Еврейский бук. Картина нравов горной Вестфалии

Фридрих Мергель, самовольные рубщики леса, нюхательный табак

Фридрих Мергель, родившийся в 1738 году, был единственным сыном так называемого соарендатора, или землевладельца низшего разряда, в деревне Б., застроенной настолько убогими и закопченными домишками, насколько это возможно, но, тем не менее, производящей на путешественника чарующее впечатление благодаря необыкновенной живописности расположения в поросшем лесом ущелье знаменитых гор. Клочок земли, на котором стояла деревня, в те времена представлял собой дремучее захолустье, где не было ни фабрик, ни торговли, ни главных дорог, где незнакомец производил сенсацию, а путешествие за тридцать миль воспринималось как странствие Улисса; словом, это был медвежий угол, нередкий в Германии, со всеми характерными для таких мест недостатками и достоинствами, своеобразием и ограниченностью. Наряду с предельно простыми и зачастую ущербными действующими законами представления жителей о правильном и неправильном приобрели до некоторой степени причудливый характер, вернее, сложились в параллельную систему заповедей – общественного мнения, обычая и пренебрежения сроком давности. Помещики, наделенные правами деревенских судей, в большинстве случаев наказывали и поощряли по своему усмотрению, а крестьяне поступали так, как им самим представлялось удобным в соответствии с их несколько расплывчатыми представлениями о совести, и только проигравшему иногда приходила в голову мысль заглянуть в старые запыленные сборники законодательных актов.

Трудно объективно оценивать прежнюю жизнь; в настоящем она либо высокомерно порицается, либо неуместно восхваляется, поскольку те, кто помнит ее, ослеплены многими дорогими сердцу воспоминаниями, а родившиеся позже – не понимают. Однако находится немало и таких, кто рассуждает о слабости форм, твердых принципах, частых правонарушениях и редких проявлениях недобросовестности. Поскольку тот, кто действует в соответствии со своими убеждениями, будь они сколь угодно плохими, никогда не может исчезнуть без следа, и наоборот – ничто не воздействует на душу более разрушительно, чем использование внешнего закона против внутреннего ощущения правды.

Своеобычность людей, более беспокойных и предприимчивых, чем все их соседи, проявлялась в этом маленьком мирке, о котором мы говорим, гораздо более ярко, чем где-либо еще при тех же обстоятельствах. Вырубка леса и браконьерство были в порядке вещей, и при частых драках каждый должен был утешаться тем, что разбитая голова уцелела. Впрочем, поскольку обширные и продуктивные леса составляли главное богатство земли, они жестко охранялись, но не вполне законным путем – как постоянно обновляемые попытки преодолеть насилие и хитрость тем же оружием.

Во всем княжестве община деревни Б. считалась самой высокомерной, изворотливой и дерзкой. Вероятно, ее расположение среди дремучего и величественного леса формировало характеры прирожденных упрямцев с раннего возраста; близость реки, впадающей в море и несущей закрытые баржи, достаточно большие, чтобы легко и безопасно вывозить корабельный лес за пределы края, весьма способствовала тому, чтобы поощрять свойственную вырубщикам дерзость, а то обстоятельство, что вся округа кишела лесничими, делало их предприятие еще более захватывающим, поскольку в происходивших обычно стычках преимущество в основном оставалось на стороне крестьян. Тридцать-сорок телег одновременно выезжали в прекрасные лунные ночи с примерно вдвое большим числом участников всех возрастов, от подростка до семидесятилетнего старосты, который, как опытный вожак, возглавлял процессию с тем же гордым видом, с каким он занимал свое место в местном органе самоуправления. Оставшиеся беспечно прислушивались к постепенно затихавшему скрипу и стуку колес в ущелье и опять спокойно засыпали. Вероятно, случайный выстрел, слабый крик, порой заставляли вскочить какую-нибудь молодую женщину или невесту; никто другой не обращал на это внимания. С первыми лучами солнца телеги так же безмолвно возвращались, лица горели, словно медные, кое-кто с перевязанной головой, на что в дальнейшем никак не реагировали, и через несколько часов вся округа знала о несчастном случае с одним или несколькими лесничими, которых выносили из леса избитыми, ослепленными нюхательным табаком и не способными исполнять свои обязанности некоторое время.

