- -
- 100%
- +
До сих пор звучат в голове его слова: «Беременна? Ребенок? Да он мне не нужен, как, впрочем, и ты! Это всё было не серьезно. Просто на спор!»
Они врезались в память навсегда, острые и холодные, как лезвие. Каждое слово – отдельный удар, от которого перехватывало дыхание и подкашивались ноги. Тая стояла на холодном ветру у парадного входа своего общежития, сжимая в руке тест с двумя красными полосками, а его спортивный «BMW» уже исчезал за поворотом, унося того, кого она по-дурацки, наивно любила.
Глеб. Мажор. Душа компании. Человек с другой планеты, который на три месяца снизошел до нее, простой девчонки из провинции, Таисии Орловой. Она думала, это судьба. А оказалось – всего лишь ставка в глупом пари с его такими же мажорными друзьями. «Закрутишь роман с этой синим чулком с химфака?» – «Да легко». И он закрутил. А она поверила.
Теперь с этими словами в голове она шла по коридору деканата, подавая заявление на перевод на заочное. Институтская жизнь, которая еще недавно казалась такой яркой, превратилась в чужой и болезненный мир. Она ловила на себе взгляды: сочувствующие, любопытные, злорадные. «Та самая серая мышка, которую Глеб Крутов бросил. Говорят, беременна…»
Мир рухнул в одночасье. Но где-то глубоко внутри, под грудой унижения и боли, уже теплилась новая жизнь. Ее сын. Ее Никита. Ради него она собирала себя по кусочкам. Ради него она терпела упреки уставшей матери и молчаливое разочарование отца. Ради него она вставала ночами, чтобы сдать чертежи и подработать, тупо уставившись в мерцающий экран монитора, пока все спали.
Роды, первые месяцы в бесконечной череде пеленок, бутылочек и бессонных ночей. Потом первые шаги, первое «мама». Мир сузился до размеров их маленькой двушки на окраине, но этот мир был наполнен настоящей, чистой любовью. Она научилась быть сильной. Научилась не плакать, когда трудно. Научилась радоваться мелочам.
Про Глеба она старалась не думать. Он стал призраком из прошлого, страшной сказкой, которую не расскажешь ребенку на ночь. Следила за ним украдкой? Признаться себе в этом было стыдно. Он жил своей блестящей жизнью: закончил институт, путешествовал, появлялся в светских хрониках в окружении красавиц. Казалось, он даже не помнит о ее существовании. И это было к лучшему.
Однажды, листая ленту новостей за чашкой утреннего кофе, она наткнулась на заголовок, от которого кровь застыла в жилах. «Наследник бизнес-империи Крутовых погиб в нелепой аварии». Сообщалось, что Глеб поскользнулся на мокром полу в собственном доме, ударился головой о мраморный подоконник и скончался, не приходя в сознание. Так глупо, так нелепо, так… бессмысленно. Даже ненавидеть стало некого. Осталась только пустота и горькое недоумение.
Прошли дни. Боль утраты, которой по сути и не было, сменилась странным оцепенением. Жизнь брала свое. Нужно было гулять с Никитой, который в свои три года был копной непоседливых кудрей и парой любознательных глаз, успевший перепачкаться в шоколаде.
Именно в парке, катая сына с горки, она увидела знакомое лицо. Сергей Петрович. Их бывший преподаватель по сопромату, один из немногих, кто относился к студентам с человеческим теплом. Он шел по аллее, задумчиво глядя под ноги.
— Сергей Петрович? – окликнула его Тая, невольно смущаясь своего вида: потертые джинсы, простая куртка, никакого макияжа.
Мужчина поднял голову, на лице его мелькнуло удивление, которое быстро сменилось теплой, искренней улыбкой.
— Таисия? Орлова? Боже мой, как я рад вас видеть! – Он пожал ей руку, его взгляд скользнул к Никите, который крепко ухватился за мамину ногу, пряча за ней залихватские кудри. — Сынишка? Красавец!
Они разговорились. О жизни, о работе, об общих знакомых. Сергей Петрович был тактичен и не задавал лишних вопросов, но Тая ловила его взгляд, который снова и снова возвращался к Никите. Взгляд не просто любопытный, а какой-то… оценивающий. Впрочем, ей показалось, что она просто параноит. После всего пережитого доверять людям стало сложно.
