Первое лицо

Глава пятая. Акустическая камера

К палате Тронина мы шли так быстро, что Марта на поворотах придерживала папку с бланками локтем, а я несколько раз задевала плечом стену. В старом крыле после семинара ещё звенели голоса студентов; за дверью аудитории кто-то собирал осколки чашки в картонную коробку, и этот мелкий стук тянулся за нами по лестнице, пока его перекрыл звук лифта.

— Он один? — спросила я.

— Сестра у поста. Рябинин уже там.

— Откуда он узнал?

— У него уши по всему корпусу. Или нервы хорошие. Разницы для нас мало.

Марта свернула в переход к медико-речевой части. Дневной Лог-17 за стеклом выглядел беднее ночного: те же корпуса, тот же снег на крышах, трубы котельной, узкая дорога к шлагбауму, но без темноты всё стало канцелярским, как приложение к смете. Внизу у служебного входа двое мужчин грузили в сани ящики с овощами; один поскользнулся, выругался, второй поддержал его за рукав. Простое движение, без протокола. Я успела позавидовать обоим.

У палаты стоял Рябинин. В руке он держал бумажный стаканчик, уже смятый по краю. Увидев Марту, он оттолкнулся от стены.

— Что у нас?

— У нас Павел Андреевич решил поговорить, — отозвалась она. — Как умеет.

— Врача звали?

— Врач сейчас будет писать, почему вчера уже всё написал. Заходите.

В палате свет был приглушён. Тронин лежал выше, изголовье подняли; на шее проступили сухожилия, губы стали светлее, глаза держались открытыми. Он увидел меня сразу. Не узнал — это было бы слишком простое слово. Скорее, сопоставил.

— Резник, — выговорил он.

Я подошла ближе. Блокнот доставать не стала, хотя пальцы сами искали карандаш в кармане.

— Я здесь.

На мониторе цифры сдвинулись, Марта бросила на них короткий взгляд.

— Резник...

— Что Резник?

Он сглотнул. Движение прошло с болью; Лисицкая чуть наклонилась, готовая вмешаться.

— Ф... четыре.

Рябинин поднял голову.

— Фонетика четыре? Камера?

Тронин закрыл глаза. На лбу выступили мелкие складки, рот пытался собрать новое слово.

— Лента.

— Что с лентой? — я наклонилась ниже.

— До... конца...

Марта сжала край одеяла.

— Павел Андреевич, не надо рвать горло.

Он открыл глаза на неё. Взгляд был ясный, сердитый; в нём ещё оставался человек, которого раздражает забота в неправильную минуту.

— До конца... нельзя.

— Слушать нельзя? — уточнила я.

Пауза. Ответа не было. Он просто перестал держать фразу, как удерживают тяжёлую дверь. Марта шагнула к капельнице.

— Всё. На сегодня концерт окончен.

— Ф-4 — это камера? — спросила я у Рябинина.

— Акустическая. Там его нашли.

— Камера опечатана?

— Бумагой. Замок остался у техника.

Марта уже меняла положение трубки у запястья Тронина.

— Савельев сейчас на смене, — бросила она. — Если пойдёте, идите втроём. Он Рябинина пускает через раз, меня — когда я кричу, вас — только если рядом кто-нибудь с ключами и совестью.

— У Савельева есть совесть? — уточнил Рябинин.

— У него ключи. Не жадничайте.

Через пять минут мы вышли из медико-речевой части: я, Рябинин и Марта, которая сняла халат, накинула куртку и забрала у поста связку внутренних пропусков. Она шла впереди, словно знала все боковые ходы и каждый из них уже когда-то ругала. На лестнице Рябинин протянул мне сложенный лист.

— Копия первичного осмотра камеры. Только не смейтесь.

— Я после семинара Войцеха по чашке. Смеяться нечем.

Лист был короткий. «Акустическая камера № 4 обнаружена замкнутой. Внутри находился П. А. Тронин. Магнитофонная запись была произведена. Следы борьбы отсутствуют. Техническое повреждение замка не подтверждено».

— Опять само, — проговорила я.

Рябинин кивнул.

