Трещина в своде

Глава первая. Пристань.

Весы были свейские, складные, из жёлтой меди, и в разложенном виде помещались на двух ладонях. Будигост держал их за петлю и ждал, пока чашки перестанут качаться.

Ждать пришлось долго. Ветер тянул с озера, и на пристани не было ничего, что могло бы его остановить: ни ладей у мостков, ни навесов, ни людей. Только он, весы и серебряные кружки с чужим письмом на левой чашке.

Он опустил на правую гирьку в четверть, потом ещё одну. Чашки сравнялись.

— Порезаны, — сказал он.

Свейн-гость поглядел на монеты так, будто видел их впервые.

— Бывает, что все резаны, — сказал он. — Ты в Бирке был? Там их рубят прямо на скамье.

— В Бирке я не был.

— Не был, — согласился Свейн. — Оттого и споришь.

Будигост ссыпал серебро обратно в кошель. Считать было незачем: он уже сосчитал. За два сорока куниц Свейн теперь давал столько же, сколько три лета назад — за один. И это была не жадность Свейна. Свейн был не жадный, он был осторожный.

— Сколько бортов прошло вверх в это лето? — спросил Будигост.

— От Невы? Считая с моими?

— Считая.

Свейн подумал, шевеля губами.

— Девять.

— Позапрошлым летом было сорок два, — сказал Будигост. — Я считал сам, стоя вон там, где сейчас лежит бревно. Сорок два до осенних гроз и ещё одиннадцать после.

— Позапрошлым летом здесь сидел Гуннар, — сказал Свейн.

Он сказал это без злобы и без укора, как говорят о погоде. Потом сплюнул в воду, поглядел, как плевок относит к берегу, и добавил:

— Вы его прогнали. Хорошо. Он брал с борта много. А теперь у вас на волоке сидят люди, которых никто не знает, и берут сколько хотят, а если не дашь — берут всё вместе с ладьёй. Гуннар брал много, но он брал один раз. Тебе объяснить, что лучше?

— Не надо, — сказал Будигост.

— Я и не буду.

Свейн ушёл к своим. Будигост остался на мостках.

Пристань была длинная, в сорок два шага, срубленная его дедом и подновлявшаяся каждую вторую весну, и вся она сейчас была пустая. Вверх по течению стояли дворы: его, Творимиров, потом Держиковы, потом двор чуди, где всегда пахло рыбьим клеем, потом кузня. Кузня не дымила. Ниже, у самой воды, чернели ямы — там прошлым летом ставили большие клети под чужое добро, и клети стояли, и в них было пусто, а сторожей Будигост распустил ещё до первой косы, потому что нечего было сторожить.

Ладога стояла там, где стояла, по одной причине. Из озера в реку поднималось сколько угодно судов, а выше по Волхову шли пороги, и морскую ладью через них не проводили никогда: её или разбивало, или приходилось разгружать и тянуть, а тянуть морскую ладью через камни — то же, что тянуть дом. Поэтому всё, что шло с моря, здесь ложилось на берег. Всё, что шло сверху, здесь ждало погоды. Здесь перекладывали, здесь чинили, здесь зимовали, здесь ели три месяца в году, здесь платили за постой, за смолу, за верёвку, за хлеб, за кузнеца, за то, чтобы ночью не сожгли.

Дед говорил: мы не богаты, мы просто лежим поперёк.

Теперь они лежали поперёк, и никто через них не шёл.

* * *

Отец созвал двор на другой день, после дождя, и было их девять человек.

Раньше на такие сходы приходило вдвое больше, но половина была из тех дворов, что стояли ниже по берегу, а те дворы этой весной свезли скот к родне на Сясь и заперлись. Так что было девять: сам Творимир, Будигост, Держик с сыном, старый Позвизд, двое Мировичей, чудин Вейко, который говорил по-словенски медленно, но считал быстрее всех, и Вадим.

Вадим пришёл последним и сел не там, где садился обычно, а ближе к двери, и это все заметили.

Творимир начал с того, с чего начинал всегда: с числа.

— В это лето по Волхову прошло девять больших бортов и одиннадцать малых. В позапрошлое — пятьдесят три и тридцать. Кто хочет спорить о числе?

Никто не хотел.

— С девяти бортов мы взяли восемь гривен и шесть кун1[1], — сказал Творимир. — В позапрошлое лето мы взяли сорок одну гривну и не считали мелочь. Кто хочет спорить о серебре?

Спорить о серебре хотел Позвизд, но не с числом, а вообще.

— Мы взяли восемь гривен своей волей, — сказал он. — А тогда мы взяли сорок одну, и половину у нас забрал Гуннар, и ещё он забрал двенадцать девок и не отдал.

— Не половину, — сказал Вейко. — Треть.

— Ты его считал, а я его помню, — сказал Позвизд.

— Я его тоже помню, — сказал Вейко. — Треть.

Творимир поднял руку.

— Сколько бы он ни брал, — сказал он, — при нём приходило пятьдесят бортов, а теперь девять. Мы прогнали его и стали брать всё. Всё оказалось меньше трети.

Он дал этому осесть.

— Гости не идут, — сказал он. — Не потому, что мы плохие. Потому что от Невы до порогов три ночёвки, и на каждой можно потерять ладью. При Гуннаре нельзя было. Он держал устье, и держал Любшу, и у него на волоке сидели его люди, и он их вешал, если они брали сверх ряда. Ты, Позвизд, помнишь двенадцать девок. А гость помнит, что при Гуннаре у него ни разу не резали кормчего.

— Значит, надо самим держать устье, — сказал Вадим.

Все повернулись к нему.

Вадим был широкий, невысокий, с руками кузнеца, хотя кузнецом не был, и говорил всегда так, будто уже решил, а сейчас только сообщает. Он был Будигосту свояк: они взяли сестёр из одного дома, и Будигост знал его двенадцать лет, и двенадцать лет он ему нравился.

— Своими держать, — сказал Вадим. — У меня сейчас двадцать два человека, у которых есть щит и которые пойдут. У Держика восемь. У тебя, Творимир, если позвать с полей, будет тридцать.

— Тридцать баб и мальчишек, — сказал Держик.

— Тридцать человек, — сказал Вадим. — Шестьдесят всего. Ставим засеку на Любше, ставим двоих на волоке, берём с борта по ряду, кто не даёт — топим. К третьему лету гость привыкнет.

— Гость не привыкнет, — сказал Вейко.

— Почему?

— Потому что он спросит: а кто вас держит?

Вадим не понял. Будигост видел, что он не понял, и это было первое, что его в тот вечер испугало.

— Нас никто не держит, — сказал Вадим. — Мы сами.

— Вот и я о том, — сказал Вейко. — Гость платит не за то, чтобы ты его пропустил. Пропустить его может любой. Гость платит за то, чтобы его не тронул тот, второй, кто сидит за поворотом. Если ты говоришь «мы сами», ты говоришь: за поворотом я не отвечаю. Тогда он заплатит и тебе, и тому, за поворотом, и посчитает, и в другой раз пойдёт Двиной.

— Двиной длиннее.

— Длиннее, — согласился Вейко. — А дешевле.

Стало тихо.

Будигост знал, что скажет отец, потому что они говорили об этом уже три недели, ночами, вполголоса, и три ночи из этих трёх недель он спорил и проиграл. Он всё равно надеялся, что отец скажет иначе.

— Я хочу позвать Рёрика, — сказал Творимир.

Позвизд встал.

Он не сказал ничего, только встал и стоял, и Творимир смотрел на него снизу спокойно, и через какое-то время Позвизд сел обратно.

— Мы прогнали одних, — сказал он тогда, — чтобы позвать других.

— Мы прогнали Гуннара, — сказал Творимир. — Рёрик — не Гуннар. Рёрик Гуннару не родня и не друг. Рёрик десять лет ходит сюда с товаром, и мой сын знает его в лицо, и он знает моего сына в лицо, и ни разу мы с ним не судились. У него сейчас нет своего берега. Он зимовал в устье на чужом и платил за это. Человек, у которого нет своего берега, а есть двести человек и восемь бортов, рано или поздно возьмёт берег сам. Я хочу, чтобы он взял наш по ряду, а не так.

— По ряду, — повторил Вадим.

— По ряду. Долю с борта. Место для зимовки на нашей земле, ниже кузни, там, где ямы. Хлеб — за серебро, не даром. И он держит от Невы до порогов, и отвечает за всё, что там случится.

— И сколько доли?

— Столько, чтобы ему было выгодно приходить, — сказал Творимир. — И не столько, чтобы ему было выгодно нас съесть.

— А кто скажет, где это? — спросил Вадим.

— Мой сын, — сказал Творимир. — Он поедет и сторгуется.

Расходились молча.

У ворот Вадим тронул Будигоста за плечо.

— Ты понимаешь, что ты повезёшь?

— Ряд.

— Ты повезёшь ему нашу реку и скажешь, сколько за неё дать, — сказал Вадим. — Он назовёт свою цену. Ты назовёшь свою. И вы сойдётесь где-то посерёдке, и ты вернёшься и скажешь: я сторговался. А через три лета он будет сидеть в этом дворе, а ты будешь стоять там, где стоишь сейчас, и объяснять мне, что иначе было нельзя.

— А как было можно?

Вадим посмотрел на него.

— Никак, — сказал он. — Мне тоже никак. Только я хоть попробую сам.

Он пошёл вниз к воде. Будигост стоял и смотрел ему в спину и думал, что свояк, в общем, прав, и что от этого ничего не меняется.

* * *

Рёрика искали не за морем.

За морем его искать было бы глупо: за морем он бывал реже, чем здесь. Он держался устья Невы и Березовых островков, где стояли на камнях два сарая и вешала для сетей, и это место всякий кормчий на Волхове мог показать пальцем, не думая. Туда Будигост и пошёл, на двух малых лодьях, с Некрасом, с четырьмя гребцами и с восемью сороками куниц, которые он не собирался продавать, а вёз, чтобы было видно, что он не нищий.

Некрасу было пятнадцать. Он всю дорогу спрашивал, правда ли, что у Рёрика на большой ладье вырезан зверь с двумя головами, и правда ли, что он платит своим людям каждую зиму, даже если зимой они ничего не делают.

Про зверя Будигост не знал. Про плату знал.

— Платит, — сказал он. — Оттого они и его.

— А наши чьи?

— Наши свои. Потому их и мало.

Шли четыре дня. На третий, у острова в истоке Невы, встретили две ладьи, которые не были ни гостевыми, ни рыбацкими, и те шли встречь и не свернули, и пришлось поднять щиты и стоять так, пока не разошлись бортами на пять шагов. Никто ничего не сказал. Будигост сосчитал в них людей: в одной одиннадцать, в другой девять. Двадцать человек на реке, которых он не знал.

Раньше он знал на этой реке всех.

Он подумал об этом и понял, что уже не спорит с отцом даже про себя.

* * *

Рёрик принял его на воде.

Это была не гордость, а привычка: он вообще не любил говорить о деле в доме, где чужие стены и чужие уши. Спустили малый чёлн, отгребли от берега на бросок камня, и там их было четверо: Рёрик, кормчий Асгаут, Будигост и мальчишка лет пятнадцати, который сел на нос, отвернулся и всю беседу глядел в воду. Будигост сперва решил, что это кто-то из челяди, потом заметил на нём хороший пояс.

Рёрику было под пятьдесят. У него было широкое лицо, коротко стриженная седая борода и медленные глаза, и он всегда, сколько Будигост его помнил, слушал дольше, чем говорил.

— Твой отец жив? — спросил он.

— Жив.

— Хорошо. — Рёрик кивнул. — Говори.

Будигост сказал.

Он говорил долго и старался говорить как отец: сначала число бортов, потом число серебра, потом что было при Гуннаре и что стало теперь. Он не сказал ни слова о том, что им плохо. Он сказал: у нас лежит поперёк дороги место, а по дороге никто не идёт, и это убыток и нам, и тебе, потому что ты возишь сюда своё, а некому продать.

Рёрик выслушал, не перебивая.

— Чего вы хотите? — спросил он.

— Чтобы от Невы до порогов было тихо.

— Это я понял. Чего вы хотите, — повторил Рёрик, — чтобы я сделал?

— Сесть у нас. Держать устье и волок. Брать долю с борта по ряду.

— Какую?

— Десятую часть.

Асгаут засмеялся. Рёрик даже не улыбнулся.

— Гуннар брал треть, — сказал он.

— Гуннар брал сколько хотел, и его выгнали.

— Его выгнали, потому что он в один год взял и долю, и девок, и лошадей, — сказал Рёрик. — Не потому, что треть. Треть вы платили девять лет и не жаловались.

Будигост промолчал.

— Десятая часть — это плата за сторожа при воротах, — сказал Рёрик. — Я не сторож. Мне нужно кормить двести человек зимой, когда они ничего не приносят. Мне нужно чинить восемь бортов. Мне нужно на волок посадить двадцать человек, и они там сгниют от скуки и начнут брать сами, если я не буду им платить больше, чем они возьмут сами. Считай.

— Я считал.

— Тогда назови другое число.

— Пятая.

— Четвёртая.

— Пятая и зимовка на нашей земле даром, — сказал Будигост. — И хлеб мы вам продаём, а не даём, но по нашей цене, а не по чужой.

Рёрик подумал.

— Пятая с борта, — сказал он. — И четвёртая с того, что идёт через волок вверх.

— Это одно и то же.

— Нет. — Рёрик поднял два пальца. — Борт — это тот, кто пришёл к вам и разгрузился. Волок — это тот, кто пошёл дальше, к кривичам и выше. С него берут дважды: раз здесь, раз там. Второй раз беру я, потому что я его туда провожу и приведу обратно. Твоего в этом ничего нет.

Будигост поймал себя на том, что не может возразить, и то, что он не может возразить, ему не понравилось. Он попробовал понять, где здесь подвох, и не понял.

— Хорошо, — сказал он медленно.

— Дальше, — сказал Рёрик. — Дань с чуди и с веси, что вы берёте зимой, — чья?

— Наша.

— Пусть ваша. Я в неё не вхожу. Но если чудь не даст, и вы придёте ко мне за людьми, я дам людей, а половина взятого будет моя.

— Половина — это ты берёшь половину за то, что дал людей на две недели?

— Тогда не приходи за людьми.

— Треть.

— Половина в первый раз, треть потом, — сказал Рёрик. — В первый раз всегда дороже. Дальше.

— Ты держишь от Невы до порогов, — сказал Будигост. — Если у гостя на этой воде отняли ладью, ты возвращаешь ладью или платишь за неё.

Асгаут перестал улыбаться.

— Это большая вещь, — сказал Рёрик.

— Это единственная вещь, за которую мы платим, — сказал Будигост. — Всё остальное мы можем и сами.

Рёрик впервые разглядел в нём не сына Творимира, а человека, который сказал верное.

— Плачу за ладью, если её взяли между Невой и порогами и если хозяин шёл открыто и заплатил ряд, — сказал он. — Если он крался мимо, не заплатив, — не плачу. Ищи его сам в озере.

— Согласен.

— Дальше. — Рёрик поднял третий палец. — Кто у вас против?

Будигост не ответил сразу.

Ветер тянул от берега, чёлн разворачивало, Асгаут подгрёб веслом. Мальчишка на носу не шевелился.

— Всегда кто-нибудь против, — сказал Будигост.

— Всегда, — согласился Рёрик. — Меня не занимает, что они говорят. Меня занимает, сколько у них щитов.

— Двадцать два.

— У одного человека или у трёх?

— У одного.

— Имя.

Будигост подумал: сейчас я скажу имя, и это будет уже не торг.

Он сказал:

— Вадим.

— Кто он тебе?

— Свояк.

Рёрик кивнул, будто это было записано в столбик и он поставил галку.

— Ещё, — сказал он. — Ильменские что?

— Гостомысл с Гуннаром пересылался и, думаю, пересылается.

— Значит, будет.

— Что будет?

— Гуннар, — сказал Рёрик. — Не в это лето и не в то. Но у него сейчас тоже нет берега, и он тоже это как-нибудь решит. — Он поглядел на небо. — Последнее. Как мы поверим друг другу?

— Мы дадим клятву.

— Клятву дадим, — сказал Рёрик. — Клятвы хватает на то время, пока обоим выгодно её держать. Мне нужно ещё что-нибудь на то время, когда станет невыгодно.

— Что?

— Твой брат.

Будигост обернулся. Некрас сидел на дальней лодье, свесив ноги, и глядел на них, и было видно, что он ничего не слышит и очень хочет слышать.

— На сколько?

— На год, — сказал Рёрик. — Он будет есть, что мои, и спать, где мои, и никто его пальцем не тронет. Через год отдам. Если через год мы не разойдёмся — отдам совсем и возьму его в дружину, если сам захочет.

— А если разойдёмся?

Рёрик не ответил. Он просто смотрел, и Будигост понял, что вопрос был глупый.

— Хорошо, — сказал Будигост.

— И ещё, — сказал Рёрик. — Твой отец стар. Когда он умрёт, ряд будет с тобой?

— Со мной.

— Я хочу услышать это при твоих.

Так и сделали. На берегу, при своих и при чужих, над кольцом, Будигост сказал вслух, что ряд держит он и после отца тоже он, и Рёрик сказал, что держит от Невы до порогов, и оба назвали числа, чтобы люди слышали числа и помнили.

Мальчишка с носа чёлна стоял в стороне и, пока говорили числа, шевелил губами.

Уже потом, ночью, Будигост спросил Асгаута, кто это.

— Родня, — сказал Асгаут. — С той стороны, дальняя. Хельги.

— Он всё время считает.

— Он всегда считает, — сказал Асгаут. — Он ещё ребёнком считал, сколько шагов до двери. Толку с него пока никакого.

* * *

Рёрик пришёл на восьми бортах через двадцать дней, как и обещал, и это было первое, что произвело в Ладоге впечатление: не восемь бортов, а то, что через двадцать дней.

Люди у него были разные. Будигост, стоя у мостков, считал: свеев человек шестьдесят, столько же данов и с ними народ помельче, гутов и ещё каких-то, десятка полтора куршей, которых он узнал по шапкам, четверо чуди, двое словен с Меты-реки. Остальных — человек шестьдесят — Будигост различить не умел: они не сошли с бортов. Дружина была не племя. Дружина была то, что нанялось.

Место им отвели, где ямы, ниже кузни. Они за одиннадцать дней поставили там четыре длинных дома, потому что привезли брёвна с собой: за бортами пригнали два плота с готовым лесом, уже с зарубками, — Будигост такого раньше не видел и полдня простоял, глядя, как из привезённого складывают, будто чинят разобранное.

Дальше началась зима, и зима была хорошая.

Хорошая она была прежде всего тем, что Рёрик, сев, немедленно сделал две вещи, о которых в ряду не было ни слова.

Первое: он послал двадцать человек на волок и одного из своих поставил над ними, а через месяц, когда те двадцать взяли с новгородского гостя сверх ряда полторы гривны, он поехал туда сам, и двоих повесили на месте, а серебро вернули гостю при свидетелях. Гость был мелкий, ходил с одной лодьёй, и звали его Держата, и он потом всю зиму сидел в Ладоге и рассказывал об этом каждому, кто наливал.

Второе: он выкупил у Позвизда его сгоревшую клеть, заплатил за неё дороже, чем она стоила, и построил на её месте свою, лучше. Позвизд после этого перестал вставать на сходах.

Будигост тогда подумал, что Рёрик покупает не клеть. Потом подумал, что и так бывает, что человек просто заплатил дороже.

В марте пришли слухи, что Гуннар зимует у ильменских, и Гостомысл его кормит.

Рёрик выслушал, кивнул и ничего не сделал.

— Ты не пойдёшь? — спросил Творимир.

— Зимой? — сказал Рёрик. — Зимой я его буду искать месяц и не найду, а мои будут мёрзнуть и злиться. Летом он придёт сам, потому что ему тоже нужен берег. Тогда и решим на каком вы останетесь – на моём или на его.

Он оказался прав. Гуннар пришёл в июне, на пяти бортах, обходным лужским путём, и не дошёл: его встретили в устье, в узком месте, где Рёрик держал две ладьи с ранней весны и менял на них людей каждые полмесяца, и никто в Ладоге этого не знал, кроме Асгаута и, как выяснилось, Будигоста, которому Рёрик сказал за неделю — не спрашивая совета, а чтобы сказать.

Бой шёл полдня. Гуннара не убили: он ушёл на двух бортах вниз и, по слухам, потом сидел где-то на Двине.

Троих взятых Рёрик отпустил на четвёртый день, дав им лодку и хлеба.

— Зачем? — спросил Будигост.

— Пусть расскажут, — сказал Рёрик. — Мне нужно, чтобы гость услышал не от меня.

* * *

Второе лето было такое, какого не помнили.

Прошло сто девять бортов. Будигост считал сам, стоя на том же месте у мостков, и на шестидесятом сбился, и завёл счёт на палочке, и на палочке к концу листопада было сто девять зарубок и ещё двадцать шесть мелких на другой стороне.

Кузня дымила с утра до темноты. Пришлось нанимать второго кузнеца, потом третьего. Чудин Вейко в то лето продал в Ладоге больше стеклянных бусин, чем за пять лет до того, — их тянули и навивали тут же, у него на дворе, в двух печках, из привозного стекла, и глазчатая шла за куницу, а простая синяя — четыре за куницу, и северная весь брала их так, будто это хлеб.

Творимиров двор получил свою долю с борта, свою плату за постой, свою плату за клети, за смолу, за верёвку и за хлеб, и когда осенью сели считать, вышло шестьдесят две гривны и сверх того мехом на девятнадцать. Из шестидесяти двух двадцать семь дала пошлина с бортов; остальное — постой, клети, смола, верёвка и хлеб.

Шестьдесят две — против сорока одной при Гуннаре и восьми в тот год, когда были сами.

И это — отдав Рёрику пятую с борта и четвёртую с волока.

Позвизд, услышав число, засмеялся и заплакал, потому что был пьяный и старый.

Некрас вернулся в конце того лета, ровно через год, как условились. Он вырос на полголовы, отпустил волосы, как у Асгаутовых, и научился ругаться на четырёх языках, и первое, что он сказал матери, было не «здравствуй», а «у нас на бортах сушат рыбу не так».

— У нас, — повторил Будигост.

— У них, — сказал Некрас и покраснел.

* * *

Человека к весам Рёрик поставил на третью зиму.

Сделано это было очень просто. Он пришёл на пристань утром, когда взвешивали пошлину с двух бортов, постоял, посмотрел и сказал:

— Пусть мой стоит рядом.

— Зачем?

— Чтобы считать мою пятую.

— Твою пятую считаем мы и отдаём тебе.

— Считаете вы, — согласился Рёрик. — А получаю я. Пусть мой видит, из чего.

Это было так разумно, что Будигост не нашёл, что ответить, и человек встал рядом.

Звали его Торд. Он был немолодой, тихий, и в первый месяц действительно только смотрел. На второй он стал говорить: «Это не сорок, это тридцать восемь», — и был прав, потому что в сороке всегда тридцать восемь или тридцать девять, так делали всегда, и все это знали, и никто никогда не считал вслух.

К весне пошлину стали брать с настоящего числа.

Будигост посчитал, сколько на этом теряет двор, и вышло немного: гривны три за зиму. Он сказал себе, что три гривны — не разговор.

Потом Торд стал приходить и к весам чуди, где вешали серебро при обмене на бусы. Вейко пришёл жаловаться.

— Он не берёт, — сказал Вейко. — Он смотрит.

— Ну и пусть смотрит.

— Ты не понял. — Вейко сел и стал говорить медленно, как всегда, когда говорил важное. — Он смотрит и запоминает, сколько у меня прошло. А раз он знает, сколько у меня прошло, то в другой раз он скажет: с этого тоже пятая. И я не смогу сказать «у меня меньше», потому что он знает.

— С бусин ряда нет.

— Ряда нет, — сказал Вейко. — А счёт есть.

Спор был весной, после ледохода, и был он не о бусах.

Рёрик пришёл к Творимиру сам, что делал редко, сел и сказал:

— Мне нужна пятая с того, что вы берёте зимой с веси.

— В ряду этого нет, — сказал Творимир.

— В ряду сказано: я держу от Невы до порогов.

— Весь не на Волхове. Весь на Ояти и дальше.

— А кто вам дал прошлой зимой сорок человек, чтобы дойти до Ояти? — спросил Рёрик.

— Мы отдали половину взятого, как уговорено.

— За людей. — Рёрик кивнул. — Я не о людях. Я о том, почему весь вообще платит. Весь платит потому, что знает: за вами стою я. Пять лет назад она не платила и смеялась. Я эту тишину сделал. Я и беру за неё.

— Это не по ряду.

— Тогда сделаем новый ряд, — сказал Рёрик спокойно. — Старый я не рву. Я предлагаю прибавить.

— А если мы не хотим прибавлять?

— Тогда не прибавляем, — сказал Рёрик, встал и ушёл.

И ничего не случилось. Ни в тот месяц, ни в следующий. Только осенью, когда собрались на весь, оказалось, что у Рёрика все люди заняты и дать сорок он никак не может, а дать может двенадцать, и весь тою зимой дала половину против прошлого, и на Ояти убили двоих из Держикова двора. Держик вернулся без двух людей и на весеннем сходе первым сказал: «Платить надо».