены колесо квадратное, она и так последняя.
— Моё тебе сочувствие, — Мел бросила на него насмешливый взгляд. — Ты на новом велике, а проиграешь всё равно.
Виктор фыркнул, но промолчал — возражать Мел было себе дороже.
— Готовы? — Тим поднял руку. — На счёт три. Раз… два… три!
Пять велосипедов сорвались с места. Ветер ударил в лицо, и Елена, прижавшись к рулю, помчалась первой, вырвавшись на несколько метров вперёд. Железный конь петлял между полями, заросшими по обочинам иван-чаем и зверобоем. Дорога была ухабистой, и велосипед Елены жалобно скрипел на каждой кочке, но она не сдавалась.
Они свернули на Старый тракт, когда вдруг раздался резкий лязг — цепь слетела с передней звёзды и повисла, болтаясь между рамой и колесом. Елена резко нажала на тормоза и остановилась, едва не влетев в придорожный куст.
— Вот и всё, — пробормотала она, разглядывая испачканные в грязи пальцы.
Тим, уже отъехавший метров на двадцать, развернулся и поехал обратно. Подлетел к ней, соскочил с велосипеда и присел рядом.
— Давай сюда, — он деловито перевернул её велосипед вверх колёсами. — У тебя это уже третий раз за лето. Надо бы натянуть как следует.
Кэт остановилась чуть поодаль, Мел рядом с ней, а Виктор уехал далеко вперёд — то ли не заметив, что остальные остановились, то ли решив, что это его шанс наконец-то прийти первым.
Тим возился с цепью, пыхтя от усердия, как вдруг сзади раздался нарастающий звук шуршащих по гравию колёс. Все обернулись.
Из-за поворота вылетел велосипед — не старый, не ржавый, а блестящий, тёмно-синий, с хромированным рулём. На нём сидел парень — слегка смуглый, с тёмными волосами, растрёпанными ветром. Он затормозил рядом с компанией, и Елена заметила, как Мел мгновенно поправила причёску, а Кэт отвела взгляд.
— Чего стоим? — спросил Глеб, спрыгивая с велосипеда одним лёгким движением.
Глеб был старшим в их компании — ему исполнилось пятнадцать. Высокий, с ровной улыбкой и серыми глазами, в которых, как казалось Елене, всегда пряталась усмешка. Он был из тех мальчишек, которые нравятся всем девчонкам сразу и без видимых усилий. Сам Глеб этого, впрочем, либо не замечал, либо мастерски делал вид.
— Цепь, — коротко ответил Тим, не поднимая головы.
— У мышонка как всегда? — с ухмылкой спросил он. — Дай-ка.
Глеб присел с другой стороны, и вдвоём с Тимом они за пару минут водворили цепь на место. Глеб покрутил педали, проверяя ход, и кивнул:
— Готово.
— Спасибо, — Елена перевернула велосипед обратно и села в седло. — А ты куда? Мы тут гонку устроили.
— Какую гонку? — Глеб поднял бровь.
— До поляны за холмом, — объяснил Тим. — Последний ведёт всех за мороженым.
— Тогда я тоже участвую, — Глеб усмехнулся и без предупреждения сорвался с места.
— Эй! — крикнул Тим. — Это нечестно, ты не с нами!
Но Глеб уже отъехал на несколько метров. Мел расхохоталась, Кэт улыбнулась, и даже Елена, вытирая ладонь о шорты, не удержалась от смеха.
Компания рванула следом, и вскоре все пятеро — а точнее, шестеро — мчались по Старому тракту, подняв облако пыли. Виктор, ждавший на поляне, недоуменно уставился на подъезжающих.
— А вы чего так долго? И откуда тут Глеб?
— Неважно, — отрезала Мел, спрыгивая с велосипеда. — Главное — ты всё равно не первый.
Виктор открыл было рот для протеста, но осёкся, увидев Глеба. Тот уже стоял посреди поляны, оглядываясь по сторонам, словно прикидывал, что можно здесь ещё придумать.