В такой среде родился Фридрих Мергель, в доме, который горделивым устройством дымохода и скромных маленьких оконных стекол свидетельствовал о притязаниях строителя, а также об упадке и бедственном состоянии нынешнего владельца. Прежняя ограда вокруг двора и сада уступила место запущенному забору, крыша прохудилась, чужой скот пасся на выгоне, чужое жито росло на пашне рядом, а сад, за исключением нескольких разросшихся розовых кустов из лучших времен, изобиловал только бурьяном. Правда, к этому привели разного рода несчастья; сыграли свою роль и неурядицы слабой экономики. Отец Фридриха, старый Герман Мергель, во времена его холостяцкой жизни был так называемым приличным пьяницей, то есть валялся в канаве только по воскресеньям и праздникам, а в остальные дни недели был таким же добродетельным, как остальные. Поэтому для него не было никаких препятствий для сватовства к довольно миловидной обеспеченной девушке. На свадьбе было весело. Мергель был не так уж сильно пьян, и довольные родители невесты вечером ушли домой; однако на следующее воскресенье кричащую и окровавленную молодую женщину увидели бегущей к ним через деревню и бросившей все свои добротные платья и новую домашнюю утварь. Разумеется, это был большой скандал и крупная неприятность для Мергеля, от которой надо было каким-то образом избавиться. Так что к середине дня в его доме все было перебито, а его самого видели лежащим до глубокой ночи на пороге, подносящим ко рту горлышко от разбитой бутылки с намерением изрезать себя, чтобы умереть жалкой смертью. Молодая женщина осталась у родителей, где вскоре зачахла и умерла. Мучился ли Мергель от раскаяния или стыда? Достаточно того, что ему, похоже, утешение требовалось постоянно, и скоро его начали относить к совершенно опустившимся субъектам.

Хозяйство пришло в упадок, сторонние служанки ругались и наносили ущерб; так проходили год за годом. Мергель оставался никому не нужным и вконец разорившимся вдовцом, пока вдруг опять не выступил в качестве жениха. Если дело само по себе стало неожиданностью, то личность невесты добавила еще больше удивления. Маргрет Землер была доброй и порядочной, и в сорок лет, а в дни своей юности она слыла деревенской красавицей, добилась уважения за большой ум и хозяйственность, и при этом небедная, так что никто не мог взять в толк, что ее заставило пойти на такой шаг. Полагаем, что причина кроется именно в ее уверенности в собственном совершенстве. Вечером перед свадьбой она будто бы сказала: «Женщина, с которой муж обращается плохо, глупа или ни на что не годится: если у меня не идут дела, то так и нужно говорить, что по моей вине». К сожалению, в итоге оказалось, что она переоценила свои силы. Поначалу муж ее уважал, он не заходил домой или уползал в амбар, когда перебирал; но ярмо было слишком тяжелым, чтобы долго его носить, и вскоре довольно часто можно было видеть, как он, шатаясь, пересекает дорогу и заходит в дом, слышать, как внутри поднимает дикий шум, в то время как Маргрет поспешно закрывает двери и окна. В один из таких дней (больше никаких воскресений) вечером видели, как она выбежала из дома без чепца и шейного платка, с распущенными волосами, повалилась рядом с овощной грядкой, разрывая землю руками, затем, пугливо озираясь, быстро нарвала пучок травы и медленно пошла опять к дому, но зашла не внутрь, а в сарай. Поговаривали, что в тот день Мергель впервые поднял на нее руку, хотя она никогда в этом не признавалась.

