Золотая кровь

Часть 1 Утроба

Глава 1 Горький вкус безупречности

Стены гудели ровным, сытым басом. Этот звук Ксена не слышала – она чувствовала его кожей, вибрирующей в такт древнему механизму. «Обитель дышит», – пронеслось в голове, пока сознание медленно выплывало из вязкого, липкого сна.

Ксена проснулась от удушья. Воздух в комнате сгустился в невидимую патоку, тяжелую, как саван, пропитанный могильной сыростью. Каждый вдох давался с боем: легкие с хрипом разжимались, пытаясь вытянуть кислород из влажного бархата, забившего горло. Влага, рожденная алхимией Обители, оседала на лице холодной, скользкой пленкой. Тонкая сорочка прилипла к телу, превратившись в мокрую чешую, стягивающую грудь, живот, бедра. Это было не объятие – это был захват.

Ксена не открывала глаз. Она лежала неподвижно, ощущая, как дрожь пробирает её до костей. Озноб. Холодный пот смешивался с конденсатом. Ноздри забивал острый, металлический запах – запах грозы, запертой в тесной банке, и тяжелый дух мокрого камня. Так пахла не жизнь. Так пах склеп, в который забыли положить покойника.

Десять лет. Десять лет в этой каменной утробе превратили её чувства в натянутые струны. Она научилась слышать, как течет Эфир по жилам стен – тот самый черный сок, что заставлял сердце Башни биться. Ксена не помнила солнца. В её памяти осталась лишь бесконечная серая тьма, пронизанная тусклым светом кристаллов, и этот гул – колыбельная для той, кому запрещено умирать.

Хранитель называл её «Семя». Единственное чистое зерно в мире, сожранном Гнилью. Последняя надежда, запертая в железном ларце, зарытом глубоко под землей.

Внезапно Ксена дернулась всем телом. Острая, пронзительная боль ужалила кончик указательного пальца. Она вскрикнула, прижав руку к груди, и распахнула глаза. В полумраке комнаты ничего не изменилось, но палец пульсировал, словно в него вонзили раскаленную иглу. Крови не было. Кожа оставалась чистой.

– Больно… – выдохнула она, и из глаз брызнули слезы.

Это была не её боль. Это болела Башня. Где-то далеко внизу, в темных кишках фундамента, что-то острое и злое пробило каменную шкуру дома. И Ксена почувствовала этот удар так, словно пробили её собственную плоть.

– Чарльсон! – всхлипнула она, сжимаясь в комок.

На кровать с тяжелым глухим стуком приземлилась живая туша. Матрас застонал. Чарльсон, её фамильяр, огромный черно-белый кот, навалился на неё всей своей тяжестью, вдавливая в мокрые простыни. Он мурчал, но звук был похож на рокот камнепада. Горячий, пахнущий диким зверем бок прижался к её лицу, высушивая слезы жесткой шерстью.

– Ты тяжелый… – прошептала Ксена, запуская пальцы в густой мех. В этом стерильном аду Чарльсон был единственным куском хаоса – живым, теплым, настоящим.

Кот боднул её лбом в подбородок. Его длинные усы были унизаны каплями влаги, словно жемчугом.

– Проклятье Бездны! Арти! Ты опять наступил на Жилу Питания!

Голос был скрипучим, как ржавая петля.

Ксена повернула голову. В углу комнаты, в тусклом свете фосфоресцирующего мха, стояли два маленьких силуэта. Кир, голем в форме львенка, чья грива была сделана из пучков жесткой медной проволоки, яростно хлестал себя хвостом. Рядом переминался с ноги на ногу Арти – медвежонок, сшитый из лоскутов грубой кожи и старого брезента. Внутри него что-то щелкало и перекатывалось, напоминая звук перемалываемых костей.

– Я не нарочно, – прогудел Арти. Его голос звучал глухо, будто из бочки. – Пол плачет. Мои шарниры скользят.

– Шарниры у него! – фыркнул Кир, цокая керамическими когтями по камню. – Если Хранитель узнает, что мы нарушаем покой Семени, он расплавит нас на гвозди!

Ксена села, отлепив мокрые волосы от лица. Боль в пальце затихла, превратившись в тупое, ноющее эхо. Она знала: если болит у неё, значит, болит и у Него. У Хранителя. Они были связаны одной цепью, одной кровью, одной судьбой.

Внезапно воздух в комнате сгустился, став почти твердым. Волоски на руках Ксены встали дыбом. Чарльсон замер, прижав уши. Он почуял Хозяина.

– Здравствуй, Ксена.

Голос не звучал в ушах. Он родился прямо в центре её черепа, вибрируя в костях, проникая в мозг, минуя барабанные перепонки. Глубокий, властный, бесконечно усталый голос, от которого у Ксены перехватило дыхание.

Это был Эжен. Хранитель. Тот, кто построил этот мир и запер её в нем. Она никогда не видела его лица, но знала этот голос лучше, чем свое сердцебиение. Он был её богом, её отцом, её тюремщиком. И… кем-то еще. Кем-то, к кому её тянуло темное, непонятное чувство, похожее на голод.

– Привет… – прошептала она в пустоту. – Ты… ты ранен?

– С чего ты взяла? – голос в голове стал жестче, как натянутая струна.

– Палец… Укололо. И Башня… она плачет.

Тишина. Долгая, тяжелая пауза, заполненная гулом стен.

– Это всего лишь эхо, – наконец ответил Эжен. – Небольшой сбой в контуре защиты. Я уже устранил его. Не бойся.

Ксена кивнула, хотя тревога не ушла. Она знала, что он лжет. Он всегда лгал, чтобы уберечь её.

– Дышать тяжело, – пожаловалась она, стараясь сменить тему. – Воздух как вода.

– Я повысил влажность, – спокойно объяснил Хранитель. – Это режим «Слезы Джунглей». Он нужен твоей коже. Подойди к Шлюзу Даров. Я прислал тебе лекарство от страха.

Каменная плита в стене с натужным скрежетом отъехала в сторону, открывая небольшую нишу. Там, на грубом металлическом подносе, лежал маленький сверток. Ксена взяла его дрожащими руками. Бумага была теплой и шершавой. Она поднесла сверток к лицу и вдохнула.

Запах ударил в нос – горький, земляной, древний. Так пахла сама суть жизни, спрессованная в черный камень.

– Эссенция Радости, – произнес Эжен прямо в её голове. – Черное золото древних. Алхимия, способная разогнать любую тьму в крови.

Ксена развернула бумагу. На ладони лежал маленький, темный квадрат. Шоколад. Редкость, о которой она читала только в старых, рассыпающихся книгах.

Она отломила кусочек. Сухой треск прозвучал как выстрел. Положила на язык.

Горечь обожгла рот. Это было не сладко. Это было мощно. Вкус земли, вкус силы, вкус чего-то дикого и необузданного. Ксена закрыла глаза, чувствуя, как тепло разливается по жилам, вытесняя холодный страх. Сердце забилось ровнее.

– Чувствуешь? – спросил Эжен. Теперь его голос звучал мягче, почти интимно. – Это жизнь, Ксена. Чистая жизнь, которую я добыл для тебя.

– Да… – выдохнула она. – Спасибо.

Чарльсон спрыгнул с кровати и начал беспокойно ходить кругами, царапая когтями камень пола.

Ксена стояла у ниши, смакуя горькое послевкусие. Ей казалось, что все хорошо. Башня стоит. Хранитель рядом.

Внезапно свет кристаллов мигнул. Раз. Два. И погас.

Обитель погрузилась в абсолютную, чернильную тьму. Гул стен прервался, сменившись мертвой тишиной. А потом из глубины, из самого чрева Башни, донесся звук.

Скрежет.

Жуткий, визжащий скрежет металла о металл, словно кто-то огромными когтями вскрывал консервную банку.

И запах. Сквозь аромат шоколада и озона прорвалось нечто иное. Тошнотворный, сладковатый дух гнили. Запах разрытой могилы.

– Эжен?! – вскрикнула Ксена, прижимая руки к груди.

Свет вспыхнул снова, но теперь он был тусклым, болезненно-желтым.

– Все в порядке, – голос Эжена вернулся, но в нем слышалась одышка. Тяжелое, хриплое дыхание человека, который только что поднял неподъемный груз. – Просто… перезагрузка Дыхала. Старые мехи иногда заедают.

– Пахло смертью, – прошептала Ксена.

– Тебе показалось.

Она кивнула, заставляя себя верить.

Далеко внизу, в тридцати этажах под её ногами, в закопченном Святилище Ума, сидел человек.

Он не был похож на бога. Эжен был похож на мертвеца, которого забыли похоронить. Его тело, закованное в громоздкий, ржавый «Саркофаг», вросло в железный трон. Толстые иглы катетеров, торчащие из доспеха, уходили прямо в его плоть, смешивая его кровь с черным маслом машин.

По его лицу, покрытому многодневной щетиной, тек пот пополам с грязью. Он смотрел на мутный кристалл перед собой. На нем пульсировала красная руна.

«ПРОРЫВ ПЕРИМЕТРА. УРОВЕНЬ: МОГИЛЬНИК. ЗАРАЖЕНИЕ: 15%».

Эжен сплюнул кровь на пол. Гниль прорвалась. Твари Леса прогрызли фундамент. Та боль в пальце Ксены – это был укус одной из Искаженных тварей, которую он едва успел сжечь струей алхимического огня, прежде чем она добралась до жилы питания.

Он провел рукой по пульту, собранному из костей и меди. Пальцы дрожали.

– Снизить чувствительность сенсоров в Обители, – прохрипел он в медную трубу голосового ввода. – Если она почувствует еще хоть один удар… она сойдет с ума.

Он откинулся на спинку трона, чувствуя, как иглы в спине шевелятся, впрыскивая в кровь стимулятор. Вокруг него, вмурованные в стены, скалились черепа предыдущих Хранителей. Они молчали, но Эжен слышал их осуждающий шепот.

«Ты не удержишь, последний. Ты слаб».

– Заткнитесь, – прошипел Эжен, глядя на красную точку, ползущую вверх по схеме Башни. – Я удержу. Даже если придется скормить этому дому собственные кости.

Глава 2 Эхо из бездны

После грозовой ярости шоколадного причастия время в Обители не просто замедлилось – оно застыло, превратившись в густую, прозрачную смолу.

Эйфория, вызванная горьким даром, сменилась тягучей, почти болезненной негой. Заклинание Осушения выпило лишнюю влагу из воздуха, оставив после себя лишь хрустальную свежесть, от которой кружилась голова. Стены теперь источали тяжелое золотое сияние, имитируя солнце, пробивающееся сквозь вековую листву древних дубрав. Ксена знала: за толщей бронированного титана и рунных плит нет никакой жизни, нет деревьев и ветра – там лишь мертвая, выжженная пустота. Но магия света была столь искусна, что обман казался милосердием.

Она лежала на пушистом ковре, раскинув руки, чувствуя каждой клеточкой кожи ворс, похожий на траву. Её тонкие пальцы по привычке нашли темную, влажную прядь волос у виска. Она начала медленно, ритуально накручивать её на указательный палец – тугой виток, пауза, заставляющая кожу головы натянуться, затем мягкое освобождение. Этот жест, сохранившийся в глубинах её памяти с того самого забытого детства «до», помогал ей нащупать границы собственного тела. В этом мире иллюзий ей постоянно требовалось подтверждение: я здесь, я из плоти, я материальна.

Чарльсон, истощенный утренним приступом первобытной ярости, растянулся рядом, превратившись в черную тень на золотом фоне. Его бока вздымались в тяжелом ритме, а во сне он выпускал когти – острые, как хирургические иглы, – словно ловил невидимых духов в своих кошачьих грезах.

– Ксена, а сколько весит небо? – голос Арти прозвучал тонко и хрупко, точно треск старого пергамента.

Медвежонок замер на подоконнике. Это возвышение было его личным Эверестом, завоеванным в ходе целой спецоперации. Он прижался плюшевым носом к Кристаллу Наблюдения, и от его дыхания – а Хранитель наделил свои создания даже имитацией жизни, – на поверхности оставалось мутное пятнышко пара.

– Не знаю, малыш, – Ксена перекатилась на бок, ощущая, как шелк сорочки ласкает её бедра. – Наверное, оно тяжелее всех гор мира. Именно поэтому Хранитель возвел эти стены. Чтобы небо не обрушилось и не раздавило нас в пыль.

– Стены незыблемы, – авторитетно подтвердил Кир.

Львенок, чья грива была сплетена из жесткой медной проволоки, сиявшей в свете рун, тщетно пытался возвести зиккурат из кубиков прямо на крестце спящего кота. Чарльсон приоткрыл один желтый глаз, оценил масштаб дерзости, но лень «Золотого Полдня» была сильнее гнева.

– Клянусь Искрой, они толщиной в три моих хвоста! – Кир дернул ухом, и внутри него тихо щелкнула пружина. – Я замерял это лично, когда застрял в расщелине за Алтарем Знаний.

В комнате царило оцепенение идиллии. Но Арти, сотканный из шестеренок, любопытства и вечного беспокойства, не умел долго пребывать в покое. Сама его природа требовала исследовать пределы их золотой клетки. Внутри его грубо сшитого тельца постоянно скрежетали старые, костяные механизмы, напоминая звук перемалываемого песка.

В самом углу, у пола, притаилась решетка Дыхательного Клапана. Обычно она была неразличима, сливаясь с монолитом стены, но сегодня, после режима «Слезы Джунглей», шлюз приоткрылся шире, чем обычно, чтобы вытянуть остатки влаги. Щель зияла узкой, но глубокой тьмой, похожей на пасть. Из этого зева тянуло могильным, ледяным холодом.

Арти, решив покинуть свой пост на подоконнике, зацепился длинным, колючим шарфом – своим главным сокровищем – за выступ декоративной панели.

– Ой… – пискнул он.

Он рванулся. Шарф не поддавался. Арти, пыхтя несмазанными суставами, дернул изо всех сил. Ткань самопроизвольно спружинила, медвежонок потерял равновесие, его плюшевая лапа скользнула по гладкому покрытию, и он кубарем покатился прямо к открытому зеву решетки.

– Арти! – вскрикнул Кир, рассыпая свой зиккурат.

Медвежонок затормозил в последний миг, упершись лапами в плинтус, но его любимый шарф – дар Хранителя, символ его достоинства – скользнул с шеи. Ксена услышала леденящий душу звук: мягкий шелест ткани по холодному металлу. А затем – абсолютная, вакуумная тишина.

Шарф канул в Бездну. В глотку самой Башни.

– Мой шарф… – прошептал Арти, и его голос сорвался на дребезжание. Он подполз к решетке, вглядываясь в ничто. – Ксена! Мой шарфик улетел в Бездну!

Ксена мгновенно оказалась рядом, отбросив леность. Она отодвинула дрожащего медвежонка и направила луч Кристального Фонаря внутрь шахты.

Свет выхватил нутро Монолита. Стена была не просто толстой – она казалась бесконечной. Слой за слоем открывалась анатомия здания: безупречно белый пластик Обители, под ним – чешуйчатый серый бетон, а глубже – нечто черное, маслянистое и ребристое, напоминающее броню гигантского левиафана или внутренности исполинского зверя. Шахта уходила вертикально вниз, во тьму, лишенную дна.

– Сейчас достанем, малыш, не плачь, – сказала Ксена, хотя внутри у неё всё сжалось от первобытного ужаса.

Масштаб этого «пищевода» пугал. Казалось, она заглядывает в нутро планеты. Она осторожно просунула руку в решетку. Воздух здесь был иным – мертвым, липким, пахнущим застоявшимся холодом и машинным потом. Пальцы нащупали колючую шерсть. Шарф зацепился за выступ фильтра в полуметре от входа.

– Почти… есть! – Ксена крепко ухватила ткань.

И в этот миг из самых глубин шахты, с тех запретных уровней, что лежали под корнями Башни, донесся Звук.

Это не был механический скрежет. Это был стон.

Глубокий, вибрирующий инфразвук, от которого зубы заныли, а душа заледенела. Словно там, в недрах, дышало нечто огромное, бесконечно старое, больное и безумно голодное. Воздух, вытолкнутый из шахты, теперь нес в себе не озон, а нечто тошнотворное: запах увядших в склепе цветов и гнилой, разлагающейся плоти.

УУУУУУМММММ-ХРРРРР…

Чарльсон взлетел с дивана, словно подброшенный пружиной. Он не просто проснулся – он телепортировался в тень под кроватью. Его шипение напоминало звук разрываемой ткани. Шерсть на загривке встала дыбом, превратив его в колючий, черный шар. Зверь чуял Хищника.

– Ёлки-палки, Ксена, что это за жуть?! – Кир прижал уши, его механизмы жалобно заскулили, не справляясь с вибрацией.

Арти задрожал всем телом, вцепившись в ногу Ксены.

– Эжен! – закричала она, выдергивая руку с шарфом и отпрянув от стены, словно та внезапно раскалилась. Она прижала добычу к груди, чувствуя, какая шерсть холодная и влажная от подземной слизи. – Эжен, здесь… в стене… кто-то стонет!

[Святилище Управления. Алтарь Хранителя]

Эжен сидел в самом сердце Башни, впаянный в саркофаг из металла и проводов. На центральном кристалле, заливая его лицо мертвенным светом, пульсировала багровая руна тревоги:

«ВИБРАЦИЯ В ШАХТЕ 4. НАРУШЕНИЕ БАРЬЕРА. ПРИБЛИЖЕНИЕ СКВЕРНЫ».

Он видел Ксену через Всевидящее Око. Видел её расширенные, полные ужаса зрачки, видел, как она судорожно прижимает к полуобнаженной груди грязный клочок шерсти.

Эжен сжал подлокотники кресла с такой силой, что металл жалобно хрустнул. Его левая нога, закованная в тяжелый привод Доспеха, начала нервно, бесконтрольно отбивать дробь по стальному настилу – тук-тук-тук-тук. Это был ритм его страха, который он не мог заглушить.

Тварь была совсем рядом. Одна из Искаженных. Она ползла вверх по вене вентиляции, ведомая теплом и сладким ароматом живой, чистой плоти.

Он не мог позволить Ксене узнать правду. Правда убила бы её быстрее, чем когти монстра.

Он сделал глубокий, свистящий вдох, подавляя дрожь, и послал волевой импульс в нейроинтерфейс, активируя протокол «Голос Бога».

[Обитель]

Ответ пришел мгновенно – мягкий, обволакивающий, как теплое одеяло, сотканное из тумана.

– Тише, Ксена. Успокойся.

Голос Хранителя заполнил пространство, он доносился отовсюду и ниоткуда. Он звучал внутри её черепа, гипнотический, абсолютно ровный, лишенный и тени того ужаса, что царил в Святилище.

– Это всего лишь Поршни Атлантов, – лгал он, и Ксена почувствовала, как этот бархатный тембр проникает ей под кожу, расслабляя судорожно сжатые мышцы. – Древняя гидравлика перекачивает воду после утреннего ливня. Механизмы, удерживающие мир на своих плечах. Они находятся в пятидесяти ярусах под тобой, в самом Фундаменте. Это просто эхо железа, Ксена.

– Это не похоже на железо, Эжен… – голос Ксены всё еще дрожал. Её сердце колотилось в горле. Она снова принялась накручивать прядь волос на палец, но теперь делала это быстро, лихорадочно, до боли оттягивая кожу. – Это звучало как… как боль. И эта стена… Эжен, она огромная. Там, внутри, настоящая Бездна.

– Конечно, Бездна, – в голосе Эжена прозвучала такая щемящая нежность, что Ксене захотелось заплакать. – Вокруг тебя крепость. Три метра титана и заговоренного композита. Чтобы ничто из Мертвых Земель не смогло осквернить тебя своим прикосновением. Ты в самом безопасном месте во Вселенной. Поверь мне.

Решетка Дыхательного Клапана начала медленно, бесшумно закрываться. Металл скользил по металлу, отсекая пугающую темноту, ледяной холод и этот невыносимый, сладковатый запах гниения.

– Арти, – голос Эжена обратился к медвежонку. Ни капли гнева. Лишь бесконечное терпение мудрого отца. – Ты очень смелый исследователь, маленький дух. Но впредь, пожалуйста, будь осторожнее с Дыхательными Путями Дома. Если бы твой шарф упал глубже, мне пришлось бы остановить сердце Башни, чтобы вернуть его тебе.

Ксена медленно опустилась на ковер. Её всё еще била мелкая дрожь, но голос Эжена уже действовал на неё подобно наркотику. Он убаюкивал, стирал острые углы страха, заменяя их слепой, блаженной верой.

– Прости, Хранитель… – всхлипнул Арти, прижимая к себе возвращенный шарф, который всё еще хранил в своих волокнах ледяное дыхание Бездны. – Я больше никогда…

– Разумеется. А теперь – иди ко мне, Ксена. Посмотри на Руну Покоя.

Центральный кристалл на стене засветился мягким лазурным сиянием. На нем расцвела умиротворяющая иллюзия: бесконечное поле с золотой травой, мерно колышущейся под лучами вечного, доброго солнца.

– Дыши, – приказал Эжен. Шепотом, от которого по телу разлилось тепло. – Вдох. Выдох. Стены надежны, Ксена. Они хранят тебя. Я храню тебя.

Ксена сделала глубокий вдох. Воздух в Обители снова пах ванилью, озоном и безопасностью. Ужас уходил, загоняемый в самые темные углы подсознания, уступая место привычному, сладкому оцепенению. Она разжала пальцы, отпуская истерзанную прядь волос.

– Спасибо, Эжен, – прошептала она, закрывая глаза.

– Отдыхай. Вечер будет долгим и безмятежным. Я включу для вас Сказку о Старом Мире, – мягко отозвался он.

Ментальный резонанс оборвался.

Чарльсон наконец решился покинуть свое убежище. Он медленно подошел к наглухо закрытой решетке, долго втягивал носом воздух, подергивая усами. Затем он громко, отчетливо чихнул, словно пытаясь изгнать из легких самый дух «бездны».

Кот не выглядел успокоенным. Он сел, обернул хвост вокруг лап и уставился прямо в объектив рунного ока под потолком своими желтыми, немигающими глазами.

В них застыло знание. Зверь понимал то, чего не хотела признавать девушка: Поршни Атлантов не стонут от невыносимого голода. И вода никогда не пахнет мертвечиной.

Глава 3 Алхимия плоти

Вечер в Обители не подчинялся движению небесных светил; он рождался из воли Хранителя и завершения Ритуала Очищения.

Ксена откинулась на спинку кресла, чувствуя, как тяжесть прожитого дня свинцом наливает плечи. Она потерла веки, под которыми жгло от долгого всматривания в мерцание Скрижали. Перед ней на кристалле Монитора застыла изломанная, рваная структура – оранжевая пульсация, кардиограмма чьего-то голоса, затихшего века назад.

Ксена была Ткачом Эхо. Её дар – или проклятие – заключался в способности слышать гармонию там, где осталась лишь энтропия. Эжен присылал ей поврежденные Кристаллы Памяти, поднятые из праха Нижних Архивов: обрывки предсмертных молитв, гул рыночных площадей стертых в пыль мегаполисов, музыку, чьи ноты были изъедены коррозией времени и Скверной. Её пальцы, порхая над сенсорными рунами, вычищали «грязь» – цифровой яд Бездны, – отделяя крупицы живого звука от наслоений смерти.

– Готово… – выдохнула она, смыкая контур последней заплаткой Эфира.

Тотчас вместо невыносимого скрежета из скрытых в стенах рупоров излилась чистая, надрывная мелодия скрипки. Звук был настолько живым и глубоким, что казалось, будто в стерильном воздухе Обители материализовалась сама печаль.

– Рахманинов? – голос Хранителя возник мгновенно, соткавшись из тишины прямо у неё за плечом, словно он стоял в тени, невидимый и вечный.

– Он самый, – Ксена потянулась, наслаждаясь сухим хрустом позвонков. – Это Эхо было почти мертво, Эжен. Скверна прогрызла саму структуру камня. Мне пришлось восстанавливать гармонию по тактам, вплетая свою волю в пустоты. Слышишь, как скрипка «дышит» на третьей минуте? Словно у неё есть легкие.

– Я слышу лишь безупречную математику волн, Ксена, – отозвался он, и в его баритоне проскользнула нотка холодного восхищения. – Но ты обладаешь талантом превращать расчеты в жизнь. Благодарю тебя.

Ксена невольно улыбнулась. Одобрение Эжена всегда действовало на неё подобно глотку крепкого, подогретого вина – оно согревало кровь и расслабляло тугие узлы нервов в основании черепа. Но вслед за эмоциональным подъемом пришел голод. Настоящий, земной, первобытный голод, который требовал не безвкусной питательной кашицы, а торжественного жертвоприношения.

– Я хочу есть, Хранитель, – объявила она, вставая. – Список моих даров одобрен Высшим кругом?

– Твоя жертва доставлена в Шлюз три минуты назад, – в голосе Эжена послышалось странное, почти темное предвкушение. – Я разыскал для тебя розмарин. Настоящий, живой росток, не тронутый иссушением. Он чудом уцелел в заброшенном Секторе «Сад» до того, как туда окончательно прорвалась Гниль.

Ксена подошла к Шлюзу, чувствуя, как во рту скапливается влага. На этот раз её ждал плетеный короб, пахнущий сухой травой. Внутри – тяжелый полотняный мешочек с рисом, белым и блестящим, точно россыпь жемчуга; бутыль масла из темного, тяжелого стекла; свежие, упругие грибы в земляной крошке и та самая веточка розмарина – колючая, сизая, источающая острый аромат хвои и памяти о погибших лесах.

– Ризотто, – заключила Ксена, жадно вдыхая запах грибов. Они пахли осенним прелым листом и сырой почвой – запахами, которые не имели права существовать в этом стальном склепе. – Идеальная алхимия для такого вечера.

– Я буду взирать на твое таинство, – произнес Эжен. Его голос стал тише, интимнее, он вибрировал где-то в её грудной клетке. – Готовь медленно. Не упускай ни единого мгновения превращения.

Кухонный Алтарь в Обители был мал, но совершенен в своем лаконичном блеске. Ксена обожала этот процесс: пресуществление мертвых, разрозненных ингредиентов в единую симфонию вкуса.

Она извлекла тяжелый нож. Его костяная рукоять легла в ладонь как влитая, точно продолжение руки. Тук-тук-тук. Звук стали, мерно ударяющей о дерево, стал ритмичным, как биение сердца в предвкушении схватки. Лук под её пальцами распадался на прозрачные, сочащиеся соком кубики.

– Мальчишки, прочь от пламени, не лезьте под ноги! – предостерегла она со смехом. – Здесь вершится власть стихии Огня.

Арти и Кир устроились на краю столешницы, свесив свои тряпичные и металлические ножки. Они замерли, завороженные зрелищем. Для них, созданных из магии, шестеренок и программного кода, человеческая еда оставалась непостижимым, пугающим таинством плоти.

– Ёлки-палки, как же кружит голову! – прошептал Кир, смешно подергивая сенсорами носа. – Этот дух… он пронзительнее, чем запах свежего масла в моих шарнирах!