Все твои секреты

Я – ветер. Я – мысль. Я – смысл.

Я – воздух. Я – нерв. Я – боль.

Я – кровь. Я – рана. Я – вагон метро.

Я – бег. Я – падение. Я – снег.

Я – весь мир. Я – вся пустота.

Я – время. Я – вечность. Я – конец.

Я – человек.

Я – свет. Я – тьма.

Я – мир. Я – война.

Я себя принимаю.

Я себя не принял бы никогда.

Предисловие.

Что есть сон?

Сон – есть кошмар.

Сон – это царапины на руках по утру, это синяки на коленях. Это желание спрятаться от мира. Стать незаметным для всех людей. Это страх. Дрожь. Это проснуться в поту с восходом солнца, это стойкое ощущение, что опасные крики и бег по тёмным переулкам взаправду были. Оглушающий, словно исток родника, смех внутри.

Глава 1. Тот.

Читать людей очень просто, нужно лишь научиться смотреть. Сметать на своём пути весь шум, чтобы увидеть суть. Нервно дрожащие руки, неуверенный шаг, взгляд, дыхание. Хаотичные движения, слова. Чтобы понять, что человек боится. Сомневается. Тонет.

Резко взмывая ввысь к небу, ветер снова возвращался к земле. Он бежал вперёд, тормоша по пути кроны деревьев, не рассчитав поворот, ударялся о кирпичные стены зданий, царапался о железные заборы. Мчался прямо навстречу людям, срывая их головные уборы и открывая слипающиеся от сна глаза.

Казалось, он пробежал бесконечное число кварталов, и мог бы пробежать ещё столько же, если бы не открывшаяся прямо перед ним дверь потрёпанного бара, что тут же громко захлопнулась, заставляя его усмирить свой пыл и раствориться в этом никуда не бегущем воздухе.

Ветер призирал этот воздух. Презирал его желание оставаться на месте, перестать стремиться вдаль. Ведь раньше этот воздух был таким же ветром, как и он, но угадив в ловушку людских стен, решил остаться здесь, перестать искать выход. Или, может, наоборот – всегда мечтал быть спокойным, умиротворённым, плыть от одного угла к другому, иногда выходить через окно на улицу, и возвращаться. Мечтал перестать носиться с одного конца света к другому, избавиться от постоянного перепада температуры, людского нытья и скользящих сквозь него капель дождя. Разве плохо мечтать о своём? Разве плохо быть по-своему счастливым?

Но этот ветер не хотел останавливаться – просто не мог. Ведь его мечта – бежать вечно.

***

– Выглядишь устало, – произнёс незнакомый женский голос.

Не отрывая взгляда от стола, Влад неуверенно пожал плечами.

Всё это время, до её прихода, и сейчас тоже, он всматривался в расплывшуюся по поверхности столешницы грязь. Жирная клякса брала своё начала у края и медленно пробиралась к центру, лавируя замысловатыми узорами разного уровня и консистенции, казалось, перетягивала сама себя в разные стороны, так и не определившись, где хочет оказаться в итоге. Въедалась в дерево, становилась его продолжением, новым началом.

– Не помогает?

– Не помогает… – ответ на всё, чтобы неожиданная собеседница не имела в виду.

– Ты можешь мне рассказать.

– Что рассказать? – в голосе промелькнула усмешка от осознания, что сейчас он выглядит как никогда жалко и уязвимо.

– Свой секрет.

– У меня нет никаких секретов.

– Есть.

Неожиданно появившиеся на шее мурашки пробежали вниз по спине, задевая каждую косточку позвоночника. Холодная рубашка впитала в себя первые капли пота.

В баре было пусто. Лишь редкие отчаянные дремали на грязи своих столов, пустые стаканы совсем не прятали их, если они надеялись на обратное. Лишь обхватившие друг друга за плечи друзья-философы – их лица были полны грусти, как бывает у каждого, кто познал бессмысленность жизни и теперь не знал, как избавиться от этого знания.

В баре было тихо. Лишь отдалённая музыка на фоне, что не мешала, а лишь убаюкивала отвыкшее от спокойствия поколение. Лишь бесформенное бормотание проснувшихся – слова застревали у них между зубов, засыхали на губах, так и оставляя мысли говорящего в секрете от всех.

В баре было темно. Лишь горящие напротив зрачки, что проникали в глубину души, рыли себе дорогу на самое её дно. Лишь тёмно-русые, почти чёрные волосы. Острые, резкие черты лица. Лишь поражающие своим необычным оттенком глаза – блестящий на солнце уголь.