— Камера обнаружена. Запись произведена. Повреждение не подтверждено. Все при деле, людей нет.

Я вернула лист. На этот раз не стала добавлять ничего удачного. Слишком легко было превратить ужас Тронина в фразу, удобную для блокнота.

Корпус фонетики стоял за главным зданием, ближе к склону. К нему вёл крытый переход с матовыми стёклами; вдоль стен висели старые фотографии экспедиций: люди с магнитофонами на деревянных столах, женщины в платках у низких домов, мальчик возле колодца, мужчина с блокнотом на фоне реки. Под снимками были шифры, места, годы. Многие названия я видела впервые. Некоторые, вероятно, уже существовали только здесь, под стеклом, в подписи мелким шрифтом.

У входа в корпус фонетики Марта приложила пропуск к считывателю. Дверь осталась закрытой. Она приложила ещё раз, медленнее. Красная лампочка сохранила цвет.

— Вот сучий праздник, — выдохнула она и постучала кулаком по стеклу.

За дверью появился мужчина лет шестидесяти, низкий, плотный, в рабочем халате поверх свитера. Волосы торчали по бокам, на переносице сидели очки с одной залепленной дужкой. Он посмотрел на нас, поднял руку с ключом и очень ясно показал: ждите.

Марта наклонилась к считывателю.

— Савельев, если вы сейчас начнёте оформлять наш приход через журнал, я вам сама давление померю, и вам результат не понравится.

Дверь открылась.

— А я думал, вы по делу, — проворчал техник.

— Мы всегда по делу, когда без бахил.

— По делу ходят с бумагой.

Рябинин достал удостоверение.

— Бумага у меня.

— У вас прошлый раз тоже была. Следом режимный отдел меня полдня ел.

Я заметила, что Марта усмехнулась; слово из прошлой фразы техника она пропустила, но Рябинин поморщился. Я тоже отметила — не из-за грубости, из-за того, как быстро любая история здесь превращалась в чей-то внутренний ущерб.

— Павел Андреевич назвал Ф-4, — произнесла я. — И ленту.

Савельев перестал смотреть на Рябинина. Его глаза перешли на меня, затем на Марту.

— Он очнулся?

— Отвечает кусками, — буркнула она. — И хватит делать вид, что вы не знали.

Техник отступил в сторону.

— Руки от камеры. Ручки на месте. Кабели на месте. Журнал закрыт.

— Поняла, — ответила Марта. — Значит, ручки, кабели, журнал.

— Марта.

— Иду тихо.

Она прошла первой.

Внутри корпуса фонетики было тише, чем в остальных зданиях. Причина была в устройстве: толстые двери, тканевые панели на стенах, ковровые дорожки под ногами, таблички «ЗАПИСЬ» и «ВХОД ЗАКРЫТ» над небольшими лампами. На стеллажах за стеклом стояли коробки с катушками, кассетами, цилиндрами в картонных футлярах, пластиковыми контейнерами с цифровыми носителями. Возле одной двери висел лист: «Прослушивание материалов красного допуска только через дежурного оператора». Снизу кто-то карандашом приписал: «и через таблетку от головы». Подпись была вытерта.

Савельев заметил мой взгляд.

— Это Марта.

— Я грамотнее пишу, — отозвалась она.

— Вы громче пишете.

— Зато читают.

Он повёл нас по коридору к дальней секции. У двери с номером Ф-4 висела бумажная лента с печатью режима. Печать была целая, но над ручкой стояли следы от старых снятых лент, клей впитался в краску рваными прямоугольниками. На стене рядом — карточка помещения: «Акустическая камера № 4. Объём 18 м³. Допустимая речевая нагрузка: индивидуально. Запись: катушечный блок / цифровой дубль».

Рябинин показал Савельеву копию разрешения. Тот прочитал каждую строку, хотя наверняка знал текст заранее, снял бумажную ленту, положил её в прозрачный пакет и открыл дверь ключом. За первой дверью был узкий тамбур, за ним вторая дверь, толще, с резиновым уплотнителем и круглым смотровым стеклом. Внутренней ручки я не увидела.

— Изнутри открывается? — спросила я.

