Трава, проросшая сквозь камень.

Анонимный Хронист

Трава, проросшая сквозь камень.

Роман

2026

Аннотация.

Он родился в нищей деревне, где даже карты не было. Его называли «слабым», дразнили и травили. Но в груди мальчика горела золотая искра — древняя магия, способная изменить мир. Кондо Дайку — сын каменщика, обладатель шести даров, наследник силы Владыки Демонов. Ему предстоит пройти путь от грязи до академии, от страха до любви, от надежды до последнего выбора. Но судьба — жестокая ткачиха. «Каждая долгая дорога начинается с шага, который ещё не знает своего имени»

Том 1

«Каждая долгая дорога начинается с шага, который ещё не знает своего имени.»

Глава 1. Великое небо над Хамильтоном.

Деревня Хамильтон спала в низине между двух пологих холмов, точно старый пёс, свернувшийся у ног хозяина. Шёл 1587 год от Великого Раскола, и мир магии жил по своим суровым законам. Хамильтон не значился на картах королевства — мелкая точка, выжженная бедностью. Дома здесь лепили из серого камня и глины, крыли дранкой, которая гнила каждую осень. Улицы — две кривые жилы грязи. В центре — колодец с вечно скрипучим журавлём и старая ива, под которой бабы лущили горох и судачили о налогах. Кузница, лавка травника, церквушка без колокола — вот и весь Хамильтон. По ночам здесь не зажигали фонарей — зачем? У крестьян не было свечей, а у магов — желания светить беднякам. Земля вокруг была каменистой, урожаи — жалкими. Единственное богатство деревни — упрямство родившихся здесь людей. В такой-то деревне, в самом покосившемся доме на южной околице, пятого дня месяца Дождей родился Кондо Дайку. Дом Кондо стоял особняком — точнее, клонился набок, как старая лошадь, которая вот-вот упадёт. Стена, выходящая к лесу, поросла мхом, а крыша напоминала щербатый рот — трёх рядов дранки не хватало, и дожди лили прямо в сени.

Отец, Кондо Хиро — высокий, жилистый мужчина с мозолистыми ладонями величиной с лопату. Лицо его избороздили глубокие морщины — не возраст, а работа и недоедание. Волосы чёрные, с ранней сединой у висков, всегда стянуты кожаным ремешком. Хиро был каменщиком — лучшим в Хамильтоне, но кому нужны лучшие каменщики, когда никто не строит? Он вставал затемно, чтобы подправить чужую печь за миску похлёбки, или уходил в лес валить сухостой. Хиро почти не смеялся — но когда сын делал первый неуклюжий шаг, улыбнулся так, что соседка тётя Марико потом три дня крестилась.

Мать, Кондо Рен — невысокая, мягкая женщина с вечно красными руками. Рен была из рода, когда-то знавшего магию, но дар перебила бедность — теперь она лишь чуть-чуть чувствовала погоду костями да могла замесить тесто так, чтобы хлеб не черствел неделю. Её главное сокровище — длинные тёмные волосы, которые она распускала только на ночь. Рен никогда не жаловалась. Даже когда в доме кончалась мука, она находила силы пошутить: «Худеем к лету, Дайку-тян».