Следующие дни проходили как всегда — насыщенно и шумно. Дети Верескового Бора не умели скучать: то гонки на велосипедах до старого тракта, то игры в прятки у заброшенной мельницы за околицей, то вылазки на речку, где Тим учил всех ловить рыбу. Елена возвращалась домой к вечеру — загорелая, с исцарапанными коленками и полными карманами шишек, которые она зачем-то собирала.
Бабушка только качала головой и ставила на стол тарелку с холодным компотом.
— Ты бы хоть обувь не теряла, — ворчала она, подкладывая внучке вареники с картошкой. — В прошлый раз без одного сандалия пришла.
— Он сам упал в речку, — оправдывалась Елена, набивая рот. — И Кэт сказала, что видела его плывущим вниз по течению.
— Ну вот и лови его, плывущим, — вздыхала бабушка.
Но ворчала она без зла. Елена это знала и каждый вечер, наевшись, целовала бабушку в щёку.
В один из таких вечеров Елена направилась к магазинчику. Бабушка попросила купить хлеб, а заодно — печенье с вареньем, которое продавщица откладывала специально для них.
Магазинчик представлял собой небольшое деревянное сооружение, покосившееся от времени, с выцветшей вывеской «Продукты», на которой облупившаяся краска едва читалась. Он стоял почти в конце Главной улицы, неподалёку от дома Глеба. Раньше это была обычная изба, но лет двадцать назад кто-то догадался пристроить к ней навес и выставить прилавок. С тех пор магазинчик стал центром деревенской жизни — не то чтобы тут было много товаров, но за молоком, хлебом и сплетнями сюда приходили все.
Елена толкнула скрипучую дверь и шагнула внутрь. Пахло сыром, резиной и сушёной рыбой. На полках стояли банки с солёными огурцами, лежали пачки печенья, а в углу тускло гудел старый холодильник с газировкой.
— Здравствуйте! — Елена подошла к прилавку, за которым стояла женщина средних лет с русой косой, уложенной вокруг головы. — Бабушка сказала, что должны были отложить хлеб и печенье.
— Привет, Еленочка, — продавщица Зинаида Петровна улыбнулась, узнав девочку. — Да-да, секунду, сейчас принесу.
Она скрылась в небольшой каморке за прилавком — оттуда донёсся стук сдвинутых коробок и тихое «ага, вот они». Спустя пару секунд она вышла, держа в руках пакет, в котором угадывались формы хлебного каравая и круглой банки.
— Держи, — женщина с улыбкой протянула пакет девочке. — Хлеб свежий, утренний.
— Спасибо! — Елена радостно забрала покупки и, достав из кармана смятые купюры, отсчитала деньги. — Вот, это за всё.
— Всё верно, — Зинаида Петровна пересчитала, кивнула. — Передай бабушке привет.
Елена развернулась к выходу, прижимая пакет к груди, уже собравшись уходить.
Но на пороге магазина стояла женщина.
Она не входила — просто стояла в дверном проёме, и от этого казалось ещё страннее. Елена не сразу смогла разглядеть её лицо, потому что женщина смотрела куда-то сквозь помещение, мимо прилавка, мимо полок, мимо самой Елены — словно видела что-то такое, чего больше никто не видел.
Выглядела она жутковато. Длинное серое платье доходило до самых щиколоток, поверх был накинут чёрный кардиган, такой длинный, что волочился по земле. Растрёпанные белые волосы — не седые, а именно белые, как первый снег — разлетались в стороны, словно их давно не касалась расчёска. На шее, поверх платья и кардигана, висело множество разных кулонов — каменных, деревянных, металлических, на тонких цепочках и на кожаных шнурках. Они тихо позвякивали при каждом движении.
Елена почувствовала, как по спине пробежал холодок.