– У всех есть секреты. У меня тоже. Давай сыграем: ты расскажешь мне свою тайну и если она окажется равной моей, то я раскрою её, – девушка улыбнулась, но улыбка её была так пуста, словно не губы потянулись уголками вверх, а кто-то смял края бумаги. А глаза… их переполняла скука.

– Зачем тебе это?

– Лекарство от скуки.

– И как много чужих тайн ты знаешь.

– Достаточно. Самое главное, что ни одна из них не была равна и половине моей, поэтому тебе стоит постараться, чтобы удивить меня.

– У тебя нет друзей?

– У того, кто слишком много знает, не может быть друзей. Люди не желают встречи с тем, кто видит их насквозь. Кому нравится чувствовать себя беспомощным, голым, слабым? Поэтому все мои «знакомые» при встрече опускают глаза и делают вид, что не знают меня. Они никак меня не называют. Не дают имени тому, кто может повлиять на их судьбу. Странно, а другому такому человеку они имя дали…

– Повлиять на судьбу..?

– Многие думаю, что миром правят деньги. Это правда, но лишь отчасти. Информация – стоит выше любой купюры и стоит дороже золота. Раздобудь самую тёмную тайну мира и тебе заплатят за её раскрытие или вознесут к великим за молчание. Самое главное не перестараться. Некоторые секреты созданы для того, чтобы всегда оставаться таковыми. И всё, что ты можешь получишь за их знание – смерть.

Теперь Влад всё понял. Понял, почему так плотно сомкнуты её губы, почему так напряжена челюсть – это тайна так сильно её гложет, выпирает наружу. Вертеться на языке, но оставшись внутри, начинает съедать внутренности. Заполняет все мысли, забирает все буквы, притупляет чувства. Вот то, что ей движет, что выплёскивается из неё наружу. Вот то, что привело её сегодня сюда и заставило сесть напротив.

Эта девушка – отражение его всеобъемлющей, острой, прорезающейся сквозь пространство и время боли. Она – неожиданно сошедшее с небес искупление, шанс на свободу от тяжелого бремени. Она – его новая тайна.

Он не может простить себя пятнадцать лет. Пятнадцать лет он просыпается в поту от кошмаров.

Идея рассказать всё разлилась в груди Влада тёплом. Тело молило его произнести хотя бы слово, оно хотело стать свободным, смелым, живым. Оно хотело перестать оглядываться, замирать, затаив дыхание, бежать. Оно желало спокойствия. Жизни…

– Я убил человека.

Сердце громко стучало в груди, а прекрасное, белоснежное лицо Влада стало искажаться, покрываясь тенями прошлого. Чёрные пряди спрятали веки, алые губы покрылись трещинами. Глаза снова упёрлись в стол, но теперь они смотрели сквозь грязь и сквозь спрятанный за нею стол, сквозь деревянный пол, бетон, землю и ядро самой планеты…

Влад уходил. Быстро пробегая вчерашний день, прошлую неделю, свой одинокий день рождения, сломанную руку, первую работу и переезд в незнакомый город. Он перепрыгивал через школьные будни, через тетрадки, книги и преследующую всё это время боль в груди, пока не оказался в детстве. Замедлившись, он перешагивал через полные света комнаты, через повторяющееся изо дня в день раннее летнее утро, когда солнце просыпается раньше тебя, когда распахнуто окно, воздух пахнет манной кашей, на деревьях поют птицы, под ногами песок, а в голове беззаботность детства. То утро, от которого, когда вспоминаешь, на душе становиться тихо и спокойно, а на глазах наворачиваются слёзы тоски – почему мы не ценили, как мы могли упустить?

Дойдя до синей, покрывшейся льдом комнаты, он произнёс начало той истории, что и по сей день не имела конца:

– Мне было шесть. Мама тяжело болела. Врачи говорили, что у неё нет ни единого шанса…

[Лето. Яркое солнце впервые не грело. Влад был ещё малышом и, как и любой ребёнок, мало что понимал. Знал, что мама сильно болеет и что скоро её не станет. Каждый день они с отцом ездили в больницу, каждый раз дарили ей цветы. Он каждый раз обнимал её своими маленькими ручками, а она каждый раз улыбалась. Он не знал, что такое смерть, но чувствовал, что жизнь его скоро всему научит. Каждое воскресенье – церковь, свеча, молитва. Они с отцом просили Бога вылечить её, просили подарить ей жизнь. И однажды случилось чудо – врачи разрешили ей вернуться домой. Но только по одной причине – попрощаться.]

