Только это теперь и важно

Два пятака

Мальчик проснулся внезапно от прикосновения к лицу чего-то колючего и мокрого. Дед прижимался к нему своим лицом и придушенно кричал: «Дай два пятака, дай для бабки твоей».

Два пятака из копилки на билет к отцу-полярнику были нужны. Но для бабушки можно и выдать, все равно с пенсии даст на мечту. Мальчик охолодело скользнул под кровать, где под доской хранилась жестянка от печенья.

Дед взял пятаки и, согнувшись, исчез в странных звуках и запахах за занавеской.

Мальчик потянулся туда же, но замер, заглядывая в щелку. Мужик с крестом в черном и длинном что-то невнятно бормотал. Бабушкина подруга Макарьиха сидела за столом и подвывала. Мальчик почувствовал, что они сделают что-то с бабушкой. И с кем же он пойдет сегодня на пасеку? Вечером они долго шептались, и он уснул в предвкушении подымарить в сетке.

Он решительно вышел и увидел, что бабушка неподвижна на кровати, куда он обычно забирался, чтобы послушать сказки или уснуть под лоскутным одеялом.

А на открытых глазах у нее лежат его пятаки. За столом сидела знакомая врачиха, к которой бабушка его водила, когда болело горло, и молча писала.

Потом все встали и вышли. Мальчик остался один с бабушкой. Он хотел подойти. Но не мог. Он смотрел на пятаки.

Вдруг дед придушенно зашептал: «Как же, зачем, что же мы без тебя?»

Вошли два мужика и поставили на стол бархатный ящик. Потом подняли бабушку и положили ее. В ящике ей было жестко, и лежала она так, что хотелось все время поправить. Но лучше бы она просто пошла на кухню и вкусно запахло бы блинами. «Сердешница, – говорили мужики, – зато не мучилась». «Так, молодая совсем, и пятидесяти нету».

Пришла Макарьиха, дала мальчику сухой коржик и сказала идти на улицу. Во дворе солнце ослепило, мальчик кинул коржик курам, которые его расклевали.

Потом все потемнело. Он очнулся от мокрой ваты с противным запахом, которую врачиха толкала ему в нос. Закричал, слезы хлынули. Его затрясло, он понял, что теперь один на свете, и никогда они с бабушкой не пойдут на пасеку. Дед был не в счет. Но можно найти отца-полярника, который ждет его и любит.

Потом заиграл оркестр, и все пошли по тропинке на кладбище. Он часто ходил туда с бабушкой, которая говорила: «Пойдем к маме». Там она смотрела на фотографию молодой женщины, которая всегда радостно им улыбалась, и говорила: «Посмотри, дочушка, как вырос».

Теперь рядом с дочушкой была глубокая яма, в глинистой земле шевелились дождевые червяки. Оркестр заиграл неожиданно громко и невпопад. Мужики взяли крышку и стали заколачивать бабушку в бархатном ящике. А потом опустили в яму, и все бросали землю горстями на новый бархат. Мужики закапывали и бросали землю вместе с червяками, которые шевелились, но не могли убежать. Так же, как и мальчик, у которого в глазах опять потемнело.

Очнулся он дома на своей кровати. Из-за занавески слышались приглушенные звуки, потом все стихло. Вошел дед, прижался к лицу мальчика чем-то колючим и мокрым, придушенно кричал без слов.

Ночью мальчик видел сон, который остался с ним на всю жизнь. Два пятака на глазах у бабушки.

Булыжник

Через три дня, когда мальчик вышел на солнечный двор, городских уже не было. Ерофевна полола огород. Лужа на улице высохла. И всем был виден булыжник на ее треснутом днище.

Ерофевна распрямила спину и крикнула: «Ходи сюда, смотри, какая морковка». Морковка была сладкая, мальчик грыз ее, и ему становилось легче и легче. Жизнь почти вернулась в свое русло.