— Эй, мы закрываемся! Приходите завтра! — Зинаида Петровна крикнула это резко, и Елена вздрогнула. Она обернулась к продавщице: на лице Зинаиды Петровны, обычно доброжелательном, сейчас было написано что-то среднее между раздражением и страхом.
Это было тем более странно, что до закрытия магазинчика оставалось ещё больше часа — Елена видела часы на стене, стрелки показывали чуть больше восьми вечера.
Странная женщина резко развернулась — движение было быстрым, неожиданным для её возраста — и ушла прочь. Так же тихо, как и появилась. Ни единого слова. Только кулоны звякнули напоследок, и дверь магазина качнулась от сквозняка.
Елена стояла, не двигаясь, и смотрела через стекло, как женская фигура удалялась по улице.
— Аккуратнее с ней, малышка, — голос Зинаиды Петровны за спиной прозвучал тише обычного. Елена повернулась. Продавщица стояла, облокотившись на прилавок, и смотрела в ту же точку, куда ушла женщина. — Поговаривают, что она колдунья. Чёрной магией балуется.
Елена моргнула.
— Колдунья? — переспросила она, не уверенная, что правильно расслышала.
— Так говорят, — Зинаида Петровна понизила голос, словно кто-то мог подслушать. — Живёт она где-то на окраине. Ни с кем не здоровается, в магазин почти не ходит — только иногда вот так появляется, стоит в дверях и молчит. Странная она.
— А как её зовут? — Елена почувствовала, что ей стало любопытно.
Зинаида Петровна пожала плечами.
— Кто ж знает. Все зовут её просто ведьмой. Настоящее имя, по-моему, давно забыто.
— Ладно, беги домой, — Зинаида Петровна кивнула на пакет. — Бабушка ждёт.
— Хорошо, — Елена кивнула и вышла из магазина.
Вечернее солнце висело низко, заливая Главную улицу золотистым светом. Елена села на велосипед, прижала пакет к животу — одной рукой руль, другой покупки — и поехала домой.
— Ба, в магазине сегодня одна женщина была. Странная. Зинаида Петровна сказала, что она колдунья.
Бабушка молчала так долго, что Елена решила, что та не расслышала. Но потом старая женщина заговорила — тихо и медленно:
— Она живёт здесь давно, Елена. Дольше, чем я. Дольше, чем Вересковый Бор. И если Зинаида Петровна называет её колдуньей — это ещё не значит, что это правда. Люди тут часто называют колдунами тех, кого не понимают и боятся.
Лето плавно приближалось к своему логическому завершению. Август клонился к закату — в прямом и переносном смысле. Дни становились короче, ночи — прохладнее. Иван-чай отцвёл, и вместо розовых полян стояли сухие стебли с растрёпанными коробочками семян.
Но дети Верескового Бора не унывали. Тем более что впереди была главная традиция — последняя ночь лета. Каждое лето, сколько себя помнила Елена, вся компания собиралась на ночёвку у Кэт. У неё был самый большой дом — не двухэтажный, как у Тима, но просторный, с верандой, на которой помещались все пятеро, а иногда и шестеро, если Глеб тоже приходил.
— Бабушка разрешила, — сообщила Кэт утром, когда они встретились у колодца. — Сказала, что можем ночевать на веранде. Поставит раскладушки, даст одеяла. Только чтоб без фейерверков — в прошлом году Виктор чуть не поджёг крышу.
— Это не я, — тут же возразил Виктор, появившись из-за угла. — Это бенгальский огонь сам в сторону повёл.
— Ты его в крышу и направил, — напомнил Тим, соскакивая с велосипеда. — Я помню.
— Мелкая деталь, — отмахнулся Виктор.
— Елена, ты придёшь? — Кэт повернулась к ней, и в её рыжих волосах мелькнула искра утреннего солнца.
— Конечно, — кивнула Елена. — Ба уже знает, я предупредила.