Второй год этого несчастливого брака не то чтобы порадовал сыном, так сказать нельзя, потому что Маргрет, говорят, очень сильно плакала, когда ей подали дитя. Тем не менее, Фридрих, хотя и выношенный под сердцем, полным горя, был здоровым хорошеньким ребенком, крепнущим на свежем воздухе. Отец его очень любил, никогда не приходил домой без ломтя сдобной булки или чего-нибудь подобного для него, и даже говорили, что после рождения мальчика стал вести себя приличнее; по крайней мере, шума в доме стало меньше.

Фридриху шел девятый год. Это случилось на праздник Богоявления в суровую неспокойную зимнюю ночь. Герман был на чьей-то свадьбе, куда отправился заблаговременно, поскольку до дома невесты было три четверти мили. Хотя он и обещал вернуться вечером, фрау Мергель меньше всего на это рассчитывала, потому что после захода солнца началась снежная буря. Около десяти часов она помешала золу в очаге и приготовилась ко сну. Фридрих стоял рядом с ней уже наполовину раздетый и прислушивался к завыванию ветра и хлопанью чердачного окна.

– Мама, папа сегодня не придет? – спросил он.

– Нет, деточка, завтра.

– Но почему нет, мама? Он же обещал.

– О боже, если бы он исполнял все, что обещает! Марш, давай заканчивай!

Едва они улеглись, как начался ураган, словно собрался унести с собой дом. Кровать затряслась, а в печной трубе словно шуровал кобольд.

– Мама, снаружи стучат!

– Тише, Фрицхен, это ветер оторвал доску наверху и треплет ее.

– Нет, мама, у двери!

– Она не закрыта, щеколда сломалась. Господи, спи уже! Дай мне хоть немного отдохнуть!

– А если папа сейчас придет?

Мать резко повернулась в постели:

– Дьявол держит его крепко!

– Где дьявол, мама?

– Подожди, неугомонный! Он стоит перед дверью и заберет тебя, если не успокоишься!

Фридрих затих; еще немного послушал, а потом заснул. Через несколько часов проснулся. Ветер переменился и теперь шипел, как змея, через щели в окне у его уха. Плечо у него онемело; он глубже забрался под одеяло и от страха лежал не шевелясь. Через некоторое время заметил, что мать тоже не спит. Услышал, как она плачет, иногда повторяя: «Богородице, Дево, радуйся!» и «…моли за нас, грешных!» Бусинки четок скользнули по его лицу. Он непроизвольно вздохнул.

– Фридрих, ты проснулся?

– Да, мама.

– Деточка, помолись немного… Ты уже знаешь половину «Отче наш»… Господи, убереги нас от бедствий наводнения и пожара.

Фридрих подумал о дьяволе, как он вообще может выглядеть. Всевозможные шумы и грохот в доме показались ему странными. Он решил, что внутри и снаружи должно быть что-то живое.

– Послушай, мама, конечно, там люди, они стучат.

– Ах, нет, деточка, в доме нет ни одной старой доски, которая не стучала бы.

– Слушай! Ты не слышишь? Зовут! Послушай же!

Мать выпрямилась; буйство урагана на мгновение стихло. Отчетливо послышалось, как стучат в ставни и несколько голосов:

– Маргрет! Фрау Маргрет, эй! Открывай!

Маргрет резко крикнула:

– Вот опять они несут мне свинью!

Четки со стуком упали на деревенский стул, выхвачено платье. Она бросилась к толпе, и скоро Фридрих услышал, как она идет через сени твердыми шагами. Маргрет больше не вернулась; но на кухне много шептались чужими голосами. Незнакомый мужчина дважды заходил в комнату и как будто с тревогой что-то искал. Один раз внесли лампу; двое мужчин привели мать. Она была белой как мел, с закрытыми глазами. Фридрих подумал, что она мертва; он поднял страшный крик, после чего кто-то дал ему пощечину, которая заставила его успокоиться, и теперь постепенно начал понимать из речей окружающих, что дядя Франц Землер и Хюльсмайер нашли отца мертвым в лесу, и сейчас он лежит на кухне.

