Кольцо Тайаха

Кольцо Тайаха

Анта Зимник

СОДЕРЖАНИЕ:

Глава 1. Тетрадь Улуг-Хыз

Глава 2. Смех горы

Глава 3. Тойон

Глава 4. Возвращение в Хакасию

Глава 5. Тайна бабушки Каны

Глава 6. Шаман

Глава 7. Два брата

Глава 8. Владыка и травница

Глава 9. Решение

Глава 10. Пасть пещеры

Глава 11. Человек у огня

Глава 12. Тишина

Глава 13. Песня Тайаха

Глава 14. Чертоги Памяти

Глава 15. Чужой голос

Глава 16. Два дара

Глава 17. Сердце Улуг-Чилана

Глава 18. Подозрения Тойона

Глава 19. Ловушка Алып-Чилана

Глава 20.Кокон

Глава 21. Пробуждение зла

Глава 22. Битва братьев

Глава 23. Голос отца

Глава 24. Человеческая кожа

Эпилог

Глава 1. Тетрадь Улуг-Хыз

Колёса скорого поезда «Новосибирск — Абакан» стучали по рельсам ровно, отсчитывая километры уже на протяжении шести часов. Плацкартный вагон, набитый усталыми пассажирами, жил своей жизнью: в полумраке покачивались сетки для багажа, подрагивали алюминиевые ложки в стаканах, и всё это, вместе с редкими вздохами, кашлем, храпом и скрипом старых полок, складывалось в одну странную, вязкую мелодию.

Снаружи ночь прижималась к окнам чёрной мордой. Иногда её разрывали на миг тусклые огни полустанков, и тогда по вагону скользили полосы желтоватого света, ложились на лица спящих. Внутри пахло горячим металлом, пылью и табаком. От окон тянуло прохладой.

Напротив, у самого стекла, сидела девушка.

В ее руках была кружка с остывшим чаем, а на откидном столике лежала раскрытая старая тетрадь в потёртом кожаном переплёте — с растрескавшимися сгибами и выцветшими чернилами. Исписана она была угловатой рукой её деда. Десять лет назад он исчез в ущелье горы Улуг-Хыз.

Девушку звали Алина.

Она смотрела в окно. Бледное круглое лицо, усыпанное веснушками, осунулось от бессонницы, только глаза остались прежними — тёмные, пытливые, слишком внимательные, как у человека, привыкшего замечать то, что другие стараются не видеть.

Свою историю она знала обрывками, как знают о чужом грехе: русская мать, будучи ещё несовершеннолетней девчонкой, родила её от хакаса и почти сразу отказалась, оставив в родильном доме. Просто исчезла из её жизни без объяснений. Но судьба, которая так легко отнимает, иногда вдруг делает странный, почти невозможный подарок. За девочкой пришли Кана и Сергей — родители её отца.

Они забрали её к себе так, будто возвращали домой то, что не имели права потерять. Именно здесь Алина узнала, что любовь может быть тихой, без лишних слов, но крепче любого родства на бумаге.

Бабушка Кана пахла дымом, шерстью и сушёными травами. Вечерами, когда за окнами темнели деревья, а по стеклу ползли морозные узоры, она рассказывала внучке сказки: о древних духах, что живут в горах и не терпят беспамятства и о пещерах, которые дышат как живые люди.

Маленькая Алина слушала эти слова, затаив дыхание, а потом приходил дед Сергей и, будто продолжая бабушкины рассказы, брал её с собой в горы.

Он учил не бояться тишины в пещерах, различать породу на ощупь, слышать подземную воду по едва уловимому эху.

— Слушай гору, — говорил он.

— Она живая? — спрашивала маленькая Алина.

Дед долго смотрел на неё, потом отвечал:

— Живее нас.

Тогда она думала, что это красивая метафора. Позже — что профессиональная причуда опытного спелеолога и геолога. А потом Сергей исчез в Улуг-Хызе, и эти слова перестали быть метафорой.

Любовь к подземному миру пришла к ней сначала как детское увлечение, а потом стала ремеслом всей жизни и тропой к деду.

И теперь эти горы снова звали её к себе.

Всё началось с письма из Комитета по научным гранта: проект Капчигашевой Алины Сергеевны получил полное финансирование для исследования карстовой системы ранее неизвестного горного массива Улуг-Хыз.

Она прочла его в своём кабинете на факультете геологии НГУ. Первые часы после письма она жила как в лихорадке. Дел было слишком много, чтобы позволить себе сомнения: сопоставление старых записей дедушки с новыми спутниковыми снимками, картографические данные. Алина работала до рассвета, перечитывала тетрадь, делала выписки, снова возвращалась к картам, спорила сама с собой, засыпала на рассвете прямо за столом.

Это был не просто грант и не профессиональный успех, а возможность вернуться туда, откуда тянулась нить всей её жизни. На землю, которая, возможно, когда-то уже взяла с её семьи свою плату — и теперь ждала остальное.

Но сон не приносил отдыха.Он приносил желтые, пугающие глаза, которые возникали в кромешной тьме как два неподвижных огня. Слишком разумные для животного и слишком безжизненные для человека.

Она никому ничего не сказала. Смешно было бы: кандидат геолого-минералогических наук, привыкшая мыслить строго и доказательно, боится собственных снов. Потом Алина объясняла всё стрессом и перенапряжением.

— С тобой всё в порядке? Ты побледнела, — спросил Антон Макаров, не отрываясь сразу от своих расчётов.

Она не ответила. Потому что не знала, как это объяснить.

Глаза опустились на тетрадь, бегали по каждой строке как юркие маленькие мыши. На одной из страниц, между заметками о карстовых полостях и примерных координатах, дед торопливо вывел фразу, которую она перечитывала уже сотню раз и всякий раз чувствовала холод по спине:

«Входов больше, чем кажется. Не все ведут обратно».

Где-то в глубине памяти всплыл голос бабушки Каны — негромкий, хрипловатый: «Если гора однажды узнала твоё имя, ты всё равно к ней вернёшься. Даже если будешь думать, что идёшь по своей воле».

Поезд мчался сквозь ночь, вагон дремал. А за окнами, за чёрными складками дальних холмов уже лежала Хакасия — земля сухих ветров, камня и древних гор.

Мысли Алины путались как клубок нитей. Голова сама собой прислонилась к стеклу, она закрыла глаза, будто сдаваясь этому холоду.

Сон подбирался к ней медленно, веки тяжело опустились . И Алина снова провалилась туда, где в темноте уже горели жёлтые глаза.

Глава 2. Смех горы

Провал.

Сначала — тишина, которая поглощала стук колёс, шелест страниц, звук собственного дыхания. Был только пульс в висках — глухой, как удары отбойного молотка.

Она стоит на краю бездны. Внизу — густая тьма. Пещера раскрывала перед ней свою огромную пасть. Камень под её ногами был неровный, скользкий от влаги, которая просачивалась сквозь трещины.

Внезапно в темноте появились золотистые огоньки, похожие на две маленькие луны.

«Алина...» — шепнул голос, похожий на потрескивание пергамента.

Перед ней появилась фигура, которую она узнала бы среди миллионов. Лицо дела было размыто, как старая фотография. Два медных глаза горели в темноте, свет , исходивший от них, был ровным. В их глубине Алина увидела отражение: себя, маленькую, с рыжими косичками, бегущую за дедом в лес.

— Дедушка? — попыталась спросить она, но голос застрял где-то в горле.

Фигура не ответила. Вместо этого она повернулась боком, и Алина увидела, что его силуэт был слишком тонким для человека; из тени выступила черная рука — она была покрыта чешуёй, серповидными когтями, которые светились в полумраке подземелья, как старинная латунь.

В когтистых пальцах незнакомца блеснуло кольцо. Оно было похоже на спираль с головой не то ящерицы, не то змеи. Обдавая то жаром, то холодом руку новой хозяйки, оно впилось в кожу, и в этот миг Алине явилось видение: дедушка здесь же, на краю, надевает такое же кольцо.

Девушка с ужасом почувствовала, как змеиная спираль начинает сжиматься, врастая прямо в плоть. От кольца вверх по руке, под кожей, поползли пульсирующие чёрные нити, словно ядовитые корни неведомого растения.

Она дёрнулась, пытаясь сорвать страшное украшение, но чешуйчатая рука существа сомкнулась на её запястье с мёртвой хваткой капкана. Когти больно впились в кожу.

Страшные глаза приблизились вплотную. В них не осталось ни капли человеческого. Тогда Алина поняла самую страшную истину: перед ней был не дедушка, а воплощение древнего, как этот мир, зла. Оно лишь надело образ дорогого ей человека как маску, чтобы заманить во тьму. Существо запрокинуло размытую голову и засмеялось.

В этом демоническом смехе звучали триумф и безжалостная жестокость. Он был настолько мощным, что пещера не выдержала — своды зловеще затрещали. Ужасающий, оглушительный грохот разорвал подземелье — гора пришла в движение.

Земля под ногами содрогнулась, дав глубокую трещину. Скользкий камень начал крошиться. Существо резко разжало когти и шагнуло назад, растворяясь в падающей породе, но его издевательский смех продолжал звучать отовсюду.

***

— Тише, Алина, тише... Это я, Антон. Ты в поезде, — мягкий, но уверенный голос Макарова привёл её в чувства. Хватая ртом спёртый воздух вагона, Алина была похожа на утопающего. Она с лёгким вскриком распахнула глаза и, увидев перед собой Антона, заплакала.

— Прости, — прохрипела она, судорожно вытирая слёзы тыльной стороной ладони. — Снова дурной сон...

Недовольные и полусонные пассажиры заворочались на своих местах. Грузный мужчина с верхней полки напротив свесил лохматую голову и буркнул сиплым голосом:

— Ну что за цирк посреди ночи... Люди спят, между прочим.

Женщина с нижней боковой, укутанная в темно-синее одеяло, приподнялась на локте и сочувственно покачала головой:

— Бедное дитя... Дайте же ей скорее воды!

Антон уже протягивал ей бутылку с прохладным чаем.

— Попей... Ромашка успокоит тебя.

Его широкоскулое, загорелое лицо с характерной трёхдневной щетиной и внимательными серыми глазами было совсем близко. Он присел на корточки рядом с её полкой и держал девушку за плечи, крепко, но осторожно, как держат что-то хрупкое и очень ценное.

— Дыши. Медленно. Вдох — на четыре счёта. Выдох — на шесть. Давай вместе.

Алина судорожно вцепилась в его руку. По щекам текли горячие слезы, но она не издавала ни звука — только дрожала всем телом, мелко и часто. Постепенно дыхание выровнялось. Она медленно возвращалась в реальность: храп, запах железа, покачивание вагона, тусклый свет дежурного плафона.

— И давно ты так плохо спишь?

— Три ночи, — растирая глаза, ответила Алина.

Он покачал головой.

— Я видел, как ты смотришь в тетрадь. Что там, кстати?

Алина инстинктивно прикрыла тетрадь ладонью, словно защищая её от чужих глаз.

— Это... записи деда. По ним я составила маршрут.

Антон помолчал, разглядывая её лицо в тусклом свете вагонного коридора.

— Ты знаешь, — сказал он наконец, — иногда я думаю, что ты ищешь не пещеру.

— А что же?

— Что-то другое. Но я не могу понять, что именно. — Он поднялся, потянувшись. — Слушай, я пойду к себе. Если что — ты знаешь, где меня найти. Доброй ночи.

Он ушёл, оставив её наедине с вагонным гулом и гудками вдали. Алина посмотрела на свою руку. След от кольца пульсировал тупой, ноющей болью.

* * *

Антон не спал. Он лежал на верхней полке, глядя в потолок плацкартного вагона, и слушал, как Алина ворочается внизу. Она не догадывалась, что он многое слышит и замечает.

Он закрыл глаза и вспомнил, как три года назад они сидели в новосибирском кафе после защиты его кандидатской. Алина тогда впервые назвала его «другом». Не «коллегой» — «другом». Он чуть не заплакал от счастья, но сдержался. Выпил лишнего, потом врал, что устал. А на самом деле просто боялся спугнуть.

— Ты просто боишься, — сказал он себе в темноту. — Боишься признаться, потому что она откажет. И тогда ты потеряешь даже то, что имеешь».

— Я же хороший, — прошептал он одними губами. — Почему этого мало?

«Друг».

Не «любимый». Не «семья». Просто — друг.

Глава 3. Тойон

Тойон сидел на крыльце, прислонившись спиной к резному столбу, и смотрел на дорогу, по которой должна была приехать сестра. Он не спал вторые сутки.В руке дымилась папироса — он не курил уже лет пять, но сегодня достал старую пачку, забытую в сенях, и затягивался раз за разом, чувствуя, как дым пробивает застоявшуюся в груди тяжесть.

Чингиз, белый алабай, лежал у его ног и иногда поднимал голову, когда по грунтовке проезжала редкая машина. Но каждый раз это были чужие. Тойон уже перестал вздрагивать.

За его спиной, в доме, умирала бабушка Кана.

Фельдшер из соседнего села приезжал дважды, ставил капельницы, качал головой и уезжал, оставляя на столе ампулы и порошки, которые Тойон аккуратно складывал в бабушкин комод. Он не был уверен в их чудодейственных свойствах.

—Ты должен быть сильным, — сказал он себе, когда бабушка упала во второй раз.

Он не плакал. Он пытался дозвониться до Алины, но гудки не проходили. Потом побежал к соседям — телефон «сдох», зарядку не нашёл. Потом вернулся, услышал, как фельдшер говорит: «Инсульт. Обширный», и почувствовал, как земля уходит из-под ног.

Но он сумел выстоять.

Бабушка Кана называла его «арғыс» — кормилец. Соседи — «хозяином». Алина — просто «братом», но в этом слове было столько доверия, что Тойон иногда боялся его не оправдать.

Она была младше на двенадцать лет. Когда её привезли из роддома — крошечный, сморщенный комочек с рыжим пушком на голове, — Тойон долго смотрел на неё и не понимал, что делать. Он боялся брать её на руки — казалось, что сломает. А потом она вцепилась ему в палец своей крошечной ручкой и не отпустила.

— Ну, здравствуй, сестрёнка, — сказал он тихим голосом. — Я тебя не никогда брошу.

И не бросил.

Ему было тридцать семь. Крупный, широкоплечий, с обветренным лицом и вечными мозолями на ладонях — от работы, от ружей, от вожжей. Он родился в этом аале, отслужил в армии, а потом вернулся. Он мог бы уехать, но кто бы помогал деду, когда тот не исчез? Кто присматривал за бабушкой? За Алиной, которая так рано осталась без родителей?

В один день он вернулся со школы и увидел бабушку на пороге дома — заплаканную, с чёрным платком на голове.

— Твой отец разбился. Не успел привезти Алине коляску, — сказала она, смахивая скупую слезу.

Тойон тогда не заплакал. Он пошёл в гараж, взял кувалду и разнёс старый мотоцикл отца в щепки. А потом сел на крыльцо и просидел так до утра, глядя на горы, в которых скоро исчезнет дед.

Как старший брат он учил её кататься на лошади, чинил ей велосипед , когда она врезалась в плетень, выслушивал её рассказы о школе, об университете, о Новосибирске, куда она уехала поступать.

Он тогда сам отвёз её на вокзал. Молча стоял на перроне и смотрел на уходящий поезд.Внутри сжималось сердце. А потом сел в свой «УАЗ Патриот», доехал до первого же кафе, долго смотрел в одну точку, не замечая, что официантка уже трижды переспрашивает, нужен ли сахар к чаю.

Он не хотел её отпускать. Но понимал, что должен.

Дед Сергей говорил: «У неё настоящий талант. Она будет замечательным геологом».

Тойон не спорил. Он просто делал так, чтобы у неё было тепло в доме, еда на столе и брат, который всегда ответит на звонок.

Сейчас он сидел на крыльце и ждал этого звонка.

Телефон молчал.

А потом из-за поворота вынырнуло такси — старая «Тойота» с помятым крылом, и из неё вышла Алина. Она была бледнее обычного.

Глава 4. Возвращение в Хакасию

Солнце медленно поднималось из-за пологих холмов, окрашивая небо в слоистые тона — от бледно-лимонного у горизонта до густого сиреневого в зените. Степь просыпалась неспешно: туман, похожий на молочное озеро, стелился по низинам, окутывая древние курганы, которые казались спящими великанами.

Ветер дул порывами, но не холодными, донося запах горьковатой полыни, душицы. Где-то далеко, у синей ленты Абакана, блестела роса на высокой траве, и над ней кружили жаворонки, чьи трели казались единственными звуками в этом безмолвном просторе.

Поезд отстал от графика на три часа. Внезапно что-то произошло с путями в районе Ачинска, потом — ремонтные работы под Абаканом. Алина нервно считала минуты, глядя в телефон. Бабушка не отвечала на звонки с самого утра. Тойон — тоже молчал, хотя обычно слал хотя бы короткое сообщение.

Девушка спустилась по железным ступенькам вагона, поставила тяжёлый рюкзак на растрескавшийся асфальт и замерла. Воздух ударил в лицо — резкий, пьянящий, непохожий ни на что. Она забыла, каким бывает этот воздух. «Я дома», — пронеслось в голове, но мысли о бабушке и брате очень тревожили её.

— Алина? — Антон спрыгнул следом, перекинув через плечо свою сумку. Щурился, вглядываясь в её лицо. — Дозвонилась?

Она покачала головой. Пальцы снова набрали номер бабушки — длинные гудки, пустые, как крик в колодец. Молчал даже автоответчик.

— Что-то не так, — сказала она, испытывая тревожное ощущение.

— Нам нужна машина. Я чувствую что-то неладное...

На привокзальной площади стояли три такси. Алина подошла к первому — старая «Тойота» с помятым крылом и наклейкой «Такси Хакасия» на лобовом стекле. За рулём сидел пожилой мужчина в кепке, слушал радио — какой-то местный канал с хакасской музыкой.

— До Сапогова, — сказала она — Пожалуйста, побыстрее.

Дорога заняла полтора часа. За Аскизом водитель свернул на грунтовку, и машина запрыгала по ухабам, как телега. Алина набирала номер — снова тишина и гудки..

— Может, просто связь, — сказал Антон осторожно. — Здесь же горы. Мёртвые зоны.

— Может, — ответила Алина и сама не поверила.

Аал открылся за последним увалом — долина, зажатая между двумя пологими хребтами в лиственничном меху. Ручей, петляющий по дну серебряной ниткой. Полтора десятка дворов вдоль воды. Бревенчатые дома, поленницы, покосившиеся заборы, собаки.

Но что-то было не так.

— Здесь, — сказала Алина водителю. — Остановите.

Машина встала у обочины. Девушка выскочила, не дожидаясь, пока Антон достанет рюкзаки, и побежала.

Двор бабушки она узнала по лиственнице — огромной, старой, с искривлённым стволом, которую дед когда-то обнимал двумя руками. Забор — новый, из ровных досок, подогнанных с аккуратностью, выдававшей руку Тойона. Дом — приземистый, вросший в землю, с тёмно-зелёными наличниками. Рядом — пристройка, навес, запылённый «УАЗ Патриот».

Она побежала внутрь.

Глава 5.Тайна бабушки Каны

Ситцевая занавеска с выцветшими маками зашуршала, когда Алина входила в спальню бабушки Каны.

Комната была маленькой: кровать, комод, табурет, окно с геранью на подоконнике. Она лежала на высокой железной кровати с никелированными шарами на спинке, укрытая лоскутным одеялом — тем самым, сшитым из старых юбок и рубах, которое Алина помнила с самого детства. Бабушка всегда казалась несокрушимой женщиной— маленькой, словно отлитой из металла. Той, что пережила всё и ни разу не согнулась.

Сейчас она выглядела беззащитной.Левая рука была неподвижна,пальцы вывернуты, открытый правый глаз — тёмный, как колодец без дна.

— Инем1…— Алина опустилась на колени у кровати. Слёзы хлынули мгновенно — горячие, беззвучные. Она прижалась щекой к бабушкиной холодной руке.

Пальцы Каны слабо шевельнулись. Коснулись волос внучки.

— Хызыча…— 2слова выходили размытыми, рот ее не слушался.

— Я приехала, — всхлипнула Алина, целуя сухие, шершавые пальцы. — Прости, что так долго, родная, прости…

Кана закашлялась — сухо, страшно, всем телом, которое уже не слушалось. Алина увидела, как на виске вздулась синяя жилка. Когда кашель утих, бабушка попыталась приподняться, но только бессильно упала на подушку.

— Слушай… — выдохнула она. Один слог — и пауза, чтобы перевести дыхание. — Тетрадь… Это… ключ.

— Что, инем? — Алина наклонилась ниже, почти касаясь губами бабушкиного уха.

— Не просто… записи… — Кана сглотнула, и в горле у неё что-то булькнуло. — Ключ… к горе.

Алина почувствовала, как холод пробежал по спине. Она хотела спросить — что за ключ, куда он ведёт, — но бабушка вдруг замерла. Её единственный зрячий глаз расширился, сфокусировался на чём-то за спиной Алины.

— Инем? — позвала Алина, и сердце её пропустило удар.

Кана моргнула. И ее взгляде резко что-то изменилось - зрачок сузился, стал острым, живым. На миг девушке показалось, что перед ней не умирающая старушка, а та самая Кана, которая когда-то голыми руками вытащила ягнёнка из ледяной реки.

— Времени мало, — сказала бабушка. Чётко. Почти ясно. — Ты слушай и не перебивай.

— Но ты…

— Помолчи, хызыча. — Голос дрожал, но в нём была сила.— Это последний мой разговор. Духи дали мне минуту.

Она перевела дыхание — глубоко, тяжело, как перед прыжком в воду.

— Дедушка… — начала Кана и запнулась, собираясь с мыслями. — Он не просто пропал. Он нашёл… Вход в сердце горы.

— Вход? — выдохнула Алина.

— Но Улуг-Хыз… не отпускает просто так. — Кана сжала руку внучки с неожиданной силой. — Он приходит во снах избранным. Если он уже приходил к тебе — берегись.

Алина кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

— Он выбрал тебя, — прошептала Кана, и единственная слеза скатилась по её щеке, затерялась в морщинах. — Ты в опасности...

— О чем ты говоришь, инем? Кто выбрал?

Кана не ответила, а лишь глухо закашляла.

—Что же мне делать? — Алина почти кричала, но голос срывался. — Я не могу бросить всё, бабушка. Я должна найти деда…

— Поздно, — Кана мотнула головой — едва заметно, но с отчаянием. — Его уже не вернуть. Но ты… ты можешь не повторить его путь.

— Как?

Бабушка замолчала. Её дыхание стало прерывистым, грудь поднималась и опускалась с трудом, будто каждый вдох давался через боль. Глаз затуманился, начал терять фокус.

— Инем! — Алина схватила её за плечи, легонько встряхнула. — Не уходи! Пожалуйста!

Кана вздрогнула. На миг её взгляд прояснился снова — последний раз, как свеча перед тем, как догореть.

— Нужен проводник, — выдохнула она. — Тот, кто говорит с ветром… и камнем…

— Кто? Инем, кто?

Губы Каны беззвучно шевелились, словно она собирала остатки сил в кулак. Алина наклонилась ниже, чувствуя запах приближающейся смерти.

— Сесен-оол, — прошептала бабушка. — Найди его… Он был там… с дедом… в ту ночь…

Алина замерла.

— Он отказался… идти дальше. Испугался. — Кана судорожно вдохнула. — Только он… помнит, где вход… Карты врут… Гора меняется…

— Инем, я не понимаю…

— Передай ему… — Кана вдруг вцепилась в руку внучки с нечеловеческой силой. Её пальцы, сухие и жёсткие, сжались как капкан. — Скажи: «Птица вернулась в гнездо». Он поймёт.

— Запомнила, — всхлипнула Алина. — Птица вернулась в гнездо.

Кана ослабила хватку. Ее голова откинулась на подушку, глаз закатился, а рот приоткрылся в последнем невысказанном слове.

— Обещай… — прошептала она уже не губами — одними выдохами. — Не ходи… в гору… без него… Кольцо… это метка… ведёт в ловушку…

— Обещаю, — выдохнула Алина, чувствуя, как немеют её пальцы. — Клянусь, инем.

— Я люблю тебя, хызыча… — Голос Каны стал тише шороха листьев. — Люблю…

Её глаз закрылся. Грудь поднялась в последний раз — и замерла.

Алина упала на пол, уткнувшись мокрым от слёз лицом в старый вязаный половик у кровати. В этот день она осиротела окончательно…