И он уже почти забыл, как в начале лета к Ерофевне приехала на черной «Волге» дальняя родня. «Дачники, – говорила она, поджимая губы, не то гордясь городскими, не то презирая их. – Пенсии нет», – вздыхала и уходила хлопотать.

Городские были шумными. На лужайке разводили костер, дымили горелым мясом. Орало радио без проводов, пугая Дружка, дремавшего в кустах. Адя и Гера, которых родители привезли оздоравливаться, в шортах и матросках вытаптывали еще не отросшую траву на лужайке для сенокоса. Сетчатыми лопатками на длинных ручках они бросали друг другу что-то легкое, которое падало на лужайку. И вдруг перелетело через забор под ноги к мальчику.

Городские повисли на заборе. И тот, что постарше, крикнул: «Эй, ты, подай волан. Что стоишь, не слышишь?» Мальчик пошарил в траве и взял в руки что-то легкое и кружевное, как занавески у Ерофевны в комнате с иконой.

«Что стоишь, ты что, больной?» – добавил тот, кто помладше. И оба засмеялись. Мальчик подошел к забору и молча протянул то, что назвали воланом, старшему. «Пожалуйста», – сказал мальчик. И протянул руку. Младший ударил по его руке, и волан взлетел и упал на вытоптанную травяную лужайку. Оба засмеялись и побежали, перекидывая волан друг другу, продолжая кричать: «Во дурной, деревенский».

Было больно. «Синяк будет», – подумал мальчик почти безразлично. Он просидел на скамейке неподвижно до вечера, пока не пришел отец.

Потянулись безрадостные дни. И вот однажды пошел затяжной ливень. Лужайка опустела. В редкие просветы мальчик, надев сапоги, выходил осмотреть свои владения. Сапоги давали уверенность и свободу.

На улице, как всегда, появилась лужа в углублении глинистой дороги. Можно было пускать в ней бумажные кораблики, длинными ветками делать волны. Или прицеливаться и метко бросать камни, пока кораблики не пойдут ко дну.

Сегодня нашелся удачный булыжник. Он должен был поднять ил со дна лужи и сделать большой взрыв.

У лужи с противоположной стороны стояла городская девочка в беленьком плащике, в беленьких гольфах. Снежинка на утреннике в детском саду. Она смотрела, как мальчик делает длинной веткой волны, на которых кораблик приближался к ней. Неожиданно мальчик поднял булыжник над головой и с размаха кинул в воду. Удар был меткий. Кораблик утонул. Брызги ила поднялись с самого дна и накрыли девочку. Мальчик и девочка стояли, молча глядя друг на друга. Мальчик хотел смеяться. Но не мог.

Вдруг с веранды Ерофевны с криком выскочил мужик. «Пузатый», – подумал мальчик. Дачник кинулся к нему, чтобы схватить за плечи. Но тут откуда-то появился отец с лопатой в руках.

В белой майке, от которой был смешной загар. Мужчины, молча, постояли друг против друга. И городской увел свою девочку на веранду. Отец поднял камешек и кинул в лужу. Потом взял сына за руку, и они пошли к себе. Когда ужинали, отец молчал, глядя в пустоту темного окна.

Мальчик упал на кровать и заснул камнем. И только позже в тяжелом забытьи заплакал. Но не проснулся. И не видел отца, который сидел на углу кровати тяжело и неподвижно. И тихо гладил сына по голове.

Усвянка

Жизнь текла привычным руслом, как река Усвянка, ее можно было перейти в один шаг.

Местами река делала плавные повороты. И тогда превращалась в болотца, в которых плодились комары. Или уходила под землю, как говорил местный старожил Петрович, прикасалась к своим истокам. Но затем опять выныривала, напитавшись от неизвестного ключа.

В самом глубоком месте ее теплая мутноватая вода доходила до колен. Петрович говорил, что в затоне водились караси, а под корягой – крупные раки. Правда, никто не видел ни карасей, ни раков. Но главное верить, что они там есть.