Как только Маргрет пришла в себя, она постаралась избавиться от посторонних. С ней остался брат, и Фридрих, которому под страхом сурового наказания было велено оставаться в постели, ночь напролет слушал потрескивание огня в кухне, хождение туда-сюда и чистку щетками. Говорили мало и тихо, но время от времени доносились вздохи, которые, сколь бы ни был он мал, пронизывали ребенка с головы до пят. Один раз он разобрал, как дядя сказал: «Маргрет, не мучай себя; мы закажем три панихиды от каждого, а на Пасху все вместе отправимся в паломничество в Верль к Базилике Пресвятой Девы Марии».

Когда через два дня тело унесли, Маргрет сидела у очага, закрыв лицо фартуком. Через несколько минут, когда все затихло, она сказала себе:

– Десять лет, десять крестов! Мы же несли их вместе, а теперь я одна!

Потом громче:

– Фрицхен, подойди сюда!

Фридрих робко подошел; мать наводила на него страх своими черными лентами, искаженным лицом.

– Фрицхен, – сказала она, – ты хочешь теперь тоже быть благочестивым, чтобы я радовалась за тебя, или хочешь озорничать и лгать или пьянствовать и воровать?

– Мама, Хюльсмайер ворует.

– Хюльсмайер? Боже упаси! Хочешь, чтобы я тебя поколотила? Кто говорит тебе такую дурную чепуху?

– Недавно он избил Аарона и забрал у него шесть грошей.

– Если он забрал деньги Аарона, то наверняка проклятый еврей обманул его до этого. Хюльсмайер – приличный местный житель, а евреи все шельмы.

– Но, мама, Брандис тоже говорит, что он ворует дрова и косулей.

– Детка, Брандис – лесник.

– Мама, лесники врут?

Маргрет некоторое время молчала, потом сказала:

– Слушай, Фриц, Господь позволяет лесу расти свободно, а дикие звери переходит из одной господской земли в другую; они никому не могут принадлежать. Но ты этого еще не понимаешь; иди теперь в сарай и принеси мне хворост.

Фридрих видел отца на соломе, где он, как говорили, выглядел синим и страшным. Но никогда не рассказывал и как будто не хотел даже думать об этом. Вообще воспоминания об отце были связаны у него с ужасом и нежностью, словно ничто не покоряет больше, чем любовь и забота существа, которое кажется озлобленным на всех, и у Фридриха с годами возрастало то же самое чувство из-за ощущения некоторого пренебрежения со стороны других. Его чрезвычайно задевало, пока он был ребенком, когда кто-нибудь скупился на похвалу умершего; горе, от которого не спасала деликатность соседей. Обычно в тех краях отказывают в погребении погибшим от несчастного случая. Старина Мергель стал призраком Бредерхольца; одного пьяного он вел, словно блуждающий огонек, потом схватил за волосы и потащил в яму с водой; мальчики-пастухи, когда ночами сидели вокруг своих костров, а совы кричали в низинах, иногда отчетливо слышали в промежутках между их криками каркающий голос: «Послушай-ка, милочка Лизекен», а некий дровосек из податного сословия, уснувший под раскидистым дубом увидел, проснувшись посреди ночи, его опухшее лицо среди ветвей. Фридрих вынужден был много чего выслушивать от мальчиков; потом он изменился, даже ударил однажды ножичком, за что был жестоко избит. С тех пор в одиночку гонял коров матери на другой конец долины, где его часто видели часами лежащим неподвижно в траве и выщипывающим тимьян из земли.

Ему было двенадцать лет, когда мать навестил ее младший брат, живший в деревне Бреде и ни разу не переступавший порога сестры с момента ее безрассудного замужества. Симон Землер был маленький, беспокойный, худощавый мужчина с рыбьими глазами навыкате и вообще с лицом, как у щуки; жутковатый малый, в котором важничающая скрытность часто сменялась таким же напускным чистосердечием, ему нравилось разыгрывать из себя образованного, но вместо этого он считался опасным, ищущим поводов к ссорам типом; его избегали тем больше, чем старше он становился, когда и без того ограниченные люди легко побеждают количеством претензий, теряя в полезности. Однако же бедная Маргрет, у которой больше никого не осталось, обрадовалась.