Они тепло попрощались, пообещав не теряться. Тая отвела взволнованный взгляд, уводя сына домой. Ей почудилось, что Сергей Петрович долго смотрел им вслед.
Прошла неделя. О встрече она уже почти забыла, погрузившись в привычные хлопоты. Вечером, уложив Никиту, она села с вязанием перед телевизором, наслаждаясь тишиной.
Внезапно резкий, настойчивый звонок в дверь заставил ее вздрогнуть. Кто в такой час? Через глазок она увидела на площадке незнакомого мужчину в дорогом пальто, с строгим, непроницаемым лицом. Рядом с ним маячила тень рослого телохранителя.
Сердце упало. Что-то внутри подсказало ей, что этот визит не сулит ничего хорошего. Она медленно, с цепенеющими пальцами, открыла дверь.
— Таисия Орлова? – голос у мужчины был низкий, властный, без единой нотки вопроса. Он смерил ее с ног до головы холодным, пронзительным взглядом, в котором читалось пренебрежение и непоколебимая уверенность в своем праве быть здесь.
— Да… это я. А вы кто?
Мужчина не представился. Он лишь бросил беглый взгляд вглубь квартиры, туда, где за стеной спал ее сын.
— Вы родили ребенка от моего сына, Глеба, — произнес он, и слова его повисли в воздухе, тяжелые и безвозвратные, как приговор. — Теперь этот мальчик – мой единственный наследник. И я здесь, чтобы забрать его.
Глава 2
Он вошел в квартиру без приглашения, словно это было его законным правом. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по скромной обстановке: потертый диван, книжные полки, сделанные из досок и кирпичей, детские игрушки, аккуратно сложенные в корзине. В этом взгляде читалось не пренебрежение даже, а нечто большее — словно он смотрел на соответствующие стандартам условия содержания дорогого ему актива.
Воздух сразу стал густым и тяжелым, Тае стало трудно дышать.
— Меня зовут Арсений Викторович Крутов, — отрекомендовался он, наконец, но это не было жестом вежливости. Это была констатация факта, известного всем и каждому. Имя крупнейшего застройщика города не сходило с газетных полос. — И, как я уже сказал, ваш мальчик – моя кровь и теперь мой наследник. Я позабочусь о его будущем.
Тая почувствовала, как пол уходит из-под ног, а стены начинают медленно сходиться. Сердце заколотилось где-то в горле, глухо и часто. Она инстинктивно отступила назад, преграждая собой узкий коридор, ведущий в комнату, где спал Никита. Ее ладони стали влажными.
— Вы… вы ошибаетесь, — выдавила она, и собственный голос показался ей слабым и писклявым.Он потерялся в гулкой, давящей тишине, что принес с собой этот человек. — У меня нет к вам никакого дела. И у моего сына — тоже.
Арсений Викторович усмехнулся, но глаза его оставались ледяными.
— Милая моя, не будьте наивной. Я знаю всё. Проверка — дело нехитрое. После смерти Глеба я велел проверить всё его окружение за последние годы. Вы думали, эта случайная встреча с вашим бывшим преподавателем была такой уж случайной? Сергей Петрович — старый друг нашей семьи. Он сразу понял. И выполнил свой долг.
Вот оно. Такой простой и такой страшный ответ. Тактичный, добрый Сергей Петрович оказался всего лишь лазутчиком.
— Никита никому не нужен был, пока был жив ваш сын! — в голосе Таи прорвалась накопленная годами горечь. — Глеб от него отказался! Сказал, что это был просто спор, глупая юношеская бравада! Вы слышите? Мой ребенок был ставкой в пари!
Лицо Арсения Викторовича дрогнуло, в глазах на мгновение мелькнула тень неподдельной боли, но он мгновенно, веками вышколенной воли, взял себя в руки. Эмоция была пригнана и надежно упрятана.
— Глеб был молод и глуп. Теперь его нет. А мой внук — есть. И он будет расти в достойных условиях, с лучшими учителями, в правильном окружении. Он получит всё, что положено ему по праву рождения.
Он сделал паузу, достал из внутреннего кармана пиджака чековую книжку.
— Я понимаю, вы вложили в него силы и время. Я готов компенсировать. Назовите сумму. Она будет справедливой. После чего вы подпишете документы об отказе от родительских прав и… исчезнете.