Иногда мальчик делал удочку. На это уходил не один день. Ведь удилище должно было быть правильным. А еще надо было выпросить у Петровича леску и грузило, накопать и уложить в жестянку червяков, которым предстояло стать наживкой. И главное, упросить Петровича пойти за добычей. Петрович был седым и старым в свои тридцать с небольшим. И почему-то ходил с мальчиком на рыбалку.

В тени ивы на кочку раскладывалось все необходимое. Потом Петрович доставал из банки шевелящегося червяка и нанизывал его на крючок, приговаривая, «Судьба твоя, брат, быть наживкой». Червяк еще трепыхался на крючке, когда Петрович давал удочку мальчику. И мальчик правильным движением забрасывал ее в воду. Потом они долго сидели на берегу и молча ждали. Иногда Петрович вдруг говорил: «Там и не такое видел, только там горы, песок и жара».

Опять сидели молча. Наконец, из вещмешка, похожего на зеленый рюкзак, Петрович доставал хлеб, перья лука, сало. Мальчик пил воду из стеклянной бутылки с надписью «Крепленое плодово-ягодное», с картинкой яблока и клубники. А Петрович прикладывался к фляжке цвета вещмешка.

Наступало молчание. У Петровича влажнели глаза, он обхватывал голову и раскачивался, как от боли, от которой нет спасения.

Мальчик же надеялся, что когда достанет удочку из воды, червяк будет живым, Петрович снимет его с крючка, и червяк уползет в прохладную траву. Мальчик всегда надеялся. Но такого никогда не было. Петрович срывал то, что называлось червяком, и сбрасывал в прибрежную грязь. Обмывал крючок в реке, чтобы сложить в специальную баночку. А потом говорил: «Ничего, птицы склюют, им тоже надо». И тогда мальчик облегченно вздыхал, как будто жизнь обретала смысл, для которого всегда нужна жертва.

Много позже в открытом поле он, с разорванным животом, посмотрел в глаза танку и, как в замедленном сне, правильно кинул последние гранаты, прицеливаясь в слабое место, чтобы танк закрутился, запылал, чтобы никто из него не выскочил. И потерял сознание, как будто утонул в Усвянке.

Серый камень

Однажды ночью, когда хозяин не выгоняет собаку на улицу, появился этот человек. Я проснулся от полоски света, пробивавшейся из-под двери, и от голосов. Быстрых резких нападок чьих-то высоких звуков и настойчивого шепота отца: «Нет, этого не будет, это опасно».

Они сидели за столом друг напротив друга. Отец и другой человек. Он был худ, лыс и беззуб, в грубых ботинках на босу ногу, брезентовых штанах и промокшем ватнике.

На столе лежал небольшой серый камень.

– Ты возьмешь его, – говорил худой.

– Никогда, уходи, – говорил отец.

Я вышел в круг света босиком и мгновенно озяб от взгляда незнакомца.

– Уйди, – сказал отец.

– Иди сюда, – сказал незнакомец, – Посиди с нами.

Не помню, как я оказался за столом.

– Возьми, – сказал человек, указав на камень.

Помню свою посиневшую руку в цыпках и зажатый в ней камень.

– Все, – тихо сказал человек, – вопрос решен.

Отец молчал.

– Ты вырос, – сказал человек.

Тогда я впервые взглянул на него в упор и увидел, что голова не лысая, а бритая, в белых подросших волосах.

Меня затрясло. Человек потянулся ко мне беззубым ртом.

– Не смей, – сказал отец.

Человек медленно отпрянул. Отец кинул мне свой свитер. Когда я вылез из темноты ворота, на столе стоял горячий чай.

– Одежда, – сказал человек.

– Там же, – сказал отец.

– Пей чай, – сказал мне отец, когда незнакомец ушел в комнату, от которой ключи были только у него.

Помню, что за столом появился незнакомец, но он стал другим. Это была женщина, худая, с бритой головой, беззубая, но женщина. Камень выпал из моей бесчувственной руки. Отец успел подхватить меня и уложить в постель.

Меня разбудило солнце и вкусный запах чего-то неизвестного. Они прогнали страшный сон про незнакомца.

В свои шесть с половиной лет я был хозяйственным ребенком, которого отец научил всему, что необходимо для правильного ведения жизни и быта. Но запах чего-то неизвестного и вкусного разрушал мою уверенность и заманивал во что-то неизвестное.

Я оделся, взял на всякий случай отцовский кортик и вышел в неизвестность.

Они сидели за столом друг напротив друга. Отец и другой человек. Женщина была в платье и вязаной кофте.

Но я чувствовал опасность.

– Садись завтракать, – сказала она и назвала меня по имени. Но не так, как называл отец, полным именем, а как-то ласково и необыкновенно. От чего у меня остановилось дыхание и защипало в носу. Я крепче сжал кортик и сделал смелый шаг к столу. Отец смотрел перед собой и молчал.

– Иди, съешь сырничек, – сказала она и опять назвала тем ласковым именем, от которого стало темно в глазах.

Помню ее голос, в нем было что-то, никогда не слышанное мною. Голос отца всегда был таким, как будто ему больно, но он мужественно и тихо говорил со мной как с мужчиной. И я отвечал так же.

А на этот голос я не знал, что ответить. На столе лежал серый камень, и я понял, что все не сон, а правда. Эта женщина настоящая, она хочет сказать что-то важное своим необыкновенным голосом. Но она положила мне на тарелку сырники. И сказала:

– Кушай, кушай.

Я не мог ни дышать, ни проглотить, ни смотреть на нее. И чувствуя, что что-то горячее готово хлынуть из глаз, неловко сполз со стула и кинулся в постель.

Хорошо, что со мной был кортик. Я прижался щекой к холодному металлу и почувствовал ту уверенность, которая была у моего отца.

Мы всегда были с ним одним целым. Два настоящих мужика могут все, справятся со всем и со всеми. И вдруг я остался один и жить мне надо самому. И я решил выйти и смотреть на нее.

Под одеялом было тепло. Солнце светило, как будто не было чего-то в соседней комнате, с чем предстояло встретиться лицом к лицу.

Я вышел и посмотрел ей в глаза. И она сказала: «Здравствуй, сыночек».

Тогда я еще не понял, что так впервые встретился со своей мамой.

Дальше мы просто жили. Я в своей комнате. Отец в своей комнате. Женщина в той комнате, от которой ключи были только у отца.

Утро начиналось с сырничков или каши без комочков. Потом отец уходил на работу, а я по своим делам. Проверить кур, насыпать им корм, нарвать кролям травы, сбегать с соседской девчонкой на речку или в лес нарвать первых ягод земляники.

Когда хотелось есть, я не шел домой, а пытался найти какой-нибудь подножный корм в виде щавеля, или клевера, или сыроежки.

Возвращался, когда солнце уходило за маковку церкви и было понятно, что отец уже дома. Отец всегда молчал и смотрел перед собой. Она ставила на стол вкусно пахнущую еду: или борщ со шкварками в чугунке, или картошку, тушенную с пожелтевшим салом и черным хлебом. Иногда были пироги с молодой порослью какой-то травы и прошлогодними сушеными яблоками. Оказалось, что она умеет доить нашу Лысуху с белым пятном на лбу, и та ее слушает.

Дни проходили молчаливо, а вечера тянулись в ожидании чего-то. Но что-то не происходило.

И вот однажды днем, когда ничто ничего не предвещало, а я не успел еще сбежать со двора до вечера, пришел участковый. Сел по-хозяйски за стол, достал из портупеи тетрадку в клеточку и химический карандаш и спросил: «Ну, что скажешь?» Она сказала:

– Нет.

Хорошо. Было видно, что он не верил и смотрел подозрительно, как будто хотел сделать какую-то гадость. Она молчала. Он смотрел и молчал. Только тикали ходики. Тогда, стремясь опередить его, пока не случилось что-то непоправимое и еще более страшное, я вышел, загородил ее и сказал ему:

– Нет.

– Хорошо. – Он взглянул на меня, сказал ей подойти к столу и расписаться химическим карандашом в тетрадке в клеточку. И ушел, смачно напившись воды из жестяной кружки, привязанной к ведру.

Ночью я проснулся. Они разговаривали, и я, понимая, что лучше не выходить, а просто слушать, приоткрыл дверь и приник.

– Ну, – сказал отец.

– Привыкает, – ответила она.

– Защитник. Был? – спросил отец.

– Да, – сказала она, – Расписалась.

– Надо в больницу, – сказал отец.

– Лучше здесь, – ответила она.

Оба замолчали в невыносимо долгой тишине. А потом вместе ушли в ту комнату, от которой ключ был только у отца.

Утром пахло чем-то вкусным. И я впервые увидел, как отец улыбнулся, глядя на меня. И пропел: «Врагу не сдается наш гордый Варяг». До этого я никогда не слышал, как отец поет.

Все было как будто, как раньше, но лучше. Мы съездили в город на колхозной бричке, которую дал председатель, потому что отец отремонтировал трактора, и можно было выпускать их в поле. В городе один врач сказал, что зубы будут съемные, но с протезом можно жить хоть сто лет. А другой врач сказал, что если не будет стрептоцида и еще чего-то разного, то жить можно будет недолго. Но дал нужную справку, потому что рентген хороший.

Помню утром летнего дня, я подошел к ней и взял за руку, и сказал: «Пойдем, покажу». В огороде у меня был тайник сокровищ, закопанный в жестяной коробке из-под леденцов «Монпасье». Мы сидели и рассматривали солнце и небо через цветные стеклышки. И я почувствовал и понял счастье.

Однажды я заметил, что волосы у нее стали длинными, а в лице появилась кровинка. То ли воздух, то ли молоко от Лысухи, то ли стрептоцид, который добывал отец у кого-то из-под полы, сделали свое дело, и жизнь продолжалась. Однажды я услышал, как она тихо пела: «Не пробуждай воспоминаний, минувших дней, минувших дней». И у меня опять защипало в носу, как в тот первый раз, когда я ее увидел.

Осенью она пошла работать в колхозный детский сад уборщицей. Это было удобно, потому что она отводила меня в школу, а вечером забирала. До вечера я сидел в школьной библиотеке и читал все подряд.

Когда первого сентября мы пришли в школу, учительница строго спросила мое имя, фамилию и с кем я пришел. И я сказал – с мамой. И на душе стало окончательно легко.

Мама никогда не спрашивала про серый камень. Он хранился в моей тумбочке. Я часто рассматривал его, пытаясь понять какой-то секрет. Однажды она увидела, как я рассматриваю камень и сказала: «Береги его и не показывай никому».

Когда все у нас было хорошо, она вдруг заболела, ее увезли в больницу. Однажды отец пришел. Его лицо было перевернутым.

На похоронах людей было мало. Бабка Савельевна, которая когда-то нянчила меня маленького, пока отец не вернулся из дальнего похода. И участковый. Отец сказал ему: – Радуйся. Из-за тебя все.

Потом в 1954 году мы переехали в город. Отец стал заведовать автобазой, а я – учиться в городской школе. В тумбочке у меня всегда хранился серый камень. Когда брал его в руки, мне слышался ее голос: «Не пробуждай воспоминаний» и вспоминался вкусный запах.

Только много позже отец сказал мне, что серый камень – это слиток, который маме удалось вывезти с зоны, где она отбывала срок как враг народа по доносу участкового, пока туберкулез, цинга, анемия и другие события не вернули ее к нам.

Баллада о слепом коте

Библиотека приключений

«Единоверцы и единоверки…»

«Сизый город требовал: „Пари!“…»

Монументальный клей

«Если видишь в небе чью-то треуголку…»

Четверть нимба