– С самого утра всё пошло не так. Неожиданно позвонили, отец обрадовался, начал бегать, не зная, за что взяться, затем поехал в больницу, оставив меня дома одного. Было очень тихо, и тишина длилась так долго, что я не заметил, как уснул.

[Принесённый сквозняком неприятный запах из подъезда раскрыл детские глаза – кто-то пришёл. На кухне спиной к двери стоял мужчина в натянутой на всю голову чёрной шапке. Он что-то искал, суетился и беззастенчиво шумел. Наверное, он думал, что это самый обычный день для этой семьи, что сегодня, как и всегда, дома никого нет.]

– На столе лежало оружие. Я не понимал, что происходит…и что может произойти дальше. Всё выглядело и ощущалось не по-настоящему…Чёрный пистолет, местами перемотанный скотчем, блестящий от летнего солнца, походил на игрушечный, словно я держал в руках не кусок металла, а пластмассы… и курок поддался так легко…

– Ты выстрелил в него?

– Я не хотел убивать… Я не знал, что последует за выстрелом…

[Это был обычный ребёнок, который любит истории про рыцарей и их подвиги, который хочет спасти весь мир, свою семью и стать настоящим героем.

В мультфильмах всё так просто – плохой, хороший. Победа, поражение. Справедливость. Любовь, признание. Маленький Влад не знал, что в настоящей жизни не всё так просто, и он не должен был узнать об том вот так…

Хрупкие детские пальцы обхватили созданное взрослыми зло, пытаясь защитить свой родной дом, прогнать чужака.]

– Мужчина обернулся. Замешкался, поднял руки. Поверх маски были чёрные очки – я не видел его глаз. Он ничего мне не сказал…

[Выстрел бы никто не услышал. Это был умный взрослый – он обо всём позаботился: оружие с глушителем, и время идеальное – граница между утром и днём, когда квартиры молчаливы и пусты. Он позаботился о том, чтобы оно было заряжено – это был глупый взрослый.]

– Да. Я выстрелил, а он продолжил молчать… Он не молил о помощи, не просил вызвать скорую, не кричал. Он знал, что умирает, и всё равно не проронил ни слова…

[Шум сирены, топот чужих ног, резкие голоса. Влад хотел спрятаться от этих бесконечных звуков, но никак не мог скрыться от настигшего его хауса. Днём его поджидали люди в форме, чересчур вежливые психологи, бесконечные вопросы, а ночью – кошмары. В каждом из них была кровь, были мёртвые люди и стойкая уверенность в том, что это его рук дело.

Маленький город шумел новостями, дышал сплетнями, питался крошками затерявшихся слухов. Они всё говорили, говорили, говорили, встречаясь на пути. Спрашивали, беспокоились, улыбались, снова спрашивали и снова улыбались. Успокаивали, гладили его по плечу, вызывая неприязнь, совали конфеты и снова спрашивали – дарили внимание, которым никто не хотел бы быть одарён. Никто не хотел сделать вид, что ничего не знает, никто не мог подарить ему тишину.]

– Суд признал мои действия самообороной, я – невиновен, но это не спасло меня от длинных языков скучающих людей …и от самого себя. Я долго не мог забыть тот день, перестать винить себя. И в тот момент, когда мне стало легче дышать …спустя десять лет, – Влад нервно улыбнулся, – я стал чувствовать себя обычным. Впервые за долгое время позволил себе… почувствовать счастье. Не бояться, что оно вмиг исчезнет, и я снова упаду в эту чёрную яму. У меня даже появились друзья и планы на лето! Но я упал, провалился в эту глубокую темноту, стоило мне только без опаски вздохнуть…

Влад замолчал. Его молодое, идеально вычерченное лицо покрылось пеленой боли, между бровей появилась наполненная тяжёлыми мыслями морщинка, глаза потемнели. Разве он заслужил такого? Разве он был настолько хуже других детей, что судьба решила дать ему это? Неужели он не заслужил ни капли света? Неужели он так ничтожен, так не нужен, так мешает этому миру?

– Этот вор…это был мой дядя… Я случайно услышал, когда родители собирались на кладбище… В тот день, когда я его убил, он… Он искал фамильные украшения, которые перешли по наследству маме… Решил, что после её смерти отец про них не вспомнит, поэтому пришёл забрать, не дожидаясь…

– Он похоронил её ещё тогда, когда она была жива, – завершила жестокую мысль девушка. – Поставил на ней крест, не дав ни шанса.

– Да.

[Влад бы не обратил внимания на этот разговор, будь это обычные голоса, а не шёпот. Шуршащие слова царапали слух, привлекая на себя всё внимание. Уже повзрослевший мальчик замедлился, прислушался – позже он пожалеет об этом. Обрывки фраз предстали перед ним долгой тайны, что так трепетно и тихо скрывали его родители.

Это всё сломало.

Он убил своего дядю. Своего лучшего друга. Свою родную кровь…

В бездну падали все воспоминания, черты характера, принципы, мораль, мироустройство. Под кожей – сплошная темнота. Тело отвергало слова, не могло принять правду. Лицо в чёрной маске и улыбка дяди контрастировали, рябили перед глазами. Голова разъезжалась в стороны. Что-то разбивалось, и осколки летели прямо в глаза, высвобождая слёзы. Мир теперь казался другим. Не таким, каким Влад знал его раньше. Жизнь – не однослойная картинка.]

Старая травма, которая, казалось, спустя много времени, начала заживать, снова загноила. Она до сих пор живёт на спине Влада, питается его силами, занимает мысли, и, кажется, он только сейчас осмелился взять в руки уголку, чтобы зашить её.

– Зачем он взял пистолет?..

– Ты сказал «родители»? – одновременно с ним произнесла девушка.

– В тот день, когда всё случилось, неожиданно пришли положительные результаты анализов – врачи были в замешательстве, поэтому домой так долго никто не возвращался. Сейчас мама абсолютно здорова.

– Ты веришь в Бога?

– Насколько это возможно в современных реалиях.

– О чём вы его просили тогда? Когда она болела.

– Подарить ей жизнь.

– И что получилось в итоге?

Влад снова замолчал, уставившись на пустое дно стакана.

– И Он сделал это, забрав взамен другую…

– Божественный баланс, что нельзя нарушить. Разве ты не рад? Ты спас свою маму, но до сих пор переживаешь из-за цены, что пришлось заплатить. Не выпусти ты пулю, она бы умерла, как и было запланировано.

– Мне не хочется верить в то, что это правда.

– И всё же, эту мысль озвучил ты, а не я – а значит, она уже жила в твоей голове. Значит, ты уже в неё верил.

Влад ничего не ответил на её слова, снова устремив свой взор к уродливым узорам. Всё вернулось в исходную точку.

Выдержав небольшую паузу, девушка тихо произнесла:

– Моё тело тяжело болеет. Я не сразу поняла это, но до сих пор помню, как проснулась в первый раз. Вокруг было темно и тихо…

[Маленькая девочка, которой было на вид чуть больше четырёх, поднялась с кровати, рассеяно протирая глаза. Лунный свет освещал обои нежно-розового оттенка, мягкий, словно сотканный из облаков, ковёр. Гигантский, непостижимой величины шкаф, низкие, манящие руки тумбочки. Открывая один ящик за другим, девочка находила игрушки, и каждый раз её глаза загорались от счастья всё ярче и ярче, заставляя Луну усомниться в своём превосходстве. Она играла долго и беззвучно, ведь вокруг было так тихо, и она не знала, что может быть по-другому.]

– Я просыпалась снова и снова. Каждый раз всё было как прежде, пока однажды я не заметила, что что-то изменилось.

[Душу щемила тоска, девочке казалось, что она что-то упустила. Тело ощущалось иначе, иначе выглядели знакомые предметы – шкаф больше не казался таким огромным и пугающим. Попытку встать сопроводило лёгкое головокружение, а находящееся рядом зеркало ответило на все вопросы – она стала старше. Теперь ей было не четыре, а семь. В ящиках больше не было игрушек – там лежали безликие тетрадки.]

Голос девушки просто был. Не равнодушный и не эмоциональный. Просто звучал. Как будто бы это он всё это время жил в голове Влада.

– И тогда я решила впервые выйти из комнаты.

[Холодно. Шаг за шагом. Чуждо и холодно. Люди – спят. На полках – рамки. Но она не помнит ни одной этой улыбки, ни одного объятья. Стрела бесконечного одиночества пронзила её сердце в этом доме. Закрывая себе рот руками, девочка убежала. Девочка споткнулась, девочка беззвучно заплакала, ведь вокруг было так тихо, и она не знала, что может быть по-другому.

Открытые ящики, десятки пролистанных книг, кажется, сотни тетрадей и везде одно и тоже, становившееся всё ненавистней, имя. Луиза, Луиза, Луиза…

Перебрав всё что было, руки девочки невольно сжались в кулак. Неизведанная ей ранее эмоция захлестнула всё тело, заставляя лицо покраснеть, а зубы сжаться, стирая эмаль. Это была ярость, и от её присутствия хотелось разрушить всё вокруг. Хотелось сорвать шторы с окон, разбросать книги, разорвать тетради, разбить зеркало и сжечь фотографии. Но она стояла на месте, чувствуя, как вскипает внутри, как чешутся руки, как хочется кричать.]

– Всё сразу сложилось. Странные сны были не снами. Я осознала себя. У меня появились мысли, память, эмоции. Я вспомнила прошлое.

Громко хлопнувший об оконную раму сквозняк породил на коже мурашки. Стена между незнакомцами таяла. Всё больше слов и эмоций они могли доверить друг другу.

– Я…я не понимаю…

– У девушки, в чьём доме я проснулась, раздвоение личности, и я – её болезнь, – незнакомка улыбнулась, поймав взгляд Влада. Она давала шанс, настаивала на том, чтобы он заглянул в её глаза ещё раз и попробовал рассмотреть сквозь тёмную радужку другого человека, что прямо сейчас спал там, внутри неё. – Я – вторая личность человека.

***

Девушка молчала, продолжая резать воздух своими острыми от напряжения скулами.

«Она сейчас не здесь сидит, а в той комнате с розовыми обоями и мягким ковром. Она всё ещё пытается найти свои игрушки, или способ больше не просыпаться, чтобы не ранить свою душу» – подумал Влад.

– Ты злишься? – теперь он предпринимал попытки вытянуть собеседницу из послеоткровенной тишины.

– Как ошибка может злиться на мир, случайно подарившей ей жизнь?

– Эта девушка – Луиза, знает о тебе? Знает, что с ней происходит?

– Её бы запичкали таблетками, чтобы убить меня. Я бы сейчас здесь не сидела.

– Да-да, – понимая глупость своего вопроса, закивал Влад, – но как? Как тебе удаётся прятаться так долго?

– Люди очень трусливые существа. Вы всего боитесь. Иногда боитесь всего разом. Я – не монстр, я не порождала в ней страх темноты и людей, я лишь усилила его. Она не заявляется на край город, я не появляюсь в центре. Гениальность всегда прячется в простоте.

– Как ты это сделала? Как смогла запугать?

– Спрашивая меня об этом, ты действительно веришь в то, что получишь ответ? Ты как будто слеп и ничего не видишь, – прошелестели губы прозрачной собеседницы.

– Ты ненавидишь эту Луизу? Ведь на её месте могла быть ты…

Из глаз брызнул сноп раскалённых искр. Женские ногти уже медленно впивались в слой разнородной грязи, отчего та начала трескаться и крошиться. Нет, не секрет всё это время тяготил её, а скопившийся ком эмоций – бесшумные слёзы той маленькой девочки. Стоит лишь поднести спичку – и она вспыхнет.

– Жить полноценную жизнь. Быть настоящим человеком…

– Заткнись!

– Расскажи всё, что чувствуешь и тебе станет легче. Обещаю.

Её прекрасные, полные ненависти глаза смотрели на него и кричали – «Я не могу! Я не могу говорить, не могу чувствовать, не могу быть! Я не имею права! Я – тень, я – ничтожное пятно, я – плешь, я – случайность! Я – молчание, я – гордая тишина. Разве у меня есть выбор? Разве моя жизнь может быть другой?!»

– Всегда есть выбор… – прочитав мысли незнакомки, сказал незнакомец.

Он хотел накрыть её руку своей, но она резко встала и, продолжив хранить злое молчание, направилась к выходу.

– Как тебя зовут? – догонял её плечи спешный вопрос.

– Эм, вы же заплатите за неё? – донёсся уставший и сонный голос со стороны бара.

– Да, сейчас… Принесите, пожалуйста, счёт.

Она ушла.

Глава 2. Кто жаждал.

Мысли, испачканные страхом, лезли мне в голову, и я, раскрывая объятья, внимала каждому их слову, проглатывала каждый упавший, полный грязи ком.