Он говорил так буднично, так спокойно, словно предлагал купить у нее не ребенка, а старую, ненужную мебель. От этой обыденности, от этого спокойного цинизма у Таи похолодело внутри, будто в жилы влили ледяную воду.
— Нет, — прошептала Тая.
— Я не расслышал.
— НЕТ! — крикнула она уже громко, срываясь на визг. Она встала в полный рост, сжав кулаки. Впервые за долгие годы унижений бедности и борьбы за выживание в ней проснулась ярость. Материнская, дикая, готовая разорвать любого на куски. — Вы ничего не понимаете! Я его родила, я не спала ночами, я его кормила, лечила, радовалась его первым шагам! Он мой сын! Вы не можете просто прийти и купить его, как вещь! Уходите!
Арсений Викторович смотрел на нее с нескрываемым изумлением. Видимо, он не привык, чтобы ему отказывали.Тем более — чтобы на него кричали. Он медленно убрал чековую книжку.
— Ваш материнский порыв трогателен и… предсказуем, — произнес он с легкой насмешкой. — Но поверьте бессмыслен. У меня больше ресурсов. У меня есть связи и власть. Я легко могу доказать через суд, что мать-одиночка, живущая в такой… лачуге, — он снова окинул комнату уничижительным взглядом, — не может обеспечить ребенку достойное будущее. Более того, я могу сделать так, что вы не найдете работы ни в одном приличном месте этого города. Вы обрекаете его на жалкое существование. Это и есть любовь?
Его слова били без промаха, точно в цель, вызывая животный, парализующий страх. Она понимала, чувствовала каждой клеточкой, что он не блефует. Он действительно может всё это сделать. Он — сила, непобедимая и безжалостная, а она — лишь пылинка на его пути.
— Уходите, — повторила она, но уже тише, с мольбой. — Пожалуйста.
Он помолчал, вглядываясь в ее искаженное ужасом и гневом лицо, в ее глаза, полные слез, которые она отчаянно сдерживала. Он изучал ее, как интересный, но досадный эксперимент.
— Хорошо. Я дам вам время подумать. Неделю. Но учтите, мое предложение — это акт доброй воли. Через неделю разговор будет другим. И он уже не будет таким щедрым.
Не дожидаясь ответа, не сказав больше ни слова, он развернулся с легкостью человека, привыкшего повелевать пространством. Его телохранитель, тенью стоявший все это время в подъезде, молча посторонился. Дверь закрылась с тихим, но таким финальным щелчком.
Тая не двигалась, прислушиваясь к затихающим шагам за дверью. Потом ее взгляд упал на щеколду сломанного замка. Тишина в квартире снова стала густой, но теперь она была звенящей, наполненной невысказанным ужасом.
Глава 3
Тая медленно сползла по косяку двери на пол, обхватив голову руками. Тишину квартиры, ставшую вдруг звенящей и гнетущей, пронзил ее сдавленный, безумный шепот, больше похожий на стон раненого зверя:
— Нет, нет, нет, нет…
Это было не просто отрицание. Это был отказ принимать новую, чудовищную реальность, в которой ее сын превратился в актив, в наследство, в разменную монету.
Из детской комнаты донесся сонный зов:
— Мама?
Одно это слово враз вернуло ее к реальности. Она вскочила, мгновенно, почти истерически смахнула с лица предательские слезы, оставившие на щеках соленые дорожки, и бросилась к сыну. Она ворвалась в комнату, залитую мягким светом ночника в форме месяца, и схватила его, прижала к себе так сильно, что почувствовала хрупкость его маленького тела и его быстрое, сонное сердцебиение. Он захныкал от неудобства, уткнувшись носом в ее шею.
— Все хорошо, солнышко, все хорошо, — шептала она, целуя его пахнущие детским шампунем волосы. — Мама здесь. Мама никому тебя не отдаст. Никому.
Но сердце ее бешено колотилось, а в ушах звенело от осознания полной, абсолютной беспомощности. Как она может бороться с таким человеком? Как она может его остановить?
В ту ночь она не сомкнула глаз. Сидя у кроватки спящего Никиты, она лихорадочно обдумывала варианты. Вызов полиции? Смешно. Он сам и есть закон. Обратиться к журналистам? Кто напечатает что-либо против него? Суд? Долгая, изматывающая тяжба, которую она гарантированно проиграет, лишившись последних сил и средств. Единственная мысль, которая виднелась слабым огоньком в конце этого туннеля безысходности, была безумной, отчаянной, но единственно возможной — бегство.