– Симон, ты здесь? – спросила она, задрожав так, что должна была ухватиться за стул. – Хочешь посмотреть, как дела у меня и моего чумазого мальчика?

Симон серьезно посмотрел на нее и протянул ей руку:

– Ты состарилась, Маргрет!

Маргрет вздохнула:

– Слишком часто на меня приходились горькие удары судьбы.

– Да, девонька, поздно выходить замуж – всегда раскаиваться! Теперь ты старая, а ребенок маленький. Каждой вещи – свое время. Но когда горит старый дом, никакое тушение не поможет.

У Маргрет от гнева кровь бросилась в лицо.

– Однако я слышал, что твой мальчик – хитрый засранец, – продолжал Симон. – Ну ладно, ладно, почти, и при этом богобоязненный. Хм, однажды некто украл корову, и тоже звался Блаженным… Но он тихий и задумчивый, не правда ли? Не бегает с другими мальчишками?

– Он сам по себе, – раздумчиво сказала Маргрет, – это нехорошо.

Симон захохотал:

– Твой мальчик стеснительный, потому что другие ему пару раз хорошенько накостыляли. За это парень еще заставит их заплатить. Хюльсмайер на днях был у меня, он сказал: «Мальчуган похож на козленка».

У какой матери не радуется сердце, когда она слышит похвалу в адрес ее ребенка? Бедному сердцу Маргрет такое редко выпадало, каждый называл ее мальчика коварным и замкнутым. У нее на глазах выступили слезы:

– Да, слава богу, остался цел и невредим.

– Как он выглядит? – продолжал Симон.

– У него много от тебя, Симон, много.

Симон рассмеялся:

– Ай, должно быть это редкостный парень, с каждым днем я становлюсь все красивее. В школе он, наверное, не сильно надрывается. Ты отправляешь его пасти коров? Тоже хорошо. Хотя это даже не полуправда, как говорит учитель. И где он пасет? На Тельгенгрунд? В Родерхольце? В Тевтобургском лесу? Ночами, рано утром?

– Ночи напролет; но что ты имеешь в виду?

Симон, казалось, пропустил это мимо ушей. Он вытянул шею по направлению к двери:

– Ай, вот идет бродяга! Папин сынок! Он размахивает руками прямо как твой почивший муж. А смотри-ка! У мальца и в самом деле мои светлые волосы!

На лице матери появилась улыбка затаенной гордости; у Фридриха ее светлые кудри и рыжеватые пробивающиеся усики Симона! Не ответив, она отломила ветку от ближайшей живой изгороди и пошла навстречу сыну якобы для того, чтобы подстегнуть отставшую корову, а на самом деле – быстро прошептать ему несколько устрашающих слов; потому что знала его строптивую натуру, а поведение Симона показалось ей сегодня еще более пугающим, чем когда-либо. Но сверх ожидания, все шло хорошо; Фридрих не проявлял ни ожесточения, ни дерзости, скорее, какую-то глуповатость и очень старался угодить дяде. Потому что через полчаса разговоров Симон предложил что-то вроде усыновления мальчика, он не хотел вовсе лишать его матери, но все-таки большую часть времени тот был бы в его распоряжении, за что потом получит наследство старого холостяка, которое без этого может упустить. Маргрет позволила себя убедить, насколько велика для нее выгода и незначительны потери при заключении сделки. Она лучше всех знала, насколько больная вдова нуждается в помощи двенадцатилетнего мальчика, которого уже привыкла считать вместо дочери. И все-таки промолчала и полностью со всем согласилась. Только просила брата быть с мальчиком строгим, но не жестоким.

– Он хороший, – сказала она, – но я одинокая женщина; мой ребенок не из тех, кого направляла отцовская рука.