На улице спокойно и почти безлюдно – пик размеренного буднего дня, когда жители погружены в свои дела, и только проезжающие мимо автомобили придают городу динамики. Солнце слепило своими по больному прямыми лучами, обесцвечивая всё, что не сумело спрятаться в тени, выбеливая каждый кирпич этого города, каждую упавшую ресницу.

Вдоль дороги было пусто, но если присмотреться, раскрыть глаза пошире, в крайнем случае, помогая себе руками, то можно было кое-что заметить.

Это кое-что Влад увидел сразу, приметил ещё издалека. Сначала это была просто мысль. Безумная мысль. Смешная. Но с каждым шагом, с каждой прорисовывающейся деталью, делающей это кое-что более конкретным, более чётким, шутка всё более становилась похожей на правду, а над правдой никто не смеётся, только горестно плачет или смиренно молчит.

Серая ткань длинной юбки, аккуратные, но избитые от спотыканий туфельки. Навстречу ему робкой неуверенной поступью, цепляясь о дорогу подошвой, шла девушка. Сомнений не было – Луиза. Он бы не узнал, если бы не искал её в каждом проходящем мимо человеке. Но сам себе он в этом не признавался и счастье от желаемой встречи сам от себя скрывал. Руки дрожали, сердце торжествовало.

Луизу заметить было сложно, даже если старательно искать: асфальт под ней исчезал – он её проглатывал, не оставляя ресниц. Она меркла, она терялась на фоне всего что имело цвет. Её не было. И потому Тень могла позволить быть себе. Поэтому никто ничего не мог заметить, ведь замечать было нечего. Одну не видно под светом дня, другую – в тени ночи.

Тело Трейстер сжималось, руки теребили края кофты. В ней было очень много боли, но ещё больше – страха. Они сковывали её целями, тянули в разные стороны, позволяя только пальцам судорожно вздрагивать момент от момента. Они не давали солнцу отбелить её серость лица, не позволяли траве испачкать своей яркостью ткани. Если кому-то и удавалось разглядеть её, то в сердце тут же рождались печать и жалость, а из глаз ненароком начинали бежать слёзы.

Опустив голову, Влад затаил дыхание, когда она начала приближаться к нему – к хранителю её тайны, о которой она не подозревает. Плечи начало ломить от тяжести осевшего груза. Мысли взывали к совести, а руки тянулись к действию. Он – её единственное спасение, что она, возможно, всё это время искала на ощупь.

Мир стал ощущаться по-другому. Перед глазами снова таинственная незнакомка. И даже сейчас, сидя в его собственной голове, она смотрит на него строго, подозрительно щурит глаза, щупает пальцами стакан, грозясь уйти и отсюда. Он так и не узнал её имени, поэтому называл её просто – Она.

Он жутко разозлил Её. Посыпал соль на рану? Нет… Это была вовсе не соль и вовсе не рана. Это вырванный без анестезии грязными руками зуб. Это крапива на язык. Пройдёт, обязательно пройдёт. Но улыбнётся ли она ему ещё хоть раз, скажет ли ещё хоть слово? Милый Влад, зачем ты так?

Погруженная в собственные мысли, изредка перебиваемые всхлипами и каплями слёз, Луиза продолжала свой путь. Она не оборачивалась, не замечала вкрадчивых шагов позади себя и спешно переходящий через дорогу силуэт.

Влад твёрдо решил – чтобы у этой девушки не случилось, это теперь касается и его. Он всё добудет, он должен всё узнать. Какой глубины Её раны. В скольких местах надломлены Её кости. Как складываются Её мысли. Как это – жить в чужом теле? Как это – знать, что никогда не сможешь быть собой? Знать, что умрёшь несчастным, что умрёшь, по сути, и не ты, а то, что видели люди?

Следственный комитет – запрятанное среди дворов и высоких деревьев неприметное здание. Шершавые серые стены, запечатывающие душу решётки на окнах. Тяжёлая дверь, навсегда грязная тряпка у порога, возомнившая себя приветственным ковриком для ног.

Спрятавшись за листвой, Влад стал ожидать глухого хлопка, означающего то, что Луиза вошла внутрь, после чего немного дёргано поспешил туда же. Аккуратно приоткрыв дверь, он радостно выдохнул – впереди была ещё одна – беленькая и тоненькая! С чуждой для себя лёгкостью, он шагнул в эту крошечную прихожую, напоминающую тамбур, и затаил дыхание.