— А я может, тоже загляну, — раздался голос Глеба. Он стоял, прислонившись к дереву, — непонятно, когда успел подойти. Серые глаза прищурены, руки скрещены на груди. — Если не прогоните.
— Не прогоним, — быстро сказала Мел и тут же отвела взгляд, делая вид, что рассматривает облака. Кэт и Елена переглянулись. Мел делала вид, что Глеб ей безразличен, уже второе лето подряд, и каждый раз одинаково неубедительно.
Вечером, как только закрылась дверь, Тим выложил на раскладушку свой рюкзак. Из него появились: карманный фонарик, перочинный нож, компас, блокнот, карандаш и почему-то моток бечёвки.
— Ты что, в экспедицию собрался? — спросил Виктор.
— А ты что, без всего пришёл? — парировал Тим.
— Я принёс картошку, — Виктор поднял пакет. — Будем печь.
— В очаге на веранде, — добавил Глеб, который появился последним. Он принёс пакет с зефиром и коробку спичек. — Картошка — это хорошо. Зефир — ещё лучше.
Мел сидела на раскладушке, подтянув колени к подбородку, и наблюдала, как Тим с Глебом разводят огонь в маленьком кирпичном очаге, который отец Кэт сложил прошлым летом.
Елена сидела в плетёном кресле, и смотрела на огонёк. Угли ещё не прогорели, и тёплый рыжий свет лежал на её лице, на тёмно-каштановых прядях, выбившихся из хвоста, на исцарапанных коленках, которые она не удосужилась заклеить пластырем. Со стороны могло показаться, что она просто греется у огня и слушает, как Тим дразнит Мел, а Виктор рассказывает про недавнюю драку с мальчишками.
Но Елена не слушала, она вспоминала как недавно Тим пригласил её к себе на участок, признался в своих чувствах, и пытался поцеловать. Он потянулся к ней, наклонился — и Елена отшатнулась так резко, что скамейка на которой они сидели, качнулась. Сердце колотилось, но не от радости — от неожиданности и страха обидеть. Она открыла рот, но нужных слов не было. Тех, что не ранят. И тогда она просто убежала. Не оглянулась, не сказала «прости», не сказала «нет». Просто вскочила и побежала — по тропинке, мимо георгинов, через калитку, по Главной улице, пока ветер развивал волосы.
Три дня после этого Тим вёл себя как обычно. Шутил. Задирал Виктора. Дразнил Мел. Предлагал гонки на велосипедах. Но Елена видела — видела, как его улыбка не доходила до глаз, как он отворачивался, когда она к нему обращалась, как стал тише, когда она рядом. Подавлен, говорила себе она. Он подавлен. И я причина. Она хотела поговорить с ним — много раз начинала подходить и каждый раз отступала. Каждая фраза, которую она прокручивала в голове, звучала как пощёчина. Так они и не поговорили.
Вечер прошел за поеданием горячей картошки, сожженного зефира и страшных рассказов от Виктора. Елена смотрела на звёзды, но думала не о них. Думала о том, что утром все разъедутся — в свои города, к своим школам, к своим осенним будням. Что Вересковый Бор опустеет, как пустеет всегда — тихо, незаметно, будто дети никогда здесь и не были. Что веранда Кэт будет стоять пустая до июня, и очаг остынет, и следы велосипедных шин на Старом тракте размоет дождём.
Утро наступило слишком быстро. Солнце било в глаза через щель зашторенного окна, и Елена проснулась первой. Села, потёрла лицо, огляделась. Кэт и Мел сопели в одной кровати, одеяло свисало к полу, Виктор спал, раскинув руки в стороны, как звёздочка, а Тим лежал, отвернувшись к стене. Глеба не было — его раскладушка была застелена, рюкзак исчез. Он уехал на рассвете, не попрощавшись.
К полудню разъехались все.
Родители Елены приехали тем же вечером. Они сели с ней на кухне, и мать взяла её за руку и сказала, что бабушка очень больна. Врачи говорят — прогнозы неутешительные. Что повезут в город, в больницу, там лучше оборудование, лучше врачи. Она поправится? — спросила Елена, и голос её прозвучал не как вопрос, а как просьба. Мать не ответила. И этого было достаточно.
Бабушка лежала на диване в гостиной, укрытая пледом, хотя в доме было тепло. Последние дни она почти не вставала — а Елена думала, что это просто усталость. Жара, долгое лето, ничего страшного. Бабушка смотрела на внучку и улыбалась — той самой тёплой, шершавой улыбкой, — и молчала. Не сказала ни слова о болезни. Ни слова о том, что знает. Просто улыбалась.
Дом пришлось продать, вместе с ним и исчезли планы на следующее лето. Бабушка скончалась в больнице через пару месяцев, в ноябре, когда за окном шёл первый снег.
Вересковый Бор остался где-то далеко — за городами, за дорогами, за снегом. Голубой домик, в котором пахло хлебом, где на диване лежала любимая бабушка, а по маленькому телевизору шли новости — теперь принадлежал чужим людям. Деревья на Главной улице всё так же роняли листья, речка всё так же текла, а следующим летом, друзья всё так же будут наслаждаться временем.
Но Елена больше не приезжала.
Глава 2
Прошло десять лет с тех пор, как Вересковый Бор остался лишь в моих воспоминаниях — как старая фотография, которую достаёшь из ящика раз в год и смотришь, не веря, что когда-то это было твоей жизнью. После трагедии в нашей семье родители ни разу не приезжали в деревню. Вопервых, как говорила мама, туда слишком долго добираться. Вовторых, оставаться на ночь было негде: дом продали давно, и в нём теперь жили чужие люди.
Пару месяцев назад я всё же доехала до деревни. Но ничего не увидела, кроме пустых, будто забытых домов, тишины на главной улице и магазинчика, заколоченного деревяшками крестнакрест. Казалось, деревня затаила дыхание и ждёт, когда ктонибудь снова её окликнет. Но никто не окликал. Вересковый Бор словно опустел — абсолютная тишина, абсолютное одиночество.
Чувство, что мне нужно вернуться туда снова, не покидало меня ни днём, ни ночью. Оно не было громким, но оно было упрямым — как шрам, который иногда ноет перед дождём.
К моменту, когда мне исполнилось двадцать, я уехала жить в Серобринск — он был недалеко от нашего родного города, но гораздо больше и перспективнее. С подругой мы сняли небольшую квартиру рядом с нашей академией. Она была тесной, с кухней, где едва помещались двое, и окнами, выходящими на шумный двор. Нашей зарплаты официанток хватало с трудом, но мы не жаловались. Мы чувствовали себя взрослыми и свободными — и это чувство стоило любых неудобств.
— Эй! Ты снова взяла мою кофту? — крикнула из полузакрытой ванной комнаты Сабрина.
— Я ничего не брала, ты, как обычно, оставила её у того парня из клуба, — раздражённо крикнула в ответ я, пытаясь натянуть капроновые колготки, которые уже были в зацепках после двух неудачных попыток.
Сабрина высунула свою белокурую голову из двери.
— А! Точно, я и забыла… — виновато улыбнувшись, она спряталась обратно за дверь и начала агрессивно искать фен, который, как всегда, был на самом видном месте.
Я тяжело выдохнула, наконец справившись с колготками. Застегнула юбкукарандаш на талии, накинула белоснежную блузку. Сегодня был последний учебный день перед летними каникулами. Да, впереди ещё ждали внеклассные занятия, но это не могло испортить наши грандиозные планы на лето.
Сабрина наконец вышла из ванной. Она оглядела меня с ног до головы.
— Чего? — смущённо спросила я, машинально поправив чёлку.
— Ты снова плохо спала? У тебя круги под глазами, даже под слоем тонального крема видно, — она ткнула пальцем в моё лицо. — Снова те же кошмары?