— При свободном внешнем фиксаторе, — ответил Савельев.

— А если фиксатор закрыт?

— Тогда ждёте оператора.

— Тронин мог открыть?

Техник повернул на меня глаза.

— При закрытом фиксаторе никто не открывает. Он для этого и фиксатор.

Рябинин указал на протокол.

— У них написано: «камера оказалась замкнутой».

— У них много что написано, — Савельев вставил второй ключ. — У меня замок закрыт ключом или открыт ключом. Остальное к Войцеху.

Марта фыркнула.

— Вот, Семён Палыч, умеете же говорить по-человечески.

— Я с утра ел.

— Значит, редко.

Он открыл вторую дверь. Мы вошли.

Камера была меньше, чем я ожидала. Стены покрывали тёмные клиновидные панели; потолок ниже обычного, свет из плоской лампы, стол у дальней стены, один стул, подставка под микрофон, стекло операторского окна, за которым виднелся пульт. На полу белели мелкие отметки от криминалистической разметки: место стула, положение тела, кабель, упавший карандаш. В углу стоял катушечный магнитофон на металлической стойке; левая катушка заполнена, правая приняла часть ленты. Лента была остановлена, закреплена бумажным флажком.

Я вошла на два шага и остановилась. Внутри звук менялся сразу. Дыхание становилось ближе к горлу, шаги не уходили в коридор, ткань пальто при движении давала короткий шорох и тут же обрывалась. Тело начинало считать себя громче. Я поняла, почему здесь легко потерять меру речевой нагрузки: каждое слово возвращалось к человеку без расстояния.

— Здесь он лежал? — спросила Марта.

Савельев указал на отметку возле стола.

— Тут. Головой к двери. Руки на груди. Стул сдвинут.

— Кровь?

— Нет.

— Следы борьбы?

— В протоколе читали.

— Я вас спрашиваю.

Техник помолчал. У него дёрнулась щека.

— Стул царапнул пол. Кабель был под ногой. На столе карточки. Больше ничего глазами не видел.

— Карточки где? — спросила я.

— Забрали.

— Кто?

Он посмотрел на Рябинина.

— Комиссия.

— Фамилии?

— Журнал.

— Вы же сами велели в него не лезть.

— Я велел вам.

Рябинин сделал шаг к операторскому окну.

— Журнал после осмотра.

Савельев щёлкнул языком, но спорить не стал.

Я подошла к столу. На поверхности оставались следы от разметочных наклеек и слабые графитовые точки, где кто-то, вероятно, фиксировал положение карточек до изъятия. У края лежал пластиковый стаканчик с крышкой, запакованный в пакет. На наклейке: «не относится». В районном следствии так часто пишут на самом полезном предмете.

— Это чей? — я указала на пакет.

— Из мусорного ведра, — ответил Савельев. — Внутри камеры стоял. Криминалисты забрали, вернули как бытовой.

— Отпечатки?

— Смотрите заключение.

Рябинин ответил вместо него:

— Только Тронин. И ещё смазанные, непригодные.

— Удобное слово, — пробормотала Марта.

Савельев открыл маленький шкаф у стены. Там лежали одноразовые накладки на наушники, перчатки, пустые коробки для катушек. Он взял перчатки, протянул мне.

— Ленту слушать через пульт. В камере — только визуально.

— Тронин просил про ленту.

— Он просил вас. Лента ничего не просила.

Марта глянула на него с интересом.

— Семён Палыч, вы сегодня в ударе.

— Вы меня довели.

Мы перешли в операторскую. Там было светлее и теснее: пульт, два монитора, катушечный блок дубля, цифровой рекордер, журнал в твёрдой обложке, телефон внутренней связи. На стене висела схема камер с лампочками состояния. У Ф-4 горела жёлтая.

Савельев вставил ключ в блокиратор, снял защитную крышку с кнопок.

— Запись помечена пустой. Слушать можно фрагментами. До красной метки не доводить.

— Красная метка где? — спросила я.

— Услышите щелчок таймера на двадцать третьей минуте. Дальше материал закрыт.

— Если запись пустая, что там закрывать?

Он поставил катушку на ось.

— Вот и спросите у тех, кто пометил.