Симон хитро кивнул головой:

– Только разреши мне сделать это, мы с ним уже поладили, и знаешь что? Отдай мне парня прямо сейчас, я должен забрать с мельницы два мешка; тот, что поменьше, как раз ему подойдет, и так он станет учиться помогать мне. Давай, Фрицхен, надевай свои деревянные башмаки!

И вскоре Маргрет смотрела им вслед, как они уходят, – Симон впереди, подставляя лицо ветру, в то время как фалды его длинной красной куртки трепыхались сзади, словно языки пламени. У него действительно был вид человека, наказанного огнем за украденный мешок. Фридрих, стройный и гибкий для своего возраста, с нежными, почти благородными чертами и длинными белокурыми кудрями, более ухоженными, чем можно было ожидать от его внешнего облика, к слову сказать, оборванца с обожженным на солнце лицом, выражающим безразличие и некую грубую меланхолию. Тем не менее нельзя было не заметить большого семейного сходства у обоих, и то, как Фридрих медленно следовал за своим вожаком, не отрывая взгляда от утащившего его благодаря одному только странному появлению, невольно напоминало ошеломленное разглядывание своего будущего в волшебном зеркале.

Бредерхольц, брантвайн, Хюльсмайер, «Синие рубахи»

Теперь они приближались к той части Тевтобургского леса, которая как Бредерхольц спускается по склону горы и заполняет очень темную низину. До сих было произнесено мало слов. Симон казался задумчивым, мальчишка рассеянным, и оба тяжело дышали под своими мешками. Вдруг Симон спросил:

– Ты любишь брантвайн?

Мальчик не ответил.

– Я спрашиваю, ты любишь брантвайн? Который тебе дает иногда мать?

– У нее самой его нет, – сказал Фридрих.

– Так-так, тем лучше! Ты знаешь лес вон там перед нами?

– Это Бредерхольц.

– И тебе известно, что в нем произошло?

Фридрих молчал. Тем временем они все ближе подходили к мрачному ущелью.

– Мать все так же много молится? – снова заговорил Симон.

– Да, каждый вечер два раза перебирает четки.

– Вот как? И ты молишься вместе с ней?

Мальчик смущенно засмеялся, бросив искоса хитрый взгляд:

– Мать перебирает четки один раз в сумерках перед ужином, когда я чаще всего еще не вернулся с коровами, а потом – в постели, тогда я обычно засыпаю.

– Так-так, парень!

Последние слова были сказаны под широкой кроной развесистого бука, образующей свод перед входом в ущелье. Скоро совсем стемнело; в небе стояла луна в первой четверти, но ее слабого мерцания хватало лишь на то, чтобы придать предметам, на которые оно падало иногда через просветы среди ветвей, какой-то чужеродный вид. Фридрих держался вплотную за дядей; он часто дышал, и если бы кто-нибудь смог различить его лицо, то увидел на нем выражение неимоверного, скорее даже мистического, чем трусливого, напряжения. Так они быстрым шагом шли вперед, Симон – твердой походкой закаленного путника, Фридрих – шатаясь и как во сне. Ему казалось, что все как будто шевелится, и деревья в отдельных лунных лучах то сливаются друг с другом, то раздвигаются. Корни и скользкие от скопившейся дождевой воды места, делали его поступь неуверенной; несколько раз он чуть не упал. Теперь невдалеке показался рассеивавший тьму свет, и скоро они вышли на довольно большую просеку. Луна светила ярко, показывая, что еще недавно здесь безжалостно орудовал топор. Повсюду торчали пни, некоторые высотой в несколько футов – так при спешке удобнее всего валить деревья; должно быть, запрещенная законом работа внезапно была прервана, потому что один бук лежал поперек тропы с целой кроной, а на его простертых ветвях трепетала от ночного ветра еще живая листва. Симон на мгновение остановился и внимательно взглянул на срубленное дерево. В середине просеки стоял старый дуб, больше раскидистый, чем высокий; бледный луч, падающий сквозь ветви на его ствол, обнаруживал дуплистость, что, скорее всего, и защитило дуб от всеобщего разрушения. Неожиданно Симон схватил мальчика за руку: