Он мой наследник. Последний шанс для миллионера

Глава 6

— Успех? Власть? — ее голос, обычно тихий, зазвучал звеняще и резко, рассекая стерильный воздух в кабинета. — Это вы называете успехом? Вы уже однажды воспитали такого «успешного» человека! Взрастили бездушного эгоистичного урода, для которого чувства других людей — всего лишь объект для спора, развлечение на один вечер!

Она видела, как его лицо побелело, как сузились зрачки. Но остановиться уже не могла.

— Ваш сын, Арсений Викторович, сломал мне жизнь ради забавы! Он бросил своего собственного ребенка, потому что тот не вписывался в его успешное, властное будущее! И вы хотите, чтобы Никита вырос таким же? Холодным, расчетливым чудовищем, которое видит в людях лишь инструменты? Вы называете жизнь на обочине — я называю это честностью! А ваше богатство и ваша власть не сделали вашего сына счастливым! Они лишь дали ему возможность безнаказанно ломать жизни! И он сломал свою так нелепо, что это смешно и страшно одновременно!

Она тяжело дышала, грудь вздымалась от нахлынувших эмоций. Она ждала взрыва. Ждала, что он позовет Игоря и телохранителей вышвырнуть ее из кабинета, из дома, из жизни Никиты.

Но взрыва не последовало.

Арсений Викторович откинулся на спинку кресла. Он не смотрел на нее. Его взгляд был устремлен куда-то в прошлое, на портрет сурового старика на стене. В комнате повисла тягостная, давящая тишина, нарушаемая лишь тихим гулом компьютеров и ее собственным прерывистым дыханием.

Когда он наконец заговорил, его голос был тихим, усталым и лишенным всякой привычной властности. В нем слышалась лишь бесконечная, накопившаяся годами горечь.

— Вы думаете, я не знаю, каким он вырос? — он произнес это почти шепотом. — Думаете, я не видел его пренебрежения ко всем, кто слабее? Его цинизма? Его… пустоты?

Он медленно повернул к ней лицо. И впервые Тая увидела не всемогущего титана Крутова, а просто уставшего мужчину, сломленного смертью сына, в глазах которого читалась неподдельная боль.

— Я пытался сделать его сильным. Лидером. Я дал ему всё, чего был лишен в его годы. Но я… упустил что-то главное. Что-то, что нельзя купить и во что нельзя инвестировать. И теперь я остался с огромной империей… и с ничем. С одним лишь осознанием того, что мой сын умер, так и не узнав, что такое быть по-настоящему живым.

Он замолчал, вновь глядя на портрет.

— Ваши слова… они ужасны. Но, боюсь, в них есть доля правды. Грубой и неудобной.

Тая стояла, не зная, что сказать. Ее гнев испарился, оставив после себя странную смесь жалости и настороженности. Она видела его уязвимость, и это пугало ее еще больше, чем его гнев.

— Я не хочу, чтобы Никита повторил путь своего отца, — наконец выдохнула она. — Я хочу, чтобы он был добрым. Чутким. Чтобы он умел любить и быть любимым. Этому вы его научите.

Арсений Викторович медленно кивнул, все еще не глядя на нее.

— Ладно, — тихо сказал он. — Убедили. Мисс Эдит получит четкие распоряжения с завтрашнего дня . Вы будете вместе заниматься развитием Никиты. Мисс Эдит умерит свое рвение, а вы добавите игр и внимания. Но я буду следить. И я ожидаю прогресса. Можете идти.

Тая молча кивнула и, почти не чувствуя под собой ног, вышла из кабинета. Дверь закрылась за ней с тихим щелчком. Она прислонилась к холодной стене коридора, пытаясь осознать, что только что произошло.

Она не просто отстояла право быть матерью. Она, кажется, пробила брешь в неприступной крепости Арсения Викторовича Крутова. И теперь стало еще страшнее. Потому что противник, которого она начала понимать, был гораздо опаснее бездушного тирана.

Прошло несколько недель после того разговора. Напряжение в доме, если и ослабло, то не намного. Мисс Эдит, получив указания, стала сдержаннее, но ее холодная, методичная натура все равно проскальзывала в каждом слове. Тая старалась находить компромиссы, стискивая свои «глупые» игры и смех в строгий распорядок дня.

Новой точкой столкновения стало образование. Вернее, его отсутствие, с точки зрения Арсения Викторовича.

Однажды вечером, за ужином, Никита, разгоряченный игрой, радостно и сбивчиво начал рассказывать, как они с мамой «пускали кораблики» в большой луже у фонтана. Он тыкал пальчиком в тарелку, показывая, как они плавали, счастливо смеясь.

Арсений Викторович слушал с каменным лицом, а потом его взгляд упал на руки мальчика. Ногти были подстрижены, но под ними отчетливо виднелась темная каемка земли.

— Ты играл в грязи? — его голос прозвучал как удар хлыста, резко оборвав детский лепет.

Никита instantly замолчал, испуганно сжался и посмотрел на маму.

— Это… мы просто немного испачкались, — тихо начала Тая. — Он же ребенок, он познает мир…

— Познает мир? — Крутов отставил вилку. Звякнув, она ударилась о тарелку. — Он познает мир через грязь и бактерии? Вы понимаете, что это не только негигиенично, но и попросту неприлично? У меня растет наследник, а не уличный беспризорник. С завтрашнего дня все прогулки — только по расчищенным дорожкам. И в перчатках.

— В перчатках? — не поверила своим ушам Тая. — Но он же должен чувствовать траву, песок, листья! Это важно для развития!

— Для развития важны чистые руки и понятия о субординации! — его голос загремел, заставив Никиту расплакаться. — Я вижу, ваше влияние сводит на нет все усилия по привитию ему должных манер. Он начинает вести себя как… как обычный дворовый мальчишка.

Тая вскочила с места. Спокойствие, найденное после последнего разговора, испарилось.

— Он и есть обычный мальчишка! И он имеет право пачкать руки, падать, набивать шишки! Иметь свое детство, а не быть запертым в стерильной коробке, как… как ваши акции в сейфе! Вы хотите вырастить такого же тепличного растения, каким был Глеб? Хрупкого, который поскользнулся на мокром полу и разбился? Может, именно потому он и был таким неуклюжим в жизни, что его никогда не выпускали побегать по лужам и залезть на дерево?!

Она сказала это на одном дыхании, снова, как тогда, не думая о последствиях. Слово «Глеб» повисло в воздухе тяжелым, ядовитым туманом. Никита рыдал громче.

Арсений Викторович медленно поднялся. Он был бледен, а его глаза горели холодным огнем.

Глава 7

— Вы… переходите все границы, — прошипел он так тихо, что стало страшно. — Вы пользуетесь моей… снисходительностью, чтобы оскорблять память моего сына и подвергать опасности здоровье моего внука. Вы забываетесь, Таисия. Вы забываете, где находитесь и кто здесь принимает решения.

— Я забываю? — ее собственный голос дрожал от ярости и отчаяния. — Нет, это вы забыли! Забыли, что ребенок — это не бизнес-актив! Его нельзя упаковать в стерильную пленку и положить на полку до совершеннолетия! Он живой! И если он будет бояться испачкаться, он будет бояться и ошибаться, и пробовать новое, и жить полной жизнью! Вы хотите для него безопасности или жизни?!

Они стояли друг напротив друга через весь стол, как два враждующих полководца на поле боя, залитом слезами ребенка.

Вдруг Арсений Викторович резко развернулся и вышел из столовой, хлопнув дверью так, что задребезжали хрустальные бокалы в серванте.

Тая, вся трясясь, опустилась на колени перед рыдающим сыном.

— Тихо, солнышко, тихо, все хорошо… — она обнимала его, пытаясь успокоить, но сама нуждалась в успокоении.

Она понимала, что зашла слишком далеко. Слишком больно ткнула его в самое свежее и незаживающее рану. Теперь ее ждала расплата. Возможно, настоящая, на этот раз без всяких компромиссов.

Но через час, когда она укладывала наплакавшегося Никиту спать, в дверь детской постучали. Вошел Арсений Викторович. Он выглядел уставшим. В руках он держал небольшую коробку.

Не говоря ни слова, он подошел к кроватке и поставил коробку на тумбочку. Внутри лежали яркие, прочные резиновые сапожки и детские перчатки — не строгие кожаные, а теплые, удобные, предназначенные для игр на улице.

Он посмотрел на спящего внука, потом поднял взгляд на Таю. В его глазах уже не было гнева. Была сложная, невысказанная дума.

— Завтра, — тихо сказал он, — если будет хорошая погода… можете показать ему, как пускают кораблики. Но чтобы руки были в тепле. И… чтобы не простудился.

И, не дожидаясь ответа, он развернулся и вышел.

Тая смотрела на закрытую дверь, потом на новые сапожки. Это была не победа. Это было хрупкое, зыбкое перемирие. Но впервые он не просто уступил. Он попытался понять. И в этом была крошечная, но такая важная надежда.

Прошла неделя после хрупкого перемирия с резиновыми сапогами. Погода испортилась, зарядили холодные дожди, и прогулки пришлось отложить. Напряжение в доме вновь начало нарастать, как давление перед грозой.

Однажды после обеда, когда Тая читала Никите книгу в гостиной, а за окном хлестал дождь, в холле послышались неожиданные звуки: легкие, быстрые шаги на каблуках, звонкий женский голос и почтительный, но растерянный ответ Игоря.

— Господин Крутов? Его нет? Ну ничего, я подожду. У нас же с Арсением Викторовичем… личные дела.

Дверь в гостиную распахнулась без стука. На пороге стояла она. Высокая, ослепительно красивая, в идеально сидящем пальто цвета пудры, с каплями дождя, сверкающими на дорогом кашемире, как бриллианты. Ее волосы были убраны в безупречную укладку, макияж безукоризнен. От нее пахло дорогими духами и холодным городским воздухом.

Это была Алиса Демидова. Светская львица, чье лицо не сходило с обложек глянца. И, как поговаривали, одна из претенденток на место рядом с Арсением Викторовичем после смерти его сына.

Ех взгляд, быстрый и оценивающий, скользнул по скромной одежде Таи, по детской книжке в ее руках, по Никите, прижавшемуся к маме. В ее глазах вспыхнуло холодное презрение, мгновенно прикрытое сладкой, ядовитой улыбкой.

— Ой, простите, я, кажется, куда-то не туда, — произнесла она, но не ушла, а сделала несколько шагов внутрь, окидывая гостиную взглядом собственницы. — Арсений Викторович завел себе новую прислугу с ребенком? Как трогательно. Социальная ответственность, что ли?

Игорь, последовавший за ней, пытался вмешаться:

— Мисс Демидова, это…

— Я все понимаю, Игорь, не беспокойся, — она воздушно взмахнула рукой в идеальной лайковой перчатке, отрезая его. Ее внимание было всецело приковано к Тае. — Так вы горничная? Или няня? А ребенок… чей? Неужели наш суровый Арсений Викторович приютил у себя незапланированное потомство? Какой сюрприз.

Ее тон был слащавым, но каждое слово било точно в цель, унижая, оскорбляя, указывая на пропасть между ними.

Тая почувствовала, как кровь ударила в лицо. Она медленно встала, поставив Никиту за себя.

— Я мать этого ребенка, — сказала она тихо, но четко.

Алиса приподняла идеально выщипанную бровь.

— Мать? — она рассмеялась, легонько и насмешливо. — Милая, вы что, тут все роли перепутали? Арсений Викторович, конечно, человек широкой души, но чтобы содержать под своей крышей какую-то… мамашу с прицепом… Это даже для него слишком. Он что, ваш спонсор? Или вы тут… по специальному назначению? — она намеренно сделала много значительную паузу.

Никита, напуганный тоном незнакомки, крепче ухватился за мамину ногу.

— Мама, кто это?

— Видишь, какая воспитанная мамаша, — язвительно заметила Алиса. — Даже ребенка не научила, что перебивать взрослых неприлично. Или у вас в… тех кругах, откуда вы родом, правила другие?

Тая сжала кулаки. Гнев, горячий и справедливый, заставил ее забыть про осторожность.

— Пожалуйста, покиньте дом, — сказала она, и ее голос зазвучал тверже. — Хозяина нет, а я не намерена терпеть оскорбления в свой адрес и адрес моего сына.

— Ой, какая вспыльчивая! — Алиса сделала преувеличенно испуганное лицо. — Уже хозяйничаете? Быстро вы обустроились. Но, милочка, запомните: я в этом доме — свой человек. А вы… вы просто временная помеха. Причуда Арсения Викторовича, которую скоро устранят. Так что советую вам знать свое место. И не строить из себя бедную невинную овечку. Я таких, как вы, видела — вас пруд пруди, крутятся вокруг денег, как мухи вокруг меда.

Она подошла еще ближе, снисходяще изучая Таю с ног до головы.

— Скромненькая платьице, никакого макияжа… Классика жанра. Работаете на образ «бедной, но гордой»? Думаете, это его растрогает? Поверьте, ему быстро надоест эта игра в благотворительность. И тогда вам придется убраться отсюда. И советую сделать это по-хорошему, пока не вмешалась я.

Глава 8

Угроза висела в воздухе, густая и недвусмысленная. Тая понимала, что эта женщина не блефует. Она обладает влиянием и связями.

В этот момент в холле послышались твердые, быстрые шаги. В дверях гостиной появился Арсений Викторович. На его плечах блестели капли дождя, лицо было мрачным. Он одним взглядом окинул ситуацию: растерянный Игорь, плачущий Никита, прижавшийся к матери, и Алиса, стоящая в позе победительницы.

— Что здесь происходит? — его голос прозвучал тихо, но так, что по спине побежали мурашки.

Алиса мгновенно переменилась. Ее лицо расплылось в очаровательной, почти девичьей улыбке.

— Арсений, дорогой! Я заехала на минутку, а тут… не поняла, кто эта особа. Она что-то пыталась мне указывать. Я, кажется, помешала ей заниматься своими делами.

Она сделала шаг к нему, собираясь взять под руку, но он остался неподвижен, его взгляд был прикован к Тае. Он видел, как она дрожит, как старается сдержать слезы унижения и гнева.

— Она сказала тебе «пожалуйста, покиньте дом»? — уточнил Крутов, не глядя на Алису.

— Ну… в общем, да, но тон был просто ужасный… — залепетала Алиса.

— Тогда она была совершенно права, — перебил он ее. Его голос был ледяным. — Ты вломилась в мой дом в мое отсутствие и оскорбляла людей, которые здесь живут. Это недопустимо.

Алиса остолбенела. Ее уверенность мгновенно испарилась.

— Но, Арсений, я же… мы же… Ты не понимаешь, она…

— Я все прекрасно понимаю, — он перевел на нее тяжелый, не оставляющий сомнений взгляд. — Наше общение исчерпано. Игорь, проводите мисс Демидову. И чтобы ее больше никогда не было на моей территории.

Игорь, с облегчением выпрямившись, жестко указал рукой на выход. Алиса, багровая от ярости и унижения, бросила на Таю убийственный взгляд, полный ненависти, и, громко цокая каблуками, вышла, хлопнув дверью в холле.

В гостиной воцарилась тишина. Арсений Викторович медленно подошел к Тае. Он посмотрел на испуганного Никиту, потом на нее.

— Она не права, — тихо сказал он. — Вы здесь не временная помеха. Вы… живете здесь.

И, развернувшись, он ушел в свой кабинет, оставив Таю в полном смятении. Он не извинился. Не осудил ее. Но он защитил ее. Впервые. И эти его слова — «Вы живете здесь» — прозвучали куда значительнее любой формальной фразы.

Тишина, наступившая после ухода Алисы, была оглушительной. Тая все еще стояла, обнимая Никиту, не в силах пошевелиться. Слова Арсения Викторовича — «Вы живете здесь» — эхом отдавались в ее сознании, смешиваясь с ядовитыми насмешками светской львицы.

Она чувствовала себя одновременно и униженной, и… странно защищенной. Он встал на ее сторону. Не ради нее, конечно. Ради порядка в своем доме. Ради своего авторитета. Но факт оставался фактом: он выгнал ту, кто оскорбляла ее.

Никита тихо всхлипывал, уткнувшись лицом в ее живот.

— Мама, эта тетя злая?

— Ушла, солнышко, ушла, — шептала Тая, гладя его по волосам. — Все хорошо.

Но хорошо не было. Визит Алисы, словно луч прожектора, высветил всю шаткость и абсурдность ее положения. Для мира она была никем. Приживалкой. «Мамашей с прицепом», как точно, по-хамски, выразилась эта женщина. И никакие слова Крутова не могли изменить этого.

Вечер прошел натянуто. За ужином царило молчание. Арсений Викторович был мрачнее тучи и отвечал односложно. Тая не решалась поднять глаз от тарелки.

На следующий день она пыталась вернуться к рутине, но тень вчерашнего унижения витала за ней по пятам. Каждый взгляд прислуги теперь казался ей оценивающим, полным скрытого пренебрежения. «Смотрите, это та самая, которую господин защитил от своей пассии».

Новая стычка произошла спустя пару дней, и причиной стал, казалось бы, пустяк. Никита, вдохновленный историей, которую они читали, разрисовал фломастерами страницу из дорогого глянцевого журнала о бизнесе, валявшегося на журнальном столике. Он с гордостью показал Тае свой шедевр — кривого, веселого динозавра, топчущего скучные графики.

Тая улыбнулась, несмотря на внутренний трепет. Журнал явно был новым.

— Молодец, какой красивый динозаврик! Но в следующий раз давай рисовать в альбоме, хорошо?

В этот момент в гостиную вошел Арсений Викторович. Он собирался было пройти в кабинет, но его взгляд упал на журнал в руках у внука. Он нахмурился.

— Что это? Ты порвешь журналы?

Никита, испугавшись строгого тона, спрятал рисунок за спину.

— Я… я рисовал…

Крутов протянул руку.

— Покажи.

Мальчик испуганно отдал ему журнал. Арсений Викторович взглянул на разукрашенную страницу, и его лицо потемнело.

— Это последний номер, его еще не успели внести в архив. Кто разрешил тебе брать чужие вещи и портить их?

— Он не портил, он… творил, — не удержалась Тая, вставая на защиту сына. — Он ребенок. Он увидел белую бумагу и проявил фантазию. Это же не умышленно.

— Фантазию? — Крутов холодно посмотрел на нее. — В этом доме есть правила. Бережное отношение к вещам — одно из них. Его нужно учить, что можно, а что нельзя. А не поощрять безответственность.

— Безответственность? — в голосе Таи снова зазвенели опасные нотки. Последние дни давили на нее слишком сильно. — Вы хотите сказать, что ваш журнал важнее его порыва? Важнее его радости? Это всего лишь бумага! Его рисунок уникален, а ваш журнал… его можно купить еще дюжину!

— Это не просто бумага! — его голос загремел, заставляя Никиту вздрогнуть. — Это символ порядка! Понимания ценности вещей! Я не хочу, чтобы он рос варваром, который считает, что все ему дозволено!

— А я не хочу, чтобы он рос человеком, который видит ценность только в деньгах и статусе, а не в живых эмоциях! — парировала она, уже не думая о последствиях. — Вы готовы ради порядка и «ценных вещей» подавить в нем всякое желание творить? Чтобы он вырос таким же… таким же правильным и пустым, как этот журнал?!

Она снова задела больное. Снова произнесла вслух то, о чем оба думали, но боялись сказать. Он смотрел на нее с таким негодованием, что, казалось, вот-вот взорвется.

Глава 9

Но вместо взрыва он резко швырнул испорченный журнал на стол.

— Хорошо, — прошипел он. — Раз уж его «творчество» так важно, пусть это и будет его единственным занятием на сегодня. Вместо прогулки и английского с мисс Эдит будет сидеть и рисовать. Пока не испортит всю пачку бумаги. Чтобы понял, что такое настоящий труд и где его место.

Это было не наказание. Это было издевательство. Превратить радость в принудительную повинность.

— Вы не имеете права! — вырвалось у Таи.

— Имею! — отрезал он. — Пока вы живете под моей крышей, я решаю, что имеет значение, а что — нет. Или вы забыли, что сказала та самая «тетя»? Вы здесь по моей воле. И я могу эту волю изменить.

Он повернулся и ушел, оставив ее с уничтоженным ребенком и с пачкой чистой бумаги, которая вдруг стала выглядеть как орудие пытки.

Тая опустилась на шелковую обивку дивана в гостиной, чувствуя себя не просто уставшей, а окончательно разбитой, выжатой досуха. Она проиграла. Снова. Арсений Викторович с хирургической точностью дал ей немного иллюзии контроля, позволил поверить, что у нее есть хоть какое-то право голоса в этом доме, а затем одним точным, холодным ударом — через свою сестру — жестоко и наглядно напомнил, кто здесь истинный хозяин. И самое горькое, самое унизительное было в том, что он, по сути, был прав. Ее присутствие здесь, сама возможность дышать этим воздухом, кормить своего сына — все это было лишь по его милости, по его прихоти. И эта мысль жгла изнутри, была горче любых откровенных оскорблений со стороны Алисы Демидовой. Та была открытым врагом, а эта осознанная зависимость — тюрьмой без решеток.

Прошло несколько дней после инцидента с журналом. В огромном особняке воцарилось звенящее, ледяное молчание, тяжелое, как свинец. Арсений Викторович полностью исчез из их с Никитой жизни, не появляясь на совместных обедах и ужинах, проводя все время в своем кабинете за закрытыми дверями или на бесконечных совещаниях в городе. Его отсутствие было красноречивее любого крика. Тая чувствовала себя заключенной в роскошной, идеально отреставрированной тюрьме, где каждое ее движение, каждая попытка занять сына, каждый вздох Никиты находились под незримым, но неусыпным контролем многочисленной прислуги, этих безмолвных стражей его империи.

Однажды утром, когда слабый осенний свет едва пробивался сквозь высокие окна, Тая, уже измотанная морально, пыталась уговорить расхныкавшегося Никиту надеть на прогулку те самые резиновые сапоги — ярко-желтые, с фигурками лягушат. Мальчик наотрез отказывался, инстинктивно помня, что эти сапоги стали для него символом какого-то непонятного, но строгого запрета и маминых внезапных слез. Он упирался, капризничал, и Тая готова была уже сдаться, чувствуя, как на глаза наворачиваются предательские слезы бессилия.

Однажды утром, когда Тая пыталась уговорить Никиту надеть на прогулку те самые резиновые сапоги (мальчик наотрез отказывался, помня, что они стали символом какого-то непонятного ему запрета и маминых слез), в детскую без стука вошел Игорь.

— Господин Крутов просит вас обоих в холл. Срочно, — произнес он своим бесстрастным тоном.

Сердце Таи упало. Что теперь? Новая кара? Окончательный приговор? Взяв за руку напуганного Никиту, она спустилась вниз.

В холле, рядом с Арсением Викторовичем, стоял незнакомый мужчина в очках и с дипломатом. Его вид кричал о законности и порядке.