Рябинин встал у журнала, но Савельев накрыл его ладонью.

— Сначала прослушивание. У меня допуск на одно действие за раз.

— Это правило?

— Это опыт.

Я надела наушники. Пластик был холодный, дуга давила на макушку. Савельев включил воспроизведение. В наушниках пошёл технический шум ленты; я тут же мысленно остановила готовое слово. Просто шум. Шорох механики, лёгкие щелчки на стыках, электрическое шипение, провалы. Голоса не было.

На первой минуте я услышала движение стула. Или решила, что услышала. На третьей — короткий удар, похожий на кабель о ножку стола. На пятой — собственное дыхание стало мешать, и я сняла один наушник.

— Там ничего, — произнёс Рябинин.

— Рано.

Я вернула наушник.

Седьмая минута. Десятая. Четырнадцатая. Время на счётчике двигалось цифрами; лента шла через головку, правая катушка набирала витки. Я записывала: шум, стул?, кабель?, пауза. На шестнадцатой минуте пальцы добавили: «громкость увеличена». Я посмотрела на строку и почувствовала досаду. Громкость увеличила я. Аппарат, режим и обстановка служили прикрытием.

Я зачеркнула пассив одной линией и написала рядом:

я увеличила громкость.

Марта стояла за моей спиной. Не знаю, видела ли она запись; ладонь её легла на спинку моего стула.

— Что?

— Ничего. Слушаю.

Семнадцатая минута дала короткий провал, затем тонкий звук на границе слышимости: не слово, скорее начало имени, детский слог, вытянутый и сразу обрезанный. Я подняла руку, останавливая остальных.

— Назад на десять секунд.

Савельев перемотал. Снова шум, щелчок, провал. Слог исчез.

— Ещё раз.

Он перемотал.

На этот раз я услышала только кабельный треск.

— Что там? — Рябинин наклонился.

— Не уверена.

— Голос?

— Обрыв.

— Чей?

Я сняла наушники. После них операторская казалась слишком громкой: ключи у Савельева, бумага под локтем Рябинина, Марта у двери, лифт где-то в корпусе.

— Нельзя утверждать.

Савельев посмотрел на меня с первым подобием уважения.

— Правильный ответ для этого места.

— Не радуйтесь.

— Я не радуюсь. Я старый.

Он включил ленту дальше. Девятнадцатая минута. Двадцатая. Двадцать первая. На двадцать второй минуте в шуме появился другой слой — низкое дрожание, будто рядом работал мотор. Савельев нахмурился и убавил громкость сам.

— Этого быть не должно.

— Что это? — спросила Марта.

— Не камера. Внешняя линия.

— Записалась через пульт?

— Или пришла из дубля.

Счётчик подошёл к двадцать третьей минуте. В наушниках щёлкнул таймер. Савельев выключил воспроизведение быстрее, чем я успела попросить.

— Всё.

— Ещё секунда.

— Красная метка.

— Тронин говорил «до конца нельзя». Он мог иметь в виду именно это.

— Тогда тем более.

Рябинин взял журнал и развернул к себе.

— Смотрим входы.

Савельев устало потянулся к журналу, но отбирать не стал. Страницы были плотные, с пронумерованными строками. Записи за ночь инцидента: 22:10 — Савельев С. П., проверка линии; 22:47 — Тронин П. А., доступ по карте; 23:15 — запись активирована по расписанию; 01:08 — дежурная проверка статуса, отметка оператора; 01:32 — камера Ф-4 обнаружена замкнутой; 01:38 — передача пациента медико-речевой части.

— Оператор кто? — спросила я.

Савельев указал на подпись.

— Я.

— В 01:08 вы проверяли статус?

— По схеме. Лампочка горела штатно.

— Вы смотрели в окно?

— Нет. По регламенту ночной проверки достаточно схемы.

— Кто обнаружил в 01:32?

Он перевернул страницу.

— Я.

— Почему пошли?

— Лента шла дольше программы.

— Программа сколько?

— Двадцать три минуты.

Мы переглянулись. Рябинин ткнул пальцем в строку 23:15.