На следующий день она под предлогом болезни взяла отгулы на работе, сняла все накопленные деньги — жалкую сумму по меркам Крутова, но их могло хватить на несколько недель в глухой провинции. Купила два самых дешевых билета на автобус, уходящий в противоположный конец страны рано утром.
Она действовала как запрограммированный автомат, заглушая внутренний голос, который твердил, что это безумие, самоубийство, что он все равно найдет, что таких, как он, не остановить. Но древний, материнский инстинкт, инстинкт самки, защищающей своего детеныша, был сильнее голоса разума. Он кричал одно: «БЕГИ!».
Ровно через неделю, глубокой ночью, когда за окном бушевала метель, словно природа сама помогала ей скрыть следы, она разбудила Никиту, тепло одела его, бросила в старую спортивную сумку самое необходимое и вышла из квартиры, оставив ключи на столе.
Автобус тронулся в предрассветной тьме. Тая, прижимая к себе сонного сына, смотрела, как в заиндевевшем стекле тают огни родного города. Она чувствовала себя преступницей, сбежавшей из тюрьмы. Но это был побег не к свободе, а в неизвестность. Единственной ее надеждой было затеряться, стать призраком.
Они продержались почти три месяца. Снимали крошечную комнату в общаге в захолустном городке, где она устроилась уборщицей. Жили в постоянном страхе, она вздрагивала от каждого стука в дверь, от каждого незнакомого взгляда на улице. Но постепенно начала надеяться. Может, он махнул на них рукой? Может, передумал?
Однажды, возвращаясь из садика с Никитой, она увидела у своего подъезда черный, до блеска начищенный внедорожник. Рядом, прислонившись к капоту, стоял тот самый телохранитель. Он смотрел на нее через темные очки, и на его лице не было ни удивления, ни злости. Лишь холодная профессиональная удовлетворенность.
Дверь их комнаты была приоткрыта. Внутри, на единственном стуле, сидел Арсений Викторович Крутов. Он был в идеальном костюме, и его вид резко контрастировал с убогой обстановкой. Он с интересом разглядывал облезлые обои.
Увидев их на пороге, он поднял на Таю взгляд.
— Ну что ж, — произнес он без эмоций. — Пора заканчивать с этой комедией. Вы доказали свою… решительность. Но игра в прятки окончена.
Никита испуганно прижался к ее ноге.
— Что вы здесь делаете? Как вы нас нашли? — прошептала она, чувствуя, как земля уходит из-под ног.
— Я делаю то, что должен. Я нашел своего внука, — он открыл портфель, лежавший у его ног. — У меня есть два варианта документов. Одни — о лишении вас родительских прав с обвинениями в похищении ребенка и неустойчивом психическом состоянии. Вторые — о вашем согласии на наше совместное проживание и мое опекунство. Выбирайте.
Тая молчала, обнимая сына. Она понимала, что это конец. Она загнала себя в угол. Бежать больше некуда. И суд он, конечно, выиграет.
— Я… я не отдам его, — хрипло сказала она. — Я поеду с ним.
Арсений Викторович внимательно посмотрел на нее, и в его взгляде впервые промелькнуло нечто, отдаленно напоминающее уважение.
— Хорошо, — неожиданно согласился он. — Вы переедете в мой дом. Вы будете жить там вместе с Никитой. Вы остаетесь его матерью. Но его воспитанием отныне буду заниматься я. Выполните это условие — и у вас будет крыша над головой, еда, одежда и возможность быть рядом с сыном. Попытаетесь перечить или сбежать снова — я применю первый вариант документов. И на этот раз вы не просто потеряете его. Вы больше никогда его не увидите. Ясно?
Это была капитуляция. Горькая, унизительная, но единственно возможная. Она медленно кивнула, не в силах вымолвить ни слова.
— Собирайте вещи. Машина ждет, — встал он, отряхивая с пальто несуществующую пыль.
Через час они ехали в его роскошном автомобиле обратно в город, который она так отчаянно пыталась оставить позади. Никита, напуганный и молчаливый, спал у нее на руках. Тая смотрела в окно на мелькающие снежные поля. Она проиграла сражение. Но война за сына только начиналась. И теперь ей предстояло жить на территории врага.
Глава 4
Черный внедорожник плавно катил по заснеженным улицам, которые Тая так отчаянно пыталась забыть. С каждым поворотом, приближающим их к центру города, к тем местам, где когда-то разворачивалась ее короткая и несчастливая любовь, сердце ее сжималось все сильнее. Никита, утомленный переездом и напряжением, крепко спал у нее на руках, уткнувшись мокрым от слез носиком в ее шею.
Машина миновала шумные центральные проспекты и свернула за высокий кованый забор, скрывающий частную территорию от любопытных глаз. Они въехали в мир тишины, богатства и абсолютной власти.
Особняк Крутова был не просто большим домом. Это была крепость, холодный и безупречный памятник состоянию и влиянию. Современная архитектура из стекла и бетона, строгие линии, идеально подстриженные хвойники, припорошенные снегом, и безлюдная аллея, ведущая к парадному входу. Ничего лишнего, ничего теплого.
Арсений Викторович вышел из машины первым, не оглядываясь. Шофер открыл дверь Тае. Она, прижимая спящего сына, ступила на идеально расчищенную плитку подъездной площадки. Морозный воздух обжег легкие, но внутри нее было еще холоднее.
Массивная дверь из черного дерева бесшумно отъехала в сторону. Их встретил немолодой мужчина с бесстрастным, вышколенным лицом, в безукоризненном костюме.
— Добро пожаловать домой, Арсений Викторович, — его голос был тихим и четким, без эмоций.
— Спасибо, Игорь. Это Таисия и Никита. Они будут жить здесь. Распорядись насчет вещей.
Игорь кивнул, его взгляд скользнул по Тае и ребенку с вежливой, но абсолютно отстраненной нейтральностью, словно он оценивал новый предмет интерьера.
— Конечно, Арсений Викторович. Персонал предупрежден.
Они вошли внутрь. Тая замерла на пороге, чувствуя себя Золушкой, забредшей во дворец не в карете, а в качестве прислуги. Высокие потолки, панорамные окна от пола до потолка, открывающие вид на освещенный сад, минималистичная мебель, которая выглядела как арт-объекты, и давящая, гробовая тишина. В воздухе витал едва уловимый запах дорогой полировки и свежесрезанных цветов, стоявших в огромной вазе в центре зала. Было красиво, безумно дорого и абсолютно бездушно.
Арсений Викторович сбросил пальто в руки появившейся горничной и повернулся к Тае.
— Игорь — управляющий. Все бытовые вопросы через него. Правила простые: вы не покидаете территорию без моего разрешения или без сопровождения. Ваши передвижения по дому не ограничены, за исключением моего кабинета и восточного крыла. Распорядок дня Никиты будет согласовываться со мной. Вопросы?
Он говорил так, будто инструктировал нового сотрудника. В его тоне не было и намека на то, что это мать его внука.
— Где… где мы будем жить? — тихо спросила Тая, опасаясь разбудить эхо в этом огромном пространстве.
— Вам отведены комнаты на втором этаже. Игорь покажет.
Управляющий жестом пригласил ее следовать за собой. Они поднялись по широкой лестнице из светлого мрамора, их шаги беззвучно тонули в густом ковре.
Коридор на втором этаже был таким же бесконечным и безличным. Игорь остановился у одной из дверей.
— Ваша комната, мисс Таисия. Комната мальчика — следующая дверь, смежная. Вас обоих ждут необходимые вещи. Если что-то не по размеру или не по нраву, сообщите, заменим. Обед в два часа. Если потребуется что-то раньше, воспользуйтесь телефоном внутри, наберите «1» для кухни.
Он открыл дверь и отступил в сторону, давая ей войти.
Комната была огромной. Больше, чем вся ее прошлая квартира. Широкая кровать с бельем нежного кремового оттенка, туалетный столик, мягкое кресло у окна. Свой собственный санузел с огромной душевой кабиной. Все было выдержано в спокойных, пастельных тонах. Роскошно, стильно и так же холодно, как и все в этом доме. Здесь не было ни одной личной вещи, ничего, что намекало бы на уют, на жизнь. Это был номер в дорогом отеле высшего класса.
Она прошла в следующую комнату. Комнату Никиты.
Сердце ее сжалось. Это была мечта любого ребенка из журнала: кровать в форме гоночной машины, полки с новыми, еще в упаковках, игрушками (образовательными конструкторами, дорогими моделями, никаких мягких мишек или знакомых мультгероев), маленький столик для занятий, интерактивная доска. Все идеально, стерильно и совершенно не походило на ту уютную, заваленную любимыми, потрепанными игрушками комнатку, что осталась там, в их старой жизни.
Никита, проснувшийся от тишины и новых ощущений, робко оглядываясь по сторонам.
— Мама, это дворец? — прошептал он, испуганно сжимая ее руку.
Прежде чем она успела ответить, в дверях появилась тень Арсения Викторовича. Он осмотрел комнату внука удовлетворенным взглядом.
— Все необходимое есть? — снова тот же деловой тон.
— Да, — тихо ответила Тая. — Спасибо.
— Хорошо. Осваивайтесь. Игорь проведет для вас инструктаж по дому. Обедать жду вас в столовой ровно в два. Не опаздывайте.
Он повернулся и ушел, оставив их одних в этой красивой, чужой и пугающей клетке.
Тая медленно опустилась на колени перед сыном, стараясь улыбнуться.
— Видишь, какая у тебя красивая комната?
— А где мишка? И моя пижама с машинками? — спросил Никита, и его нижняя губа задрожала.
— Они… в пути, солнышко. Скоро приедут, — солгала она, понимая, что их скромные пожитки, скорее всего, уже выброшены как ненужный хлам. Здесь все будет новым, отобранным и одобренным Арсением Викторовичем.
Она обняла сына, чувствуя, как по ее спине бегут мурашки.
Глава 5
Первые дни в особняке Крутова напоминали жизнь в гигантском, безупречно чистом аквариуме. Стеклянные стены, идеальный порядок, застывшая, почти стерильная красота, в которой нечем было дышать. Воздух был густым и неподвижным, наполненным запахом дорогой полировки и свежесрезанных, без единого изъяна, цветов, которые кто-то молча менял каждый день в напольных вазах.
Каждый их шаг по бесшумным ковровым дорожкам, каждый вздох, каждое слово, сказанное шепотом в огромных, пустых залах, казалось, было на учете. Звонкая тишина то и дело прерывалась мягким, почти неслышным шуршанием — это передвигалась по дому прислуга. Горничные в белоснежных фартучках, невозмутимый повар в белом колпаке, садовник, стригущий уже идеальные кусты под окнами — все они были частью этого безупречного механизма.
Они были вежливы до безупречности, но их взгляды, пустые и отстраненные, неизменно скользили мимо Таи и Никиты, будто их не существовало вовсе. Если Тая обращалась с вопросом, она получала короткий, точный ответ, произнесенный без единой лишней эмоции, и человек тут же растворялся в пространстве, словно призрак. Они обслуживали, но не замечали. Подавали идеально приготовленные блюда, поправляя складки на салфетках, но не видели, как Тая отодвигала тарелку, не в силах проглотить ни кусочка от сжимавшего горло кома тревоги.
Никита, привыкший к тесной, но уютной хаотичности их старой квартиры, сначала жался к матери, не решаясь бежать по зеркальному паркету, в котором отражался его испуганный силуэт. Его тихие вопросы: «Мама, а кто этот дядя? А мы когда домой?» — терялись в высоких потолках, не получая ответа. Его мир сузился до одной, отведенной им детской, заставленной дорогими, холодными игрушками, которые нельзя было разбросать, потому что они тут же молча и аккуратно возвращались на свои места невидимой рукой.
Они были не людьми, а частью нового интерьера, который следовало содержать в идеальном порядке. Дорогим, но чужим активом, временно размещенным в этих стенах. И от этой мысли, от этого всевидящего, безразличного молчания, по коже Таи бежали мурашки. Она ловила себя на том, что задерживает дыхание, прислушиваясь к тишине, в которой было слышно только биение ее собственного, перепуганного сердца.
Ровно в два дня Тая, держа за руку нарядного и напуганного Никиту, спустилась в столовую. Комната с длинным полированным столом, способным вместить два десятка человек, казалась еще более безжизненной, чем остальные. Арсений Викторович уже сидел во главе стола, погруженный в чтение отчета на планшете. Он лишь кивком указал им места.
Обед проходил в гробовой тишине, нарушаемой лишь тихим звяканьем серебряных приборов. Никита, привыкший к маминым разговорам за едой и смешным рожицам из картошки, сидел, затаившись, и почти не ел.