Я медленно кивнула. В последнее время мне и вправду часто снился Вересковый Бор: мои бывшие друзья, старые улицы, сарай, где хранился мой велосипед, и ужасно жгучее чувство тревоги. Я не держала с ними связь с тех пор, как мы продали дом: у меня банально не было ни их номеров, ни адресов.
— Тогда, может, съездим туда? — Сабрина резко хлопнула в ладоши. Я вздрогнула. — Как раз лето, возможно, в этот раз там хоть ктонибудь будет.
Я задумалась. С одной стороны, поездка туда явно могла успокоить моё внутреннее состояние, вернуть ощущение завершённости. С другой — ехать нужно было очень долго, и я не была уверена, что готова к этой встрече.
— Ну давай! Если что, переночуем в моей машине, или, на крайний случай, займём чужой дом, — с хитрой улыбкой и щенячьими глазами сказала Сабрина.
— Ладно… — сдалась я. — Но только после сдачи академических работ, иначе нас оставят на второй год.
Сабрина улыбнулась, довольная своей маленькой победой.
Лето было насыщенным: сдача работ в академии, подработка в кафе, прогулки с друзьями до самого утра. Время предательски быстро летело, а вместе с ним приближался и его конец.
Ранним субботним утром Сабрина и вправду начала готовиться к поездке — что было явно не в её характере, ведь она любила спать до обеда. Я последовала её примеру. Через час сумки уже были готовы и стояли у двери.
— Слушай, Елена, я быстро съезжу к Винсу и приеду, — надевая свою тонкую розовую ветровку, сказала подруга. — Скажу ему, что я уезжаю, а то он по телефону всегда злой.
Винс был одним из её парней — самым агрессивным и настойчивым. Сабрина много раз изза него плакала и нервничала, но донести влюблённой подруге, что ктото ей не подходит, было практически невозможно.
— Ты серьёзно? Помоему, самое правильное решение — это просто написать ему, а не приезжать лично, — возмущённо сказала я.
— Знаю, но если так сделаю, потом будет ещё хуже, ты же помнишь прошлый раз. Обещаю, я быстро, — она скрестила пальцы на руках в знак обещания, обняла меня и убежала вниз к машине.
Я даже не успела отреагировать — лишь тяжело вздохнула и села обратно на диван, ожидая подругу. Спустя минут сорок она позвонила и сказала, что не приедет сегодня: Винс заболел и попросил её побыть с ним. На мои протесты и возмущения она лишь пообещала, что мы поедем на следующих выходных. Но я уже была готова ехать сегодня и совершенно не любила, когда планы резко менялись.
Недолго думая, я взяла свой небольшой рюкзак, документы, деньги и решила ехать одна. Машины у меня не было, а такси вышло бы в две мои зарплаты официантки, поэтому я направилась на вокзал.
Поездка была долгой. В вагоне, на верхней полке, я в наушниках слушала свои любимые песни и думала о том, что снова увижу тишину и пустоту деревни. Но с каждым километром, приближающим меня к Вересковому Бору, волнение только усиливалось. Я списывала это на воспоминания и события, которые там произошли: смерть бабушки, продажа дома, прекращение общения с друзьями. Всё это так или иначе повлияло на меня, хоть я и пыталась это отрицать.
Проводница объявила мою остановку, и я вышла. Вересковый Бор находился довольно далеко: пешком пришлось идти больше часа. Раньше у вокзала стояло такси или ходили автобусы, но теперь ничего такого не было — либо мне не везло, что тоже случалось нередко.
Спустя час я дошла до главного поворота к деревне. Прошла через небольшой деревянный мостик, по извилистой тропинке, и наконец вышла к главной длинной дороге нашей деревни.
Солнце стояло высоко, но воздух был прохладным, будто деревня не хотела принимать лето. Тени от домов лежали на дороге, длинные и неподвижные. Я остановилась на краю улицы, вдыхая этот воздух — пыльный, травяной, немного горький от сухой полыни.