— Запись активирована по расписанию. Завершение должно было быть в 23:38.

— Да.

— А она шла до 01:32?

— Да.

— Почему в протоколе этого нет?

Савельев закрыл журнал.

— Меня спросили, была ли запись произведена. Я ответил: была.

Марта выругалась без громкости. Рябинин медленно убрал руку с журнала.

— Семён Павлович.

— Я написал объяснительную. Две. В первой указал превышение длительности. Во второй режимный отдел попросил меня отвечать на заданные вопросы.

— Где первая?

— У меня копии нет.

— А в журнале?

— В журнале время есть.

Я посмотрела на счётчик магнитофона. Запись, которая должна была кончиться на двадцать третьей минуте, шла больше двух часов. Пустая запись, в которой на семнадцатой минуте возникал слог, а за минуту до закрытого участка — внешний низкий слой. В протоколе всё это сжалось до «запись была произведена».

— Камера была закрыта всё это время? — уточнила я.

— По схеме — да.

— Кто мог снять внешний фиксатор?

— Оператор, дежурный по корпусу, режимный доступ, сотрудник с допуском Ф. Плюс аварийный ключ у медчасти.

— У Марты?

— В медчасти, — отрезала она. — У меня ключ от людей, не от ваших сейфов.

— Журнал фиксирует снятие фиксатора?

— Должен.

— За ту ночь?

Савельев открыл журнал на соседней странице и развернул. Строка фиксатора Ф-4 была пустой до 01:32, где стояла его подпись. До обнаружения фиксатор официально не снимался.

— Тогда Тронин не мог выйти.

— Да.

— И никто официально не входил.

— Да.

— Но кто-то его вынес.

Савельев посмотрел на стекло камеры. За ним стоял пустой стул, белые метки на полу, магнитофонная стойка. Он провёл ладонью по журналу, собирая край страницы, и ответил уже без служебной обороны:

— Вынесли трое. Я, медсестра и охранник. После моей отметки.

— До этого?

Он молчал.

Рябинин сделал запись в своём блокноте. На этот раз он писал долго, без комментариев. Марта вышла из операторской в тамбур, вернулась через полминуты.

— Я изнутри кнопку проверила. Она мертвая.

Савельев резко повернулся.

— Какую кнопку?

— Аварийную. Не орите. Я пальцем ткнула.

— Её проверяли утром.

— Значит, проверяйте после меня.

Мы вернулись в камеру. Внутри, справа от двери, действительно была маленькая круглая кнопка аварийного вызова с прозрачной крышкой. Савельев нажал. В операторской лампа не загорелась. Он нажал ещё раз, сильнее. Ничего.

— Питание снято, — произнёс он.

— Кем? — спросил Рябинин.

Савельев открыл крышку маленького щитка под кнопкой. Два провода были выведены из клеммы и аккуратно заизолированы белой лентой.

Марта присвистнула.

— Руки бы оторвать.

— Когда это сделали? — спросила я.

Техник смотрел на провода так, будто схему щитка помнил с закрытыми глазами и сейчас увидел лишнюю линию в знакомом чертеже.

— После последней проверки. Вчера в восемнадцать тридцать кнопка работала.

— Кто заходил после?

— Журнал.

— Покажете.

— Да.

Он ответил сразу. Спор исчез.

Я стояла у двери камеры и смотрела на кнопку. Простая аварийная кнопка, маленькая, дешёвая, с белой лентой внутри щитка. Здесь хватало дешёвой детали: человек в комнате нажимал бы на неё, а вызов не ушёл бы дальше стены.

— Вот теперь у нас есть событие, — проговорил Рябинин.

Марта повернулась к нему.

— У вас. У него оно было ночью.

Никто ей не ответил. Савельев снял щиток полностью, положил на стол, достал из кармана пакет для мелких деталей. Рябинин позвонил кому-то из районного отдела, требуя криминалиста с допуском и нормального фотоаппарата. Марта ушла к двери, чтобы предупредить пост медчасти. Я осталась возле кнопки.

На полу под ней, в узкой щели между панелью и стеной, лежал маленький кусок белой изоленты. Я присела, посмотрела ближе, но руками трогать не стала.