А теперь главное — их сын, Кондо Дайку. В свои шесть лет Дайку был совсем не богатырём. Тоненький, как молодая веточка ивы. Руки — словно из двух спичек сложены, с прозрачными запястьями, где даже сквозь смуглую кожу видно голубые ниточки вен. Шея тонкая, ключицы торчат из-под ворота рубахи. Дрыщ — сказали бы злые языки. Но это не слабость, а просто он рос быстро, а есть было не всегда досыта. Зато глаза! Глаза у Дайку — большие, тёмно-карие, почти чёрные, но на солнце в них загораются крошечные золотые искры. И этими глазищами он смотрит на мир так, будто видит его впервые. Всё ему интересно: почему паук плетёт сеть именно так, а не иначе; куда уползает муравей с хлебной крошкой; отчего туча сегодня серая, а вчера была белая. Любопытство в Дайку живёт отдельным существом. Оно шевелится в кончиках пальцев, когда он трогает мох на камнях. Оно поднимает голову вверх, когда он рассматривает облака. Оно заставляет его задавать вопросы, от которых мама улыбается, а папа чешет затылок: «А трава зелёная, потому что её так Бог покрасил? А почему у кошки глаза светятся, а у меня нет? А если копнуть глубже колодца, что там?» Характер у Дайку — мягче пуха одуванчика. Он никогда не дерётся. Не потому, что трусит, а потому, что не понимает — зачем делать больно другому? Когда соседский мальчишка Таро толкает его в грязь, Дайку не плачет и не лезет в драку. Он просто встаёт, отряхивается и говорит тихо: «Ты, наверное, устал сегодня. Или голодный. Держи, у меня есть кусок лепёшки». От такого даже задира Таро теряется. Дайку осторожный. Никогда не лезет первым в тёмный сарай — сначала заглянет в щёлку, послушает, спросит у мамы: «Там кто-нибудь живёт, кроме пауков?» Не бегает наперегонки с мальчишками — боится упасть и разбить коленку, но не столько потому, что больно, а потому, что мама тогда будет перевязывать и вздыхать. А мамины вздохи он ненавидит больше всего на свете. И при этом — огромное сердце. Такое, что в груди тесно. Дайку помогает всем, до кого могут дотянуться его тонкие руки. Тёте Марико — носить воду, когда у той радикулит (вёдра для него тяжёлые, он переваливается с ноги на ногу, но доносит). Старому травнику Ёсиде — перебирать сухие коренья (на самом деле просто сидеть рядом и слушать его ворчание, потому что старику одиноко). Бездомной собаке, что живёт под мостом, — носит корки хлеба и гладит её холодный нос с такой нежностью, будто это самое дорогое существо на земле. Дома Дайку — первый помощник. Подметает пол веником из прутьев — мелко-мелко, каждую соринку. Помогает маме полоскать пелёнки для новорождённой сестры Мико (ей всего полгода, она пахнет молоком и иногда улыбается беззубым ртом). Когда отец возвращается с пустыми руками, Дайку молча садится рядом и кладёт голову отцу на плечо. Ничего не говорит. Просто сидит. Этого достаточно. Иногда мама смотрит на него и думает: «Откуда в таком маленьком теле столько любви?» А вслух говорит: «Дайку-тян, ты мой свет». Он смущается, краснеет до ушей и отворачивается. Теребит край рубахи. Улыбается — той самой улыбкой, от которой на щеках появляются ямочки. Неловкий, худой, вечно с взлохмаченными чёрными волосами, в рубахе, которая ему велика на три размера (перешили из отцовской). Именно такого сына — мягкого, как весенний ветер, любопытного, как котёнок, и такого милого, что соседки ахают — судьба готовила к чему-то великому. Что-то дремало в глубине его худенького тела, в золотых искрах его глаз, в той лёгкой теплоте, которую он сам не замечал. Но пока никто об этом не знал. Даже он сам. Дайку рос. Помогал матери по дому. Слушал, как отец ворчит на непогоду. Носил воду тёте Марико. Играл с сестрёнкой Мико, которая уже научилась хватать его за нос. Жил обычной жизнью необычного мальчика в бедной деревне Хамильтон. А сила ждала. Терпеливо. Бесшумно. В темноте.

Глава 2. Как Дайку ходил за солью и что из этого вышло.

Утро выдалось серым, но сухим — для Хамильтона это уже подарок небес. Мать послала Дайку к тёте Марико за солью: «Возьми миску, доченька одолжит немного, к вечеру вернём». Дайку кивнул, взял глиняную плошку (края выщерблены, но мама затерла их тряпкой, чтобы не порезаться) и вышел за порог. Рубаха снова сползала с плеча — он то и дело подтягивал её, отчего походка становилась ещё более неуклюжей. Дорога до дома Марико — вся деревня поперёк, минут десять неторопливым шагом. Но для Дайку эти десять минут всегда были приключением. Он останавливался посмотреть, как капли росы держатся на лопухе. Задирал голову, чтобы разглядеть воробьиную стаю. Приседал на корточки перед трещиной в заборе, где жила толстая гусеница.

— Ты сегодня шевелишься, — прошептал Дайку гусенице. — Наверное, хочешь кушать?

Гусеница не ответила, но Дайку всё равно улыбнулся ей и пошёл дальше.

На перекрёстке у колодца его и встретили.

— О, глядите! — раздался знакомый голос. — Дрыщ идёт!

Таро. Ему было восемь, и он был самым шумным мальчишкой в Хамильтоне. Коренастый, с вечно разбитыми коленками и торчащими, как у ёжика, волосами. За ним стояли двое — Кэнта и Рёта, его вечные тени.

Дайку остановился. Не испугался, нет — скорее внутренне приготовился. Он уже знал, что сейчас будет. Он засунул плошку за пазуху, чтобы не разбили.

— Слышь, Дайку, — Таро подошёл вплотную. Он был на голову выше. — А правда, что ты девчонка? Вон рубаха с плеча падает. Девки так ходят.

— Это у меня большая, — тихо ответил Дайку. Не оправдываясь, просто объясняя. — Из папиной перешили.

— А почему тогда не попросишь новую? — хохотнул Кэнта. — А, точно! У вас же денег нет. Вы нищие.

Дайку посмотрел на Кэнту. Не зло. Скорее с любопытством, как на ту гусеницу.

— А ты знаешь, — спросил Дайку спокойно, — что у нищих иногда бывает самое вкусное варенье? Потому что мы сами его варим. Из ягод, которые в лесу растут. А ты своё ешь?

Кэнта открыл рот и закрыл.

Таро рассердился, что подручный оплошал. Он толкнул Дайку в плечо — не сильно, но достаточно, чтобы тот сделал шаг назад и чуть не упал в грязь.

— Не умничай! — рявкнул Таро. — Ты вообще боишься всего! Даже в тёмный сарай зайти не можешь. Трус!

Дайку восстановил равновесие. На штанине проступило мокрое пятно, но он не стал отряхиваться — только переставил плошку удобнее за пазухой.

— Боюсь, — согласился он. Потом подумал секунду и добавил: — Но это не стыдно. Я однажды папу спросил, боится ли он грозы. Он сказал, что боится. Но всё равно идёт в лес. Значит, можно бояться и делать.

Таро замер. Он не ожидал такого ответа. Мальчишки за его спиной переглянулись.

— Ты... ты вообще странный! — выпалил Таро и уже хотел толкнуть снова, но Дайку вдруг протянул руку.

— Ты сегодня не завтракал? — спросил он. — У тебя лицо бледное. Хочешь, я принесу тебе лепёшку? Мама пекла вчера. Она вкусная, правда.

Рука Дайку была тонкой и чистой, хотя он шёл по грязной дороге. Таро посмотрел на неё. Потом на лицо Дайку — на эти огромные глаза, в которых не было ни капли зла. Только искренняя забота.

— ...С дураком не интересно, — буркнул Таро и развернулся. — Пошли, парни. Он ненормальный.

Кэнта и Рёта потянулись за ним. Но уже на полпути Кэнта оглянулся и крикнул:

— Эй, Дайку! А лепёшка... с чем?

— С черникой! — ответил Дайку и улыбнулся так, что ямочки на щеках стали глубже.

— ...приноси, — буркнул Кэнта и убежал догонять Таро.

Дайку выдохнул. Поправил рубаху. Пощупал плошку — цела. И пошёл дальше, к тёте Марико. По пути он успел заметить, как кошка перебежала дорогу (слева направо — к удаче, так бабушка Ёсида говорила), как ветер шевелит сухую былинку на крыше и как облако похоже на спящую овечку. Он не обижался на Таро. Ни капли. «Может, у него просто живот болит, — подумал Дайку. — Или мама поругала. Надо будет правда лепёшку принести».

Вечером того же дня

— Дайку-тян, — спросила мама, когда он вернулся с солью (и по дороге ещё задержался — помог старому Ёсиде втащить мешок с травами на крыльцо). — Почему у тебя штанина мокрая?

— Упал, — честно ответил Дайку. — Ничего страшного.

— Кто тебя толкнул? — спросил отец из-за стола. Голос у него был ровный, но Дайку уловил напряжение.

— Никто, — сказал Дайку. — Я сам споткнулся. Там коряга торчит.

Хиро посмотрел на сына. Сын посмотрел на отца своими честными золотистыми глазами. Хиро вздохнул. Усы у него дрогнули.

— Если что — ты скажи, — только и сказал он.

— Хорошо, папа, — кивнул Дайку.

Он не сказал. Не потому, что боялся. А потому, что не видел смысла делать из мухи слона. Таро просто глупый. И голодный. А голодных нельзя наказывать — их надо кормить. Дайку взял с полки кусок чёрствой лепёшки, завернул в тряпицу и тихонько вышел во двор. А потом — к плетню, за которым жил Таро.

— Эй, — позвал он шёпотом.

Никто не ответил. Тогда Дайку положил свёрток на камень у забора и ушёл. Утром лепёшки не было. Таро при встрече посмотрел на Дайку странно — и ничего не сказал. Даже не толкнул. Это уже было маленькой победой.

Глава 3. Как Дайку помогал Ёсиде и узнал секрет сухой мяты.

Старый Ёсида жил на отшибе, ближе к лесу, чем к деревне. Его дом — совсем крошечный, с одной комнатой и сенями — приткнулся к старому дубу, будто гриб-трутовик. Зато огород у Ёсиды был славный: грядки с мятой, шалфеем, ромашкой, какой-то колючей травой, которую даже задиры боялись трогать. Ёсиде было под семьдесят, а может, и все восемьдесят — никто точно не знал. Лицо его напоминало печёное яблоко: всё в морщинах, но с весёлыми, ещё живыми глазами. Борода — седая, свалявшаяся, как войлок. Ходил он с палкой, но не потому, что ноги не держали, а потому, что спина гнулась — годы работы над травами сделали своё дело. Травником Ёсида был единственным во всей округе. Люди из соседних деревень иногда привозили больных к нему. А в Хамильтоне его и боялись, и уважали. Боялись — потому что он мог и отравить, если захочет (ходили слухи, что он знает такие коренья, от которых человек уснёт и не проснётся). Уважали — потому что он никому не отказывал. Лечил лихорадку, боль в животе, чирьи, даже лошадей. Ёсида не любил шумных и болтливых. Поэтому среди детей деревни он терпел только Дайку. Тот не задавал лишних вопросов, не орал, не бегал по грядкам. Мог подолгу сидеть на крыльце, просто смотреть, как Ёсида сушит травы, и изредка подавать то, что старик просит.

Именно так и началась их дружба.

— Эй, Дайку, — позвал Ёсида в одно хмурое утро. — Иди-ка сюда. Руки нужны.

Дайку как раз нёс молоко от соседней козы (мама сказала занести бабушке Хару, но бабушка уже спала, и Дайку оставил крынку на лавке). Он услышал голос Ёсиды, поставил пустую уже посуду на забор и подошёл.

— Здравствуйте, дедушка Ёсида, — сказал Дайку тихо и поклонился.

Ёсида крякнул. Он не любил «здравствуйте» — слишком много звуков.

— Помоги перебрать вот это, — буркнул он и ткнул в сторону кучи сухих стеблей, разложенных на рогоже. — Зверобой от листьев отдели. Только аккуратно, не перемешай. Листья — в левую миску, стебли — в правую. Понял?

Дайку кивнул и присел на корточки. Его тонкие пальцы взялись за дело. Сначала он повертел один стебель, понюхал. Пахло горьковато и свежо — как лес после дождя.

— А зачем отдельно? — спросил он осторожно.

Ёсида глянул на него из-под лохматых бровей. Обычно он на вопросы детей рычал: «Помалкивай и делай». Но Дайку… в Дайку было что-то, от чего Ёсида смягчался. Может, глаза эти золотистые, слишком умные для ребёнка.

— Листья — для отвара от жара, — проворчал Ёсида, садясь рядом на чурбак. — Стебли — для мази. Если порежешься. Понял?

— Понял, — сказал Дайку и улыбнулся. Ямочки на щеках стали глубже. — Вы очень умный, дедушка.

— Не умный, — буркнул Ёсида. — Старый. Это разные вещи.

Дайку перебирал дальше. Молчал минуту, потом спросил снова:

— А эта трава с колючками — она кого лечит?

— Та — чертополох. От испуга. Если человек боится сильно — кладут под подушку.

— А если я боюсь темноты? — спросил Дайку и тут же покраснел до ушей, будто проговорился о чём-то постыдном.

Ёсида посмотрел на него. Не насмешливо, а внимательно — как врач смотрит на больного.

— Темноты не бойся, — сказал он и голос его впервые стал мягче. — В темноте нет ничего, чего нет при свете. Просто не видно.

Дайку задумался. Пожевал губу.

— А вдруг там кто-то есть, кого при свете не видно?

— Тогда тем более бояться нечего, — хмыкнул Ёсида. — Если его при свете не видно — значит, он не настоящий. Настоящее всегда видно. Даже в темноте.

Они помолчали. Дайку перебрал уже половину кучи. Действовал он медленно, но аккуратно — ни один листик не попал не туда.

— Дедушка Ёсида, — снова заговорил Дайку. — А вы почему один живёте?

Старик замолчал. Долго. Достал кисет, свернул самокрутку, прикурил от уголька (всегда носил с собой кусочек трута). Дым пополз вверх, смешиваясь с туманом.

— Жена умерла, — сказал наконец Ёсида. — Дочка замуж ушла, в дальнюю деревню. Редко пишет. Сын погиб на охоте лет десять назад.

Дайку перестал перебирать. Поднял глаза.

— Мне жалко, — сказал он тихо. Простые слова, без всякой выдумки.

Ёсида хмыкнул и потрепал Дайку по макушке. Рука у него была сухая и тёплая, пахло мятой и дымом.

— Иди ты, — сказал старик незло. — Добрый слишком. Мир тебя съест.

— Не съест, — серьёзно ответил Дайку. — Я маленький и худой. Меня много не надо.

Ёсида вдруг засмеялся — впервые за долгое время. Кашлянул, замахал рукой.

— Ладно, закончил. Ступай домой. Мать забеспокоится.

Дайку встал, отряхнул колени. Посмотрел на свою работу — все стебли и листья лежали ровными кучками.

— А можно я завтра приду? — спросил он. — Помогу ещё. Только если вам не мешаю.

Ёсида сделал вид, что разглядывает самокрутку.

— Мешаешь, — проворчал он. — Страшно мешаешь. Так что приходи после обеда. Ромашку надо будет перебрать, лишние руки нужны, а то одному тяжело.

Дайку снова улыбнулся так, что ямочки стали глубже, поклонился и побежал домой. Ёсида смотрел ему вслед. Тоненький, как тростинка, рубаха болтается, волосы чёрные пушатся. Бежит, спотыкается о кочку, не падает — смеётся. «Сила в нём есть, — подумал старик. — Не магическая, нет. Другая. Редкая».

Он докурил, погасил окурок в грязи и побрёл в дом перебирать коренья. Один — так один. Но завтра снова будет этот пацан с глазами, полными звёзд. И в доме станет чуть теплее.

Вечером того же дня

— Мама, — спросил Дайку, лёжа на своём тюфяке и глядя в потолок. — А дедушка Ёсида один. Может, ему лепёшку отнести?

— Отнесём, — улыбнулась мама Рен. — Обязательно.

— Он говорит, я добрый слишком. Это плохо?

Мама подошла, поправила одеяло. Поцеловала его в лоб.

— Это не плохо, Дайку-тян. Это — самое лучшее, что в тебе есть. Никогда не меняйся.

