Грехоедка

Глава 1. Дом с гробом

Гроб входит в дом раньше меня.

Дай держит створку калитки плечом, пока двое мужчин разворачивают носилки между каменной стеной и кустом розмарина. Моя машина стоит поперёк узкого въезда: я оставила её там, где заглох двигатель после трёх попыток припарковаться, и теперь задняя дверь фургона не открывается до конца.

— Ключи, — требует Дай.

Я ещё не успела снять руку с дверцы.

— Зачем?

— Машину переставить.

Он протягивает ладонь. Кожа у основания пальцев потемнела от дерева и металлических ручек; ногти подстрижены коротко, на запястье старые часы с белым циферблатом. В детстве я знала по этим часам, сколько времени остаётся до закрытия крышки. Дай не менял их или выбрал новые, похожие настолько, что разницу уже некому подтвердить.

Я снимаю кольцо с двумя ключами и брелоком суда, кладу ему в ладонь. Дай передаёт связку помощнику, называет положение сиденья и просит не тянуть ручной тормоз до щелчка: моя машина, по его мнению, разговаривает громче владельца. Помощник садится за руль, освобождает въезд и ставит автомобиль вдоль стены.

Ключи возвращаются Даю. Он убирает их во внутренний карман куртки, потому что руки помощника уже заняты носилками.

— Отдашь?

— В доме.

Он поворачивается к фургону.

На носилках лежит закрытый транспортировочный чехол. Чёрная ткань натянута у плеч, ремни проходят через металлические скобы, молния застёгнута до самого края. Я вижу только форму тела и карточку возле изголовья.

OLWEN PRITCHARD.

Распечатано заглавными буквами. Под именем дата рождения и сегодняшняя дата.

Дай проверяет нижний ремень.

— Через переднюю не пройдём. Стол убрали?

Из дома отвечает Гвен:

— Убрали всё, что вы велели. Мейри вернула половину на место.

— Значит, уберите ещё раз.

Мужчины поднимают носилки. Дай идёт первым, спиной в дом, считает ступени и предупреждает о низкой притолоке. Я остаюсь у калитки, пока карточка с именем Олуэн не исчезает в прихожей.

Дорога из Кардиффа заняла меньше трёх часов. Последние двадцать минут я ехала по местам, названия которых знала раньше дорожных знаков: Лланфиллин, поворот у закрытой заправки, каменная стена, за которой весной лежали новорождённые ягнята. Я не останавливалась. На рабочем телефоне оставались два вызова от Нии Харт, сообщение секретаря суда и голосовая запись Ффион, где она просила не входить в дом одной.

Я приехала не одна. В доме уже были все.

Мейри появляется на крыльце. Чёрное платье доходит до середины голени, на груди серебряная брошь в форме листа, волосы уложены так, чтобы ни один конец не касался лица. Она оглядывает меня от туфель до воротника и выбирает, с чего начать.

— Ты похудела.

— Олуэн умерла.

— Одно другому не мешает.

Она отступает, пропуская внутрь.

В прихожей сняли коврик, узкий стол перенесли к лестнице, фотографии со стены составили на подоконнике. Моя детская карточка из начальной школы стоит лицом к стеклу. Рядом портрет Бранвен в форме районной медсестры и снимок Олуэн возле часовни, где она держит поднос с чашками. Кто расставил их в таком порядке, неизвестно.

Дай уже открыл транспортировочный чехол. Гроб стоит в передней на деревянных козлах; крышка прислонена к стене внутренней стороной наружу. Светлое дерево без лака, латунные ручки, белая ткань внутри. Олуэн лежит на спине, руки сложены ниже груди. На ней тёмное платье, которое я видела в шкафу каждый раз, когда приезжала: плотная ткань, высокий ворот, мелкие пуговицы до пояса. Нижнюю пуговицу заменили другой, чуть крупнее и темнее.

Лицо подготовили осторожно. Волосы убраны от висков, рот закрыт, подбородок поднят выше, чем она позволяла при жизни. Глаза не оставили ей никакой работы.

Я подхожу ближе.

Смерть Олуэн подтверждают предметы. Карточка на фургоне. Бумага Дая. Люди в доме. Само лицо могло бы принадлежать сну, если забыть, что Олуэн никогда не лежала на спине и не складывала руки без причины.

Гвен выходит из кухни, вытирая ладони о фартук. Она ниже меня, широкая в плечах, с седыми волосами, собранными у затылка деревянной шпилькой. На фартуке мука. Значит, хлеб уже начали.

— Поздоровайся, — просит она.

— Она не услышит.

— Ты услышишь.

Я смотрю на Олуэн.

— Я приехала.

Гвен кивает, принимая фразу за выполненное действие, и возвращается на кухню.

Мейри встаёт у крышки.

— Дай привёз её раньше, чтобы всё успели до ночи.

— Что именно?

Она не отвечает. Поправляет край белой ткани у плеча Олуэн, хотя ткань лежит без складки.

У буфета стоит доктор Хауэлл.

Я замечаю его лишь сейчас: тёмный пиджак с узкими лацканами, светлая рубашка, трость прислонена к стене, в руках чашка без блюдца. Ему семьдесят восемь; возраст я знаю из ежегодных поздравлений часовенного комитета, которые Олуэн вырезала из местной газеты. Белые волосы зачёсаны назад, лицо стало уже, но голос сохранился.

— Эйра.

— Доктор Хауэлл.

— Гарет. Вы давно не пациент.

— Вы давно не врач.

Угол чашки касается его нижней губы. Он не пьёт.

— Официально — да.

— Что вы здесь делаете?

— Гвен позвонила мне утром.

Из кухни доносится:

— Потому что районный врач ехал сорок минут.

Хауэлл ставит чашку на буфет.

— Я приехал первым, убедился, что реанимация не требуется, и дождался дежурного врача. Свидетельство оформлено им.

— Во сколько вы приехали?

— В семь двенадцать.

— Кто нашёл Олуэн?

— Гвен.

— Во сколько?

Гвен снова появляется в дверях.

— В шесть сорок. Я принесла молоко, дверь была не заперта. Она лежала в спальне, одеяло на полу, очки на книге.

— Какая книга?

— Синяя. Названия не помню. Не смотрела на обложку, Эйра.

Я достаю телефон.

Мейри делает шаг ко мне.

— Сейчас обязательно?

— Да.

Я открываю заметки и записываю: Гвен вошла в 6:40; дверь не заперта; Олуэн в спальне; одеяло на полу; очки на синей книге. Источник — Гвен.

— Ты ведёшь протокол собственной бабушки? — спрашивает Мейри.

— Я записываю, пока владельцы слов находятся в комнате.

— Здесь семья.

— Поэтому владельцев много.

Дай поднимает голову от гроба. В руках у него отвёртка и карточка с перечнем вещей.

— Телефон на беззвучный, если фотографируешь.

— Зачем?

— Люди будут звонить. Рука дёрнется.

Я выключаю звук.

Хауэлл наблюдает, как я это делаю.

— Вы всё ещё работаете в суде?

— Да.

— Стенографистом?

— Судебным стенографистом.

— Значит, точность осталась профессией.

— Она не возникает только на работе.

Мейри берёт чашку Хауэлла и относит на кухню, хотя он не просил. По дороге задевает блюдо на узком столе. Несколько монет сдвигаются к краю.

Я вижу их впервые.

На блюде лежат сложенные купюры, монеты и четыре маленьких конверта. На каждом фамилия: Моррис, Льюис, Дженкинс, Прайс. Почерк разный. У края стоит блокнот Дая, раскрытый на сегодняшней дате; возле фамилий он отметил суммы.

— Что это?

Мейри продолжает идти.

Дай отвечает, не отрываясь от карточки:

— За хлеб.

— Чей?

— Олуэн.

— Олуэн не может получить деньги.

— Они не ей.

В комнате становится тише. Из кухни слышны ложка по миске и открывающийся кран. Хауэлл остаётся у буфета, руки свободны.

Я беру один конверт за угол.

— Кому?

— Тому, кто съест за неё, — объясняет Дай.

Отпускаю конверт.

— Верните.

— Каждому?

— Всем.

— Люди сами принесли.

— Они принесли, пока меня не было.

— Поэтому записал владельцев.

Он переворачивает карточку у гроба. На обороте перечислены платье, бельё, часы, обручальное кольцо, которое Олуэн не носила много лет. Кольца на руках нет; оно лежит в маленькой коробке у изголовья.

— Деньги останутся отдельно до решения, — добавляет Дай.

— Решение уже приняли.

— Ты ещё ничего не ответила.

Я смотрю на крышку, прислонённую к стене.

— Закройте гроб.

Дай кладёт карточку на край буфета.

— Могу. Сначала спрошу про хлеб.

— Я ответила.

— Ты сказала про крышку.

— Это одно решение.

— Для меня два.

Он произносит это без нажима. У Дая всё разделено: перевозка, тело, крышка, хлеб, деньги. Люди входят в его работу только в той части, где требуется подпись.

Мейри возвращается из кухни.

— Олуэн не может уйти голодной.

— Она не уйдёт.

— Ты знаешь, что я имею в виду.

— Знаю, во что вы верите.

— Ты выросла здесь.

— Поэтому знаю.

Хауэлл берёт трость, но не опирается на неё. Держит перед собой, обеими руками за рукоять.

— Никто не вправе заставить вас, Эйра.

Мейри поворачивается к нему.

— Гарет.

— Я говорю то, что должен сказать человек в моём положении.

— У вас нет положения.

— Тем полезнее.

Он смотрит на меня.

— Отказ возможен. Дай закроет крышку, семья проведёт службу, похороны состоятся. Люди будут считать, что Олуэн ушла голодной. Других последствий я подтвердить не могу.

— Очень аккуратно.

— Я старался.

— Вы верите?

— Я видел достаточно смертей, чтобы не торопиться с тем, чего нельзя проверить.

Из кухни Гвен отвечает:

— Он всех нас проводил.

Фраза звучит привычно. Так говорят о человеке, который приезжал к родам, ночным приступам, последним вдохам и семейным кухням, где требовалось объяснить, что делать с телом до утра. Хауэлл не поправляет её.

— Олуэн тоже? — спрашиваю я.

— Сегодня утром я был рядом до приезда врача, — отвечает он.

— Это не мой вопрос.

— Другого ответа у меня нет.

Дай закрывает коробку с кольцом Олуэн и ставит у изголовья.

— Служба в следующий четверг. Хлеб — сегодня.

— Почему сегодня?

— Три дня считают от смерти. Держать гроб открытым до третьего без причины не стану. Семья просит сейчас.

— Какая семья?

Мейри отвечает первой:

— Мы.

— Вы не семья.

Она выпрямляется.

— Я знала Олуэн пятьдесят лет.

— Это другое слово.

Гвен входит с миской теста и ставит её на стол возле денег. Тесто поднялось до края, поверхность натянута, в середине остаётся след от полотенца.

— Я семья настолько, насколько она мне позволяла, — произносит Гвен. — Мейри — настолько, насколько позволяла себе сама. Ты внучка. Дай отвечает за гроб. Этого хватит, чтобы не устраивать перепись родства у покойницы.

Она снимает полотенце с миски, присыпает стол мукой и выкладывает тесто. Ладони работают быстро: поворачивают мягкую массу, собирают край к середине, прижимают основанием кисти.

— Хлеб уже готовите, — замечаю я.

— Тесто было поставлено до твоего приезда.

— Значит, ответ не требовался.

Гвен поднимает глаза.

— Ответ нужен, чтобы ты ела. Хлеб нужен в любом случае. Людей кормить придётся.

Она делит тесто на две части. Большую возвращает в миску для поминального стола, меньшую округляет на доске.

— Эта часть для гроба?

— Для решения у гроба.

Слова точны. Я не нахожу, к чему придраться.

Телефон вибрирует в ладони, хотя звук выключен. Ниа Харт.

«Я закрыла твой завтрашний процесс. Секретарь знает про смерть. Позвони, когда сможешь произнести больше одного слова».

Я отвечаю: «Доехала. Дом полон».

Ниа пишет: «Тогда держись за предметы. Не за людей».

Совет принадлежит разговору, которого я не помню, или нашей обычной работе. Я сохраняю сообщение и убираю телефон.

Хауэлл замечает движение.

— Кардифф?

— Работа.

— Вы можете уехать сегодня, если хотите.

— Мои ключи у Дая.

Дай касается внутреннего кармана.

— Машину переставили. Ключи здесь.

— Верни.

Он смотрит на гроб, на открытую дверь передней, на людей, которые ещё войдут.

— Руки заняты. Отдам, когда закончу.

— Что именно?

— Всё, за что отвечаю.

Ответ можно прочитать как логистику. Помощники Дая уехали; ему самому предстоит выровнять гроб, подготовить крышку, записать деньги и забрать переносные ремни. Связка ключей в кармане не удерживает меня в доме: до дороги несколько шагов, телефон работает, автобусы существуют.

Я всё равно записываю: ключи переданы Даю для перемещения автомобиля; не возвращены на 16:08.

— Это уже лишнее, — произносит Мейри.

— Значит, не повредит.

Я иду на кухню.

Здесь всё осталось на местах, выбранных Олуэн. Сахарница у стены, чайные банки по росту, полотенца сложены в узком ящике. На подоконнике рядом с геранью лежат две таблетки: белая у стекла, розовая возле деревянной рамы. Между ними достаточно места для чашки.

Я останавливаюсь.

— Чьи таблетки?

Хауэлл отвечает из передней:

— Олуэн.

— Почему на окне?

Гвен оставляет тесто и подходит.

— Нашла в спальне на блюдце. Принесла показать врачу.

— На каком блюдце?

— Белом, с синей каймой. Оно в раковине.

— Кто высыпал?

— Я. Блюдце нужно было помыть.

— Зачем мыть предмет из комнаты умершей до приезда врача?

Гвен вытирает руки о фартук.

— Потому что на нём был чайный круг, а я не знала, что ты превратишь кухню в место происшествия.

Хауэлл входит вслед за нами. Держится у двери, не приближаясь к подоконнику.

— Дежурный врач видел таблетки до того, как Гвен перенесла их?

— Я видел. Сделал фотографию на свой телефон и сообщил ему.

— Покажите.

Он достаёт аппарат из внутреннего кармана, находит снимок и поворачивает экран ко мне. На фотографии прикроватная тумбочка Олуэн. Белое блюдце с синей каймой, две таблетки, стакан воды, очки и закрытая книга в синей обложке. Время съёмки — 7:16.

— Отправьте мне исходный файл.

— Разумеется.

— Не через Мейри.

— Я умею пользоваться сообщениями самостоятельно.

На его губах появляется короткое движение, которое могло бы стать улыбкой, если бы он не остановил его раньше.

— Что это за таблетки?

— Белая — от давления. Розовая — обезболивающая. Олуэн принимала их утром.

— Сегодня не приняла?

— Так выглядит.

— Это могло стать причиной смерти?

— Один пропущенный приём обычно не объясняет смерть. У неё была сердечная недостаточность, возраст и несколько хронических состояний. Дежурный врач не увидел признаков, требующих передачи дела коронеру.

— А вы?

— Я увидел умершую женщину в собственной постели, без следов падения и борьбы. Моя оценка не является официальной.

Он снова выбирает слова так, чтобы каждое выдержало запись.

Я фотографирую таблетки на подоконнике, захватывая раму и герань. Отдельно снимаю каждую крупно, затем общий вид кухни. В заметках указываю путь: спальня — блюдце — Гвен — подоконник; исходная фотография у Хауэлла.

— Не трогать, — прошу я.

Гвен поднимает обе руки.

— До какого века?

— Пока не сохраню снимок Хауэлла и не запишу упаковки лекарств.

— Упаковки в верхнем шкафу, — сообщает Хауэлл. — Дежурный врач сверил названия.

— Вы открывали шкаф?

— При Гвен.

— Да, — подтверждает она. — Я стояла рядом и читала мелкий шрифт, потому что его очки остались в машине.

— Мои очки были в кармане.

— Значит, не хотел признавать, что я читаю быстрее.

Хауэлл не спорит.

Я возвращаюсь в переднюю. Олуэн лежит под окном, которое Гвен открыла на узкую щель. За стеклом видна каменная стена и крыша фургона Дая. На кресле возле гроба лежит серый кардиган; одну пуговицу с манжеты срезали, нитка оставлена торчать.

— Кто снял пуговицу?

Дай наклоняется к рукаву.

— Олуэн сама. Кардиган нашли в шкафу таким.

— Почему положили здесь?

— Мейри принесла. Считает, что надо отдать в гроб.

Мейри касается броши на груди.

— Она носила его каждый день.

— Сегодня на ней платье.

— Мёртвым кладут знакомую вещь.

— Она распорядилась?

— Нет.

— Тогда кардиган останется снаружи.

Мейри собирается возразить, но Дай уже переносит одежду на стул у стены.

— До решения семьи.

— Эйра только что объяснила, кто семья, — напоминает Гвен из кухни.

Дай не реагирует.

В дверь стучат. Первыми приходят Сиан и Бетан Льюис. Сиан несёт контейнер с супом, Бетан — маленький конверт. Они входят тихо, здороваются со мной и подходят к гробу. Бетан кладёт конверт на блюдо с деньгами. Дай записывает фамилию.

— Гетин просил передать, — объясняет она.

— Он жив, — отвечаю я.

— Поэтому и передал сам.

— За чей хлеб?

Бетан смотрит на Олуэн.

— За всех, кого она съела у нас.

Формулировка не вызывает смеха. Сиан ставит суп на кухне, возвращается и касается края гроба двумя пальцами.

— Она знала, что Эйра приедет?

— Она знала, что позовут, — отвечает Мейри.

— Я спрашиваю не тебя.

Мейри закрывает рот.

Бетан обращается ко мне:

— Олуэн говорила, что дом перейдёт тебе.

— Дом и хлеб — разные вещи.

— Конечно.

По её лицу видно, что различие она признаёт из вежливости. В деревне наследование редко ограничивается недвижимостью.

За ними приходят ещё люди. Не все входят в переднюю; кто-то оставляет еду у кухни, кто-то передаёт конверт Даю, другие стоят у гроба меньше минуты и уходят, не сказав мне ничего. На блюде появляются новые фамилии. Деньги не смешиваются с пожертвованием на часовню: Дай ведёт отдельную страницу, суммы закрывает ладонью, когда рядом проходит Мейри.

Я сажусь на нижнюю ступеньку лестницы и записываю входы. Время, имя, предмет. Не потому, что это дело. Потому что без записи дом начинает говорить голосом большинства.

Ффион звонит в половине шестого.

Я выхожу на крыльцо.

— Ты внутри? — спрашивает она.

— На ступеньке.

— Кто там?

— Дай, Гвен, Мейри, Хауэлл. Люди приходят с деньгами.

— Деньгами?

— Тому, кто съест за Олуэн.

Ффион молчит несколько секунд.

— Ты согласилась?

— Нет.

— Отказалась?

— Попросила закрыть гроб. Дай разделил решения.

— Удобно.

— Точно.

— Ключи у тебя?

Я смотрю через окно. Дай стоит возле блюда, его куртка висит на спинке стула. Связка может находиться во внутреннем кармане.

— У него.

— Почему?

— Переставлял машину.

— Эйра.

— Я могу выйти пешком.

— Я не про побег. Я про то, что ты должна замечать, когда люди оставляют тебе формальный выбор и забирают все удобные движения вокруг него.

На дороге останавливается машина. Из неё выходят пожилая женщина и мужчина с круглой коробкой для торта.

— Я замечаю.

— Я еду.

— Из Освестри?

— После закрытия аптеки.

— Это несколько часов.

— Значит, не начинай без меня.

— Я ничего не обещала.

— Обещай это.

Я смотрю на дом. В передней люди занимают места вдоль стен, гроб остаётся открытым, крышка стоит у фотографии Бранвен. Гвен уже придала маленькому хлебу круглую форму и положила под ткань у радиатора.

— Дай считает срок от смерти, — объясняю я. — Они хотят сегодня.

— Они могут хотеть на безопасном расстоянии от твоего рта.

— Ффион.

— Что?

— Я позвоню до решения.

— Не после.

— До.

Она принимает.

Когда возвращаюсь, Хауэлл стоит возле фотографии Бранвен. Снимок поставили лицом в комнату; мать смотрит чуть левее камеры, на плече ремень рабочей сумки. Хауэлл не касается рамки.

— Вы её помните? — спрашиваю я.

— Да.

— Хорошо?

— Врач запоминает людей выборочно. Бранвен задавала вопросы, которые заставляли перечитывать записи.

— Какие записи?

— Лекарства, вызовы, время посещений. Она была хорошей районной медсестрой.

— Вы работали вместе в день её смерти?

Он переводит взгляд на меня.

— Сейчас похороны Олуэн.

— Это не ответ.

— В день смерти вашей матери я был в приёмной. Давал показания коронеру. Материалы доступны семье.

Мейри зовёт его к двери: пришла женщина, которой тяжело подниматься по ступеням. Хауэлл отходит, оставив фотографию Бранвен на подоконнике.

Я записываю его формулировку дословно.

В день смерти вашей матери я был в приёмной.

Не «весь день». Не «во время смерти». Приёмная — место, не время. Судебная работа учит слушать размер утверждения; люди охотно дают широкий ответ узкими словами.

Гвен выносит из кухни чай. Чашки разные, блюдца не совпадают. Одну ставит возле меня.

— Пей.

— Не хочу.

— Это не вопрос.

Я беру чашку. На поверхности чая отражается окно, за которым начинает темнеть.

— Ты знала, что они принесут деньги? — спрашиваю я.

— Знала.

— Почему не предупредила?

— Ты бы ехала медленнее.

— Я всё равно приехала.

— Вот именно.

— Ты хочешь, чтобы я ела?

Гвен садится рядом на ступеньку. Фартук покрыт мукой, на предплечье след от края миски.

— Я хочу, чтобы Олуэн не оставили за дверью её собственного обычая.

— Это не ответ про меня.

— Про тебя я не знаю, чего хотеть. Ты ребёнком видела слишком много дверей, которые закрывали перед хлебом. Взрослой стала уезжать до того, как их открывали.

— Значит, могу уехать сейчас.

— Можешь.

Она смотрит в переднюю.

— Люди всё равно будут говорить.

— Люди говорят при любом результате.

— Да. Поэтому выбирай не их.

Гвен встаёт и уносит пустой поднос в кухню. Это первый человек в доме, который не предлагает мне правильного решения. От этого её слова тяжелее.

К семи входная дверь закрывается. Дай считает деньги при мне, не называя общую сумму вслух; каждую купюру возвращает в подписанный конверт, конверты складывает в жестяную коробку. Я прошу отдать их семьям. Он отвечает, что вернёт после моего отказа, когда отказ будет произнесён перед свидетелями.