Дайку закрыл глаза и улыбнулся в темноту. И уже засыпая, подумал: «Завтра у Ёсиде ромашка. Хорошо. Ромашка пахнет летом».

С того момента прошло три года. Дайку девять. Он уже не тот хрупкий «дрыщ», хотя худоба осталась. Но появилась жилистость, ловкость и новая уверенность. И главное — он помогает отцу и учится тому, что нужно мужчине в деревне. Три года пролетели для Хамильтона незаметно — как сухие листья по ветру. Дайку вытянулся. Из тонкого, похожего на былинку мальчика превратился в… ну, скажем так, в более высокую былинку. Он всё ещё был худым — локти острые, коленки узловатые, рёбра проступают, если глубоко вдохнуть. Но в этой худобе появилась жёсткая жилка. Мышцы — не бугры, как у взрослых каменщиков, а такие плотные верёвочки под кожей. Когда он напрягал руку, становилось видно, как перекатываются тонкие, но крепкие сухожилия. Всё началось с того, что однажды отец сказал:

— Сынок, ты слишком лёгкий. Ветер унесёт.

Было это вскоре после седьмого дня рождения. Дайку тогда попытался помочь отцу втащить мешок с мукой в дом — и чуть сам не влетел в мешок, а мешок в него. Хиро поймал сына за шиворот и поставил на ноги.

— Слабее котёнка, — проворчал он, но без злобы. — Ладно. Будем тебя укреплять.

И начались ежедневные упражнения. Совсем простые поначалу: приседания (держась за отцовскую руку, пока не начал держать равновесие), отжимания от земли (на коленях, потому что на носках Дайку падал носом в траву), бег вокруг огорода (пять кругов утром, пять вечером). Дайку не жаловался. Ему даже нравилось. Во-первых, потому что это было время с папой — редкое, когда Хиро не уходил на рассвете. А во-вторых, потому что он заметил: после упражнений есть хочется зверски. А есть — это было отдельное счастье.

— Мама, можно добавки? — стал спрашивать он всё чаще.

Рен только улыбалась и подкладывала ещё каши или похлёбки. Кормить сына — её тайная радость. И хотя в доме по-прежнему не было богатства, еды стало чуть больше: Дайку помогал отцу ловить рыбу и ставить силки, так что мясо и рыба на столе появлялись чаще.

Познание первых занятий «Рыбалка» и «Охота».

Первая рыбалка запомнилась Дайку навсегда. Отец взял его на заре, когда туман ещё стелился над речкой Вьюн — узкой, холодной, но рыбой богатой.

— Смотри, — сказал Хиро, показывая, как насаживать червя. — Нежно. Не проколи себя.

Дайку смотрел, затаив дыхание. Пальцы у него дрожали — не от страха, от волнения. Червяк был скользкий и тёплый, Дайку на секунду пожалел его. Но отец сказал: «Рыбе тоже есть надо. Червяк — это не жестокость, это жизнь». Дайку кивнул и сделал, как учили.

Клёв начался через полчаса. Первую рыбу — небольшого окунька — вытащил сам Дайку. Леска натянулась, поплавок нырнул, и Дайку так испугался, что чуть не выронил удилище.

— Тяни! — скомандовал отец. — Плавно, не дёргай.

Дайку потянул. Окунь блеснул чешуёй в воздухе и шлёпнулся в траву. Маленький, с ладошку. Но для Дайку он был величиной с дракона.

— Я поймал! — выдохнул Дайку. Глаза его горели золотыми искрами. — Папа, я сам!

— Сам, — кивнул Хиро, и в уголках его строгих губ пряталась улыбка. — Теперь сними с крючка. Осторожно.

Дайку снял. Подержал рыбу в ладонях — холодную, живую, трепыхающуюся. Потом отпустил? Нет. Это была еда. Дайку вздохнул, положил окуня в плетёную корзинку.

— Прости, — шепнул он рыбе. — Но ты вкусная. Мама зажарит.

После рыбалки они с отцом сидели на берегу, жевали хлеб с солью и смотрели, как туман тает. Дайку прислонился к отцовскому плечу и подумал: «Я счастливый».

Восьми лет Дайку впервые попросился на охоту. Хиро сначала отказал — сыну рано, опасно. Но Дайку смотрел своими честными глазами и говорил тихо, но твёрдо:

— Папа, я могу быть полезным. Я тихий. Я не спугну дичь. Я буду слушаться.

Упрямство у Дайку было особенное — не крикливое, а какое-то… водяное. Как река: мягкая, но если на пути камень — огибает, и течёт дальше. Хиро сдался.

— Ладно. Сначала научишься стрелять из лука.

Лук Хиро смастерил сам — из молодого вяза, тетиву из высушенных жил. Для Дайку — маленький, полегче. Первое время мальчик даже натянуть его не мог — пальцы скользили, лук дрожал. Но он тренировался каждый день. Привязывал тряпичную мишень к плетню и стрелял. Стрелы летели куда угодно, только не в цель. Однажды чуть не попала в курицу — тётя Марико потом долго ругалась. Ёсида, который наблюдал за этими попытками со своего крыльца, посоветовал:

— Дыши, парень. Выдох — и пускай. Не держи. Чувствуй, как тетива хочет уйти.

Дайку послушался. Сделал глубокий вдох, выдох — и впервые стрела вошла в соломенную мишень. Не в центр, а с краю. Но попала.

— Получилось! — закричал он и подпрыгнул.

С той поры он не пропускал ни дня. К девяти годам Дайку уже мог уверенно поражать мишень с десяти шагов. Отец начал брать его в лес — сначала просто за силки проверить, потом и на мелкую дичь. Первая добыча — заяц, попавшийся в силок. Дайку смотрел на тёплое, ещё живое тельце, и сердце его сжималось.

— Не смотри на него, — сказал Хиро. — Смотри на то, что мать сварит суп.

Дайку кивнул. Он всё равно посмотрел. Прошептал: «Спасибо тебе, заяц. Я тебя не зря взял». И помог отцу освежевать добычу — руки уже не дрожали, двигались уверенно.

Глава 4. Как изменилось тело и жизнь.

К девяти годам Дайку стал выше на целую голову, чем три года назад. Острые плечи, длинные руки, тонкая шея — но под тонкой кожей уже не просто кости, а жилистые, упругие мышцы. Когда он раздевался у реки, Таро (который перестал его задирать, но иногда подкалывал) говорил:

— Ты как голодный кот. Один мех и кости.

— Зато быстрый, — улыбался Дайку и нырял в воду. Плавал он теперь как рыба.

Бегать он тоже научился быстро. Не спринт, а долгий, ровный бег — от деревни до леса и обратно. Когда он бежал, рубаха развевалась, волосы летели назад, и казалось, что вот-вот оторвётся от земли. В быту всё стало проще. Носить воду — плевое дело. Помогать отцу колоть дрова? Дайку ставил полено, размахивался — и топор входил ровно. Правда, после трёх поленьев он выдыхался, но паузы делал короткие.

— Хорош, — сказал однажды Хиро, глядя на сына, который таскал мешки с мукой (теперь уже не падая). — Из тебя выйдет толк.

Дайку покраснел от похвалы, но внутри разлилось тепло. Он больше не был «дрыщом», над которым смеются. Он был жилистым, выносливым и очень старательным. Но самое главное — он не изменился внутри. Всё так же помогал тёте Марико, носил лепёшки Ёсиде, играл с Мико (ей уже три, она бегала за ним хвостиком и кричала «Дай-ку-тян!»). Всё так же улыбался с ямочками и краснел до ушей. Всё так же любил смотреть на облака и задавать вопросы.

— Дедушка Ёсида, — спросил он как-то, перебирая шалфей. — А если бегать каждый день, можно стать самым быстрым в мире?

Ёсида хмыкнул.

— Зачем тебе?

— Чтобы помогать быстрее. Успевать больше. И чтобы папа не волновался, если я